Эмпаты

Глава 1. Магия

— Да куда он только подевался! — огорченно-раздраженно приговаривала маленькая изящная эльфийка. На её прозрачных крыльях появились красноватые прожилки, выдавая сильное недовольство.

— Милая, пора бы уже привыкнуть. — Седовласый эльф равнодушно пожал плечами. На его лице не отражалось ни тени беспокойства, а в слове «милая» нежности было не больше, чем в звоне посуды, которая охала и стонала от резких движений взвинченной хозяйки.

— Гости вот-вот прибудут. Как можно опоздать на собственную помолвку!

Эльф благоразумно промолчал. По его мнению, супруга придавала слишком большое значение этому союзу, как и в принципе институту брака, но спорить с ней было опасно. Если ему, конечно, не хочется страдать от изжоги ближайшие несколько лет. О злопамятности его второй половины можно было слагать легенды…

Неловкую паузу прервал шмель, залетевший в открытое окно. Эльфийка испуганно вскрикнула, отчего насекомое шарахнулось в сторону и задело крылом шкаф с посудой. Бесценные бокалы из горного хрусталя жалобно звякнули.

Предотвращая неминуемые разрушения, хозяин дома плавно вскинул руку и направил в сторону шмеля искрящееся голубое облако. Фасеточные глаза остекленели, и незваный гость, повинуясь легким движениям пальцев, покинул помещение.

— Флора, тебе стоит меньше нервничать. Право, это даже хуже, чем опоздание сына. — Эльф стряхнул со своего роскошного бархатного камзола невидимые пылинки и удалился из кухни.

— Аметрин… спасибо! — тихо она сказала вслед мужу, но тот, кажется, не услышал. Флора вздохнула. Её супруг был равнодушен к похвалам и благодарностям. Как, впрочем, и ко всему остальному, для лесных эльфов было предметом гордости, а не недостатком. В такие моменты она остро чувствовала, что все чудачества сына — исключительно её наследие. Но признаться в этом она отказалась бы даже под пытками.

Она снова вздохнула. Прекрасные легкие крылышки постепенно стали совсем прозрачными, а их хозяйка зачерпнула щедрую горсть цветочной пыльцы и посыпала крохотные пирожные, которыми всегда так восхищались её гости. От прикосновений маленьких ручек пыльца засияла, придавая сладостям чрезвычайно изысканный вид.

***

Виновник дурного настроения матери расположился в кустах сирени. Соцветие, которое он выбрал, было настолько большим, что выдерживало его вес. Покачиваясь на легком ветру, он наслаждался прохладой и упругостью лепестков, восхитительным ароматом и теплом солнечных лучей на своём лице.

Его так разморило, что он не заметил, как к нему приближается огромная тень. И даже когда его накрыла плотная сеть сачка, он не испугался и не забился в панике, а лишь сложил аккуратно крылья, чтобы ненароком не повредились.

Поймавший его человек был слегка озадачен и, пересадив добычу в стеклянную банку, поднес её поближе к лицу, прикрыв горлышко ладонью. Всё ли в порядке с этим эльфом?

И замер, не в силах пошевелиться.

А крохотный эльф пристально рассматривал своего пленителя. От цепкого взгляда не ускользало ничего. Затаённые детские страхи, всё еще липкие и вонючие, хоть и забитые в самый дальний угол сознания. Обиды, большие и маленькие. Бардака добавляли осколки мечты, благо не слишком большой.

Во всем этом хламе было трудно ориентироваться, но он к такому привык.

О, вот же оно.

Крохотная вера в чудо. Робкая и полупрозрачная любовь к детям. Потускневшая и потрепанная — к супруге. Несколько простых радостей.

В принципе, достаточно.

Эльф вдруг исчез из банки. Появился среди того хаоса, который творился в голове у охотника, и принялся наводить порядок.

От его прикосновения заметно поизносившаяся супружеская любовь засияла. И к ней внезапно, откуда-то из-под обломков мечты, притянуло страсть и нежность. Отряхнув всё от пыли, эльф собрал осколки в кучу, огорченно отметив, что их уже не восстановишь.

Тогда он посыпал желтоватой пыльцой самые крупные, и они, пульсируя и меняя очертания, начали неохотно срастаться.

— Ну, на мечту всё еще не тянет, — критически осмотрел эльф свои усилия, — но на новую надежду уже похоже.

Наведя порядок в чувствах и желаниях, он побродил между стеллажей памяти. Без колебаний выбросил в Пустоту несколько черных, вонючих, застарелых сожалений и липких желеобразных разочарований. Легко пробежался пальцем по корешкам воспоминаний из детства и нечаянно уронил небольшой листок.

Со скромного рисунка на него смотрела обворожительная девушка. Молодая, задорная. Но в штрихах не было и намека на вожделение, это были очень давние воспоминания другого рода, что-то вроде сестры или…

Мамочки!

Поняв, что он забыл обо всём на свете и безнадежно опоздал, эльф спешно открыл портал в своё измерение и исчез, досадуя, что он пропустит свой любимый момент.

А охотник медленно приходил в себя. Посмотрел на облака и синее небо, вдохнул полной грудью аромат сирени. И заплакал.

В его душе пульсировало столько любви, забытой нежности, надежд на счастье и веры в будущее, что он просто не мог сдержаться.

Потом он встал на колени и помолился, уверенный, что всё, что он чувствует — благословение его Бога. И отправился домой, забыв и сачок, и банку у цветущего куста.

Глава 2. Тария

Влатко метнул нож, но дважды дал маху: не попал по крысе, а если бы и попал — ножик шлепнулся плашмя. Торопливо оглянувшись и убедившись, что свидетелей его позора нет, Влатко сел обратно на жесткую скамью.

«Дрянной ножик. Дрянная крыса, дрянная скамейка, и работа эта — дрянная. Какая разница, по какую ты сторону от решетки, если большую часть жизни всё равно торчать здесь, в холоде, сырости, в копании сотен крыс… Нет, не надо было мне соглашаться, ох, не надо…»

Будто в ответ на его внутренние сетования, в углу раздался сварливый писк крысиной драки. Свет масляной лампы туда не проникал, но и без этого Влатко хорошо мог представить всю мерзость этой картины: мыши и мелкие крысы не ввязывались в потасовки, дрались обычно откормленные, жирные особи, борясь за превосходство в стае. Таких боёв Влатко насмотрелся за последние дни предостаточно — наглые грызуны решали свои вопросы не только по ночам, в темных углах, но и прямо днем, устраивая разборки у всех на глазах. Порой распаляясь настолько, что визжащим мерзким клубком прокатывались практически по ногам.

«А всё гребаная гордость. Ну староват я уже в подмастерьях ходить… И что? У Антония я всегда был сыт, обут и одет, спал на чистой и сухой постели, а работал весь день в светлой мастерской, прямо у окна… Откуда мне было знать, что сидеть целыми днями в темноте так гадко?»

Влатко долго предавался унынию и корил себя и за ссору с мастером, и за то, что попросил протекции дядюшки и пошел в тюремщики…

«Работа как работа, — пожал тогда плечами дядюшка, — а через пару-тройку лет можешь подать ходатайство о переводе. Хоть в караульные, хоть в патрули… А хотя бы и в особого назначения! Служба есть служба. Надо где-то начать, зацепиться, а там уж и дело пойдёт… При короле никогда не останешься голодным, где бы ты ни трудился на его благо».

Во время этого разговора Влатко кивал и во всем соглашался с дядей. Однако теперь при мысли о том, что в этих подземельях придется провести не один год, живот сводило судорогой и всё время тянуло по малой нужде. Последнее — навряд ли от нервов. Скорей уж от вечно ледяного и мокрого пола…

Но вдруг все тягостные мысли разом вылетели из головы. Влатко вскочил на ноги, звякнув доспехами, и в ужасе начал озираться по сторонам.

Он уснул! Боги всемилостивые, уснул на службе!

Сердце колотилось, а ладони под перчатками стали липкими и противными. Влатко сильно тряхнул головой, но морок не рассеялся.

Кажется, он все-таки не спит. Но откуда тогда в его голове слышится музыка?

Влатко прошелся взад-вперед по коридору, стянул с себя одну перчатку и больно ущипнул руку, но ничего не помогало. Сладкая, обволакивающая, прекрасная песня не смолкала. Неуместная в подземелье, как куча навоза в бальном зале. Кому может прийти в голову петь в самом мерзком месте в мире? Да ещё и так красиво…

Через несколько минут Влатко оставил свой пост. Мысли о возможном наказании вяло плескались где-то на самом краешке сознания, заглушаемые непереносимым желанием найти источник звука.

Слова на незнакомом языке сливались в восхитительную мелодию. Но она раздавалась отовсюду и ниоткуда, и Влатко долго плутал в темных коридорах, напрочь позабыв, как в них ориентироваться. Наконец он нашел нужное направление.

Странно, ведь песня не становилась громче по мере приближения, но Влатко был твердо уверен, что идет правильно, ориентируясь не на слух, а на ощущения.

Спроси его, что именно он чувствовал, — и он бы затруднился с ответом. Как описать состояние, будто сотканное из разных фрагментов жизни? Умиротворение от объятий матери на ночь. Радость от первой стрелы, попавшей в цель. Азарт от галопа на резвой лошади по летнему полю и предвкушение первой женщины…

Когда Влатко добрался до нужной камеры, лицо его было мокрым от слёз. Он был готов стоять и слушать вечно, но пленница вдруг замолчала. Несколько секунд стражник смотрел на неё умоляющим взглядом, но воцарившуюся тишину нарушали теперь только звук падающих капель и извечная крысиная возня.

— Пожалуйста, — прокаркал Влатко, удивившись, насколько хриплым и чужим стал его собственный голос, — спой ещё…

Девушка внимательно посмотрела ему прямо в глаза. Она ничего не сказала, но и так всё было понятно.

«Как же я могу петь в таком гадком месте? Неужели ты не понимаешь, как это тяжело? Мои песни — не для неволи. Да тебе и самому не хочется здесь быть, ты тоже в клетке. Пойдем наружу. Под ярким солнцем я спою тебе снова, а легкий ветер подхватит мой голос. Мы живем, чтобы быть счастливыми. Зачем противиться этому? Зачем придумывать тюрьмы и подземелья? Счастье — это так просто. Идём со мной, я научу тебя…»

Влатко чуть не взвыл, когда понял, что у него нет нужного ключа и он не может открыть дверь. Он в ярости саданул кулаком по дубовым доскам возле замка, а затем вцепился в прутья решетки и неистово их затряс.

«Только я могу дать тебе настоящее счастье, — говорил взгляд девушки, — что ты готов сделать ради этого?»

— Влатко!

Грубый голос резанул слух. Влатко оторвал руки от решетки и прижал их к голове. Нет, нет, он не хочет больше слышать ничего, кроме прекрасной песни!

Увесистая пощечина смогла рассеять морок. Влатко с трудом сфокусировался на двух мужчинах в форме.