Эмбрис: В объятиях врага.

Глава 1. Песня угасающего солнца

Воздух над долинами Игниса был густым, сладким и горьким одновременно — как прах, смешанный с лепестками увядших цветов. Элиана плыла в этом воздухе, и каждое взмахивание ее золотых, перепончатых крыльев поднимало с земли вихри серебристо-серого пепла. Он оседал на ее блестящей, теплой чешуе, приглушая ее природное сияние, и она чувствовала его мертвую тяжесть в самой сердцевине костей.

Она летела низко, почти касаясь брюхом иссохших вершин горного можжевельника. Когда-то эта долина, носившая имя Серебряного Взмаха, кишела жизнью. Воздух звенел от стрекотушки горных сурков, а земля дышала ароматом ползучих цветов, чьи бирюзовые лепестки раскрывались навстречу солнцу, пьющему их нектар. Теперь же под ней лежал ландшафт, похожий на гигантскую, покрытую трещинами кожу. Речушки, некогда спешившие с ледников, были лишь бледными, заиленными шрамами. Камни, отполированные веками ветра и воды, выглядели обожженными, потрескавшимися изнутри.

«Пепельное Увядание». Болезнь без имени, невидимый червь, точивший корни мира. Элиана чувствовала его холодную лапу не в легких — драконьи легкие были слишком могучи для этого, — а в более тонкой, глубокой субстанции: в своей связи с землей. Эта связь, обычно струящаяся по ее жилам тихим, мощным теплом, сейчас была похожа на обрывки оборванной паутины. Она посылала вниз, в иссохшую почву, тончайшую нить своей магии — импульс жизни, вопрос, призыв. В ответ приходила лишь смутная, усталая вибрация, похожая на предсмертный вздох.

Внезапно острое жжение скользнуло по ее левому крылу, словно кто-то провел по нему раскаленной проволокой. Элиана вздрогнула и, описав в воздухе неровную дугу, тяжело приземлилась на скалистый выступ, нависавший над мертвой долиной. Когти из черного обсидиана впились в камень с глухим скрежетом. Она втянула крыло, стараясь рассмотреть повреждение. Между крупными, переливающимися на солнце чешуйками, похожими на пластины кованого золота, проступало странное пятно. Оно было не черным от ожога и не красным от крови. Оно было цвета пепла, сухое и шершавое, и будто медленно расползалось, пожирая здоровый блеск. Само по себе оно не болело. Болело то, что оно значило.

В памяти всплыл образ, яркий и безжалостный. Десять лет назад. Она, еще неопытная дракон-отроковица, и ее отец, Король-Солнце Игнион, в своей величественной форме пламенного медного дракона. Они парили над этим же местом, но тогда долина была изумрудным морем, а воздух дрожал от пения тысяч насекомых. Отец тогда испустил низкий, горловой звук, от которого затрепетали листья внизу. Из его пасти вырвался не огонь, а поток чистого, золотистого света. Он окутал долину, и каждая травинка, каждый камень будто вздохнули полной грудью, ответив ему собственным, сдержанным свечением. Это была не демонстрация силы, а разговор. Беседа короля с его землей. Элиана тогда чувствовала этот диалог каждой клеткой: это был гулкий, радостный аккорд, пронизывающий все мироздание.

Теперь же царила тишина. Глухая, всепоглощающая, звонкая в своей пустоте.

Гнев, горячий и стремительный, поднялся у нее в груди, грозя превратиться в клокочущий шар пламени в горловом мешке. Она сглотнула его. Огонь не исцелит эту рану. Огонь теперь часто оборачивался против них же: у драконов, пораженных Увяданием в последней стадии, пламя становилось блеклым, холодным, и они, случалось, сами задыхались в собственном, угасающем дыхании.

Элиана оттолкнулась от скалы, и снова тяжело взмыла в небо, набирая высоту, чтобы взять курс на Огненный Пик — зубчатую гору, где в высеченных прямо в скале залах располагался их двор. По мере приближения ее охватывало не привычное чувство дома, а гнетущее ожидание. Ей предстояло докладывать Совету Пяти Когтей. Рассказывать старейшинам, чьи чешуи уже покрылись блеклым известковым налетом, о том, что Серебряный Взмах окончательно мертв. Что болезнь движется к предгорьям Пика. Что они проигрывают.

Она снизилась над внешними террасами дворца, уже готовясь к изящному превращению в человеческий облик в клубах сияющей дымки, как вдруг ее зоркий драконий глаз уловил неестественную суету у главных ворот. Не размеренное движение стражей или слуг, а скопление. И чужой цвет.

Среди привычных красных, оранжевых и золотых знамен Игниса реяло одно-единственное, чужеродное и мрачное. Оно было из тяжелой, темной ткани, и на нем был вышит не символ, а холодная, геометричная фигура: стальной куб, сокрушающий стилизованное пламя. Знак дома Сталигард. Королей-драконоубийц. Железных людей с севера.

Ледяная волна, не имеющая ничего общего с жаром ее крови, пробежала по хребту Элианы. Визит послов Сталигарда был событием из ряда вон выходящим, почти немыслимым за последние полвека хрупкого, кинжального перемирия. Это не сулило ничего хорошего. Ни мира, ни честных переговоров. Люди из стали приходили только за одним — брать.

Отложив превращение, Элиана камнем рухнула на центральный двор, приземлившись с таким грохотом, что задрожали витражи в высоких арках. Стражники вскинули копья, но, узнав ее, замерли. Она проигнорировала их, ее взгляд был прикован к высокой, аскетичной фигуре в черно-серых одеждах, стоявшей на ступенях перед тронным залом. Посол. Его лицо было бледным и неподвижным, как маска, а глаза холодными, будто речные голыши. Он что-то говорил канцлеру, старому дракону в человечьем облике. Канцлер кивал, но его плечи были ссутулены, а в глазах читалась не просто настороженность, а что-то похожее на… поражение.

И тут дверь в личные покои короля с грохотом распахнулась. На пороге показалась фигура Игниона. Но это был не могущественный Король-Солнце из ее воспоминаний. Это был изможденный мужчина с седыми, спутанными волосами, в простом халате. Его лицо, обычно светящееся внутренним светом, было серым и осунувшимся. Он сделал шаг вперед, глядя на посла, его губы что-то пытались выговорить.

И не успел.

Приступ кашля согнал его пополам. Это был не человеческий кашель — он был низким, гортанным, рокочущим. Игнион судорожно схватился за грудь, и из его приоткрытого рта вырвался не звук, а густое облако. Оно было не дымом и не пламенем. Оно было пеплом. Мелким, сухим, мертвенно-серым пеплом, который оседал на ступенях, на его руках, на его седых волосах, словно снег забвения.