Эрен. Ублюдочный прокурор

1 глава

На хороших девочках плохие парни всегда выезжают. От этой мысли мне горько и становится себя жалко. Чувствую, как глаза наполняются предательскими слезами. Волосы скрывают мое лицо — мой жалкий щит.

— Только без слез! — резко бросает Ратмир, морщась, будто от вида чего-то липкого и противного. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, будто прожигает кожу. — Твое дело не хитрое.

Смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Они мелко дрожат. Облизываю сухие губы и кусаю их, ощущая во рту металлический привкус крови. Ком в горле мешает нормально дышать, чувствую тяжесть на сердце. Состояние — умереть здесь и сейчас. Я в ужасе от происходящего и от того, на что меня подталкивает сводный брат.

— Я не могу... — выдавливаю себя сиплым голосом умирающего человека, однако, само это слово звучит как вопль беспомощности. — Не могу.

— А ты смоги! — рявкает он.

Кулак обрушивается на стол с таким грохотом, что вздрагиваю вместе со стенами этого дома. Я съеживаюсь, вжимаюсь в спинку стула, пытаясь стать меньше, незаметнее. Меня охватывает неконтролируемая дрожь — тело выдает животный страх, который я так ненавижу. Я дико боюсь Ратмира. Его мрачный взгляд, обещающий мне ад на земле. Этот страх старый, въевшийся, знакомый до тошноты.

— В противном случае… — он тянет паузу, наслаждаясь моим состоянием. Ему нравится видеть меня слабой и беззащитной, как ломает меня.

Его холодные глаза не отрываются от меня. Я опускаю голову еще ниже, зажмуриваюсь так, что перед глазами вспыхивают искры. Ни одной. Ни одной слезинки ему. Внутри все рвется на части: ужас, стыд, отвращение. Если так подумать... выбора у меня нет. А когда нет выбора — исчезает и страх его потерять. Что он может сделать со мной? Уничтожить? Так я уже уничтожена. Обесчестить? Так я уже грязь в его глазах.

Я вскидываю голову. Резко. Неожиданно даже для себя. Взгляд больше не опускаю в пол.

Ратмир замирает на мгновение, потом медленно склоняет голову набок, прищуривается. Он наблюдает, как ученый за мышкой, которая вдруг перестала биться в конвульсиях. Во рту пересыхает. Меня порывает накричать, выплюнуть все, что о нем думаю, но слова застревают в горле, колючим, невысказанным комом. Я просто смотрю. Молчу.

— Сегодня в десять в клубе «Тайфун», — его голос звучит уже иначе, не только угрожающе, но и с ноткой азарта. Он видит, что я слушаю, не отворачиваюсь. — Рядом отель. Номер на твое имя уже ждет.

Он делает паузу, встает, обходит стол. Его тень накрывает меня. Я не отвожу глаз. Мы смотрим друг на друга, как охотник на добычу. И я не охотник. Ратмир давно неровно ко мне дышит. Наверное, с тех самых пор, как у меня выросла грудь, округлились бедра. А ведь при первой встрече, когда мне было тринадцать, фыркнул и посмотрел, как на недоразумение, случайно занесенное в его дом.

— Осталось совсем ничего, сестренка, — он тянет слова, плотоядно улыбаясь. Его взгляд, словно грязные пальцы, медленно скользит вниз, останавливаясь на вырезе моего свитера.

— Соблазнить. Тебе даже трахаться с ним не придется. Просто... создай видимость.

Его рука тянется, словно хочет поправить мою прядь волос. Срабатывает рефлекс. Я резко, почти машинально прикрываюсь руками, скрещиваю их на груди. Не плачу крокодильными слезами. Не умоляю передумать. Я понимаю, почему он так поступает. Ради отца Ратмир пойдет на многое. Даже подложит сводную сестру под прокурора, если нужно. Видимо нужно.

— С чего ты взял, что это вообще сработает? — мой голос дрожит, но я держусь. — А если он счастливо женат? Если он вообще не смотрит на молодых девушек?

— Ты просто не знаешь, о ком идет речь, — хмуро отвечает Ратмир, что-то ища в своем мобильнике. Он кладет его передо мной, будто сбрасывает на стол раскаленный уголек.

На экране — мужчина.

Не фотография. Обвинительный акт.

Черные волосы, отброшенные назад со лба властным движением. Небрежность? Нет. Вызов. Лицо высечено из гранита: острые скулы, жесткая линия подбородка, идеально гладкая кожа. Он выглядит так, будто никогда не знал ни одной слабости. Ни усмешки, ни усталости.

Но глаза...

Я замираю. Все мое нутро сжимается в ледяной ком.

Глаза — две черные пропасти. В них нет ни капли света, только холодная, всевидящая глубина. Они не смотрят, они зондируют. Пробивают экран и впиваются прямо в меня. В них читается не злость, а нечто худшее — абсолютная, безжалостная несгибаемость. Это взгляд человека, который ломает судьбы. Который видит насквозь. И от этого пронизывающего взгляда по спине бегут мурашки. Страх? Да. Но что-то еще... щемящее, запретное любопытство. Притяжение к самой бездне. Он не из тех, кого можно соблазнить. Можно только... попытаться выжить.

— Я не уверена, что у меня получится, — вскидываю на Ратмира глаза, и в них, надеюсь, он видит не страх, а настоящую, холодную правду. — Я точно не смогу.

— Я понимаю, — брат усмехается, забирая мобильник. Зловещее спокойствие в его голосе страшнее крика. — Я кое с кем договорился, нам помогут. Твоя задача — прийти в клуб и сесть за его столик, потом вытащить его танцевать. Все. Он должен выпить свой напиток, и после вы отправляетесь в отель. Дальше — дело техники.

Слова «напиток» и «дело техники» приводят меня в ужас, но я стараюсь его не показывать. Значит, подсыпать что-то. Значит, это уже не просто подлость, это преступление. Настоящее. От мысли, что если меня схватят, я будут первая подозреваемая.

— Ратмир… — мое дыхание сбивается. Это уже не имя, а хриплый стон, последняя попытка достучаться.

— Это единственный шанс. — Он наклоняется ко мне, и от его дыхания, пахнущего сигаретами и чем-то кислым, меня мутит. — Если все пойдет не по плану, этот прокурор закопает нашу семью и еще втопчет сам сверху. Усекла?

1.1

Он щелкает меня по носу — жест омерзительный, детский, унизительный до слез. И отходит, бросая на прощание:

— Готовься к вечеру. Приведи себя в порядок, нарядом обеспечу.

Дверь за ним закрывается негромко, но этот щелчок замка звучит для меня так, будто захлопнулась дверь тюрьмы. Ловушка захлопнулась.

Я продолжаю сидеть на стуле, соображая, что мне делать. Я не хочу оказаться преступницей. Куда бежать? Мысль крутится в голове, как бешеная белка в колесе, и натыкается на одни и те же стены.

Денег нет. Совсем. Последние крошки контролирует Ратмир. Друзей нет. Это осознание жалит особенно горько. Школьные подруги... их лица расплываются в памяти, как старые фотографии под дождем. Умные растворились в столицах, остальные погрузились в свои миры: учеба, семья, первые дети. Я для них — призрак из прошлого, девочка с грустными глазами, о которой давно не вспоминали. Родных нет. Только отчим за решеткой и призрак матери, которая умерла три года назад.

Я медленно обвожу взглядом кухню. Эти стены, которые пять лет назад казались спасением, теперь давят. Окно? Оно выходит в глухой двор. Даже крик отсюда никто не услышит.

Бежать некуда. Фраза обретает физический вес, давит на грудь, вытесняя воздух. Я обхватываю себя руками, но они ледяные и не дают тепла. Остается только одна дверь — та, что ведет сегодня вечером в клуб «Тайфун». Встречу с человеком, чьи глаза видели крах таких, как я. И в пропасть, которую для меня вырыл брат.

Встаю. Ноги не мои, чужие, отказывающиеся слушаться. Плетусь до своей комнаты. Каждый шаг дается с трудом. Смотрю на часы. Цифры горят зеленоватым, ядовитым светом. До десяти всего три часа. Три часа. Сто восемьдесят минут. Один миг и целая вечность одновременно. Это время, чтобы придумать чудо. Или чтобы смириться. Добровольно подняться на эшафот и самой подставить шею под топор.

Падаю на кровать лицом в подушку. И тут прорывает. Сначала тихо, а потом накатывает волной, срываясь с тихих всхлипов в беззвучный, надрывный вой. Тело содрогается в конвульсиях рыданий. Я задыхаюсь от собственных слез. Я рыдаю на несправедливость судьбы, на эту жизнь-ловушку, на свою слабость. Не хочу быть разменной монетой. Мысль бьется в висках, четкая и бесполезная, как крик в вакууме.

А что, если просто... закончить? Мысль приходит не как порыв, а как логичный, чудовищно спокойный вывод. Если все пути ведут в ад, можно просто не идти.

Представляю, как вскрываю вены в ванной. Теплая вода, алые струйки, постепенно темнеющие... Но вместе с картинкой приходит и физический спазм, тошнотворный ужас. Мне страшно. Страшно ощутить боль, страшно от вида собственной крови, страшно не успеть передумать в последний миг. А что если повеситься? Даже мысленный образ петли, давящей на горло, заставляет меня рефлекторно хвататься за шею, судорожно глотая воздух.

Нет. Я слишком труслива даже для этого. Свести счеты с жизнью — это тоже поступок. А я не способна ни на какой поступок. Я — тряпка. Пустое место, о которое все вытирают ноги.

Слезы постепенно иссякают, оставляя после себя лишь опустошенную, болезненную пустоту под ребрами и пелену мокрого отчаяния на лице. Я лежу и смотрю в потолок. Три часа тикают где-то внутри, отсчитывая время до того, как мне придется встать и надеть маску соблазнительницы. Добровольно. Потому что даже на смерть у меня не хватило духа.

Прихожу в себя через час. Голова тяжелая, будто налита свинцом. Соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Стараюсь не думать, для чего я это делаю. Вода горячая, почти обжигающая, но я ничего не чувствую. Намыливаю тело, сбриваю волоски на ногах. Все движения механические, точные, как у автомата. Выхожу из ванной, закутанная в большое, грубое махровое полотенце. Открыв дверь комнаты, вздрагиваю.

На моей кровати сидит Ратмир. Рядом с ним лежит платье. При моем появлении он отрывается от телефона. И зависает. Я вижу, как вспыхивают его глаза. Это не просто похоть. Это право собственника. Его взгляд, будто грязные пальцы, ползет по мокрым волосам, скользит по краю полотенца на груди, впивается в голые колени. Мысленно он уже сдирает с меня эту ткань, нагибает и берет то, что, как он считает, ему принадлежит.

— Я тут платье принес, — хрипит он.

Его голос низкий и противный. Он незаметно, но нарочито проводит ладонью по паху, поправляя брюки. Я резко отвожу глаза в сторону, чувствуя, как от стыда и гнева горят не только уши, а все лицо. Слышу, как он встает. К удивлению, ничего не говорит. Просто выходит, притворив дверь. Эта тишина после него хуже любых слов.

Иду к комоду. У меня нет «того самого» белья. Нет кружевных трусиков и лифчиков, которые все прикрывают и ничего не скрывают. Оно мне не нужно. В моей жизни нет места для такой лживой красоты. Беру единственный приличный комплект — бесшовный, телесного цвета. Оно должно сделать меня невидимой. Ирония горька до тошноты.

Поворачиваюсь к кровати. Разглядываю платье и борюсь с желание его скомкать и выкинуть, к чертовой матери. Оно лежит, как сброшенная шкура какого-то хищного, роскошного зверя. Атлас. Не просто дорогой, а тяжелый, плотный, с холодным, жидким блеском. Он не просто переливается, он поглощает свет из комнаты. Я так и вижу, как оно будет смотреться на мне в клубе. Будет переливаться ослепительными бликами на каждом изгибе. Я не знаю и не хочу знать, откуда Ратмир его достал. Украл? Взял у какой-нибудь своей «девочки»? Купил на деньги отца? Мысли осколочные, ядовитые.

Надеваю. Ткань шипит, скользя по коже, холодная и чуждая. Застегиваю молнию на спине — тонкую, коварную. Она идет от самой поясницы до лопаток, оставляя голой всю спину. Целую плоскость голой, уязвимой кожи. Я встаю перед зеркалом.

Отражение чужое. Вырез-лодочка — не пикантный, а хирургически точный. Он открывает не только ключицы, а будто всю костную основу груди, делая каждый вдох слишком заметным. Талию перехватывает узкий поясок из той же ткани — не украшение, а ярлык, подчеркивающий товар. Юбка, чуть выше колен, обтягивает бедра, а при ходьбе обещает показать высокий боковой разрез, который я только что обнаружила. Он скрыт, но я знаю, что он есть. Это не платье. Это ловушка в ткани.

2 глава

— Не сглупи, — говорит Ратмир, но это не просьба, а команда, брошенная сквозь зубы. Он не отрывает от меня взгляда, сканируя лицо, пытаясь увидеть в нем малейшую трещину, признак бунта. Его глаза — два щупальца, холодные и цепкие.

Я механически киваю, словно заводная кукла. Язык прилип к нёбу, губы сухие, будто обветренные. Я облизываю их — нервный, жадный жест. Передо мной пылает неоном вход в «Тайфун». Ослепительный, кричащий, он не манит, а угрожает. Сюда приходят те, кому нечего терять, или те, кто может позволить себе потерять всё. Администрация, говорят, работает на все сто. Это значит, что крик отсюда не услышит никто. Что случится в этих стенах, навсегда останется в них. Все заглушит громкая музыка и затопчет человеческое равнодушие.

В горле комок. Каждый мускул напряжен до дрожи, которую я еле сдерживаю. Охранник. Мой последний невольный спаситель. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий.

— Ты уверен, что меня пропустят? — голос звучит хрипло, чужим. Я смотрю на Ратмира, и в этом взгляде — тлеющая искра последней, безумной надежды.

Но Ратмир лишь усмехается. Усмешка кривая, торжествующая. Он медленно, с театральной небрежностью, достает из внутреннего кармана пиджака плоский черный конверт. Без единой надписи. Протягивает его мне, и его пальцы на мгновение задерживаются на моих, вызывая волну тошноты.

Я открываю конверт. Внутри лежит не просто бумажка — лежит приговор. Тяжелая, глянцевая карта с тиснением. Вип-зал. Моё имя, напечатанное ровным, безличным шрифтом.

Всё. Надежда гаснет. Он не просто достал приглашение. Он вписал меня в список. В список девушек на подхвате, которых пускают к «шишкам», чтобы те развлекались вдали от чужих глаз. Я не гостья. Я — предоставленная услуга, часть интерьера, живой декор, который можно трогать. Конверт выскальзывает из онемевших пальцев. Ратмир ловит его на лету, не сводя с меня глаз.

— Всё в порядке, сестрёнка, — говорит он, и в его голосе медовая, ядовитая сладость. — Тебя ждут. Не задерживай.

Он не толкает меня в спину, не выпихивает из машины. Ему не нужно. Его взгляд, полный ожидания и похоти, — это и есть пинок. Я открываю дверь и выхожу. Ноги ватные, но иду к входу, где стоит толпа в ожидании и стоит охрана, пропуская или отсекая людей.

Сказать, что я едва дышу — ничего не сказать. Воздух густой, каждый вдох дается с усилием, грудную клетку сжимает стальной обруч. Каким чудом мои ноги, едва сгибающие, несут к зданию. Лестница перед входом кажется Эверестом.

Протягиваю конверт-приглашение. Пальцы ледяные, бумажка хрустит, звук неестественно громкий. А сзади, сквозь ткань платья, я кожей чувствую взгляд Ратмира. Он не просто смотрит. Он сверлит мне спину прожигающим взглядом, выжидает, оценивает свой товар на входе в клетку. Этот взгляд тяжелее любого прикосновения.

Охранник берет карточку. Поднимает на меня прищуренный, невидящий взгляд — стандартная проверка. И вот тут, в эту долю секунды, во мне вспыхивает дикая, безумная надежда. Я почти физически ощущаю, как могла бы развернуться и побежать, как воздух ворвался бы в легкие, как забилось бы сердце от спасения, а не от страха. Я ликую внутри, уже предвкушая провал всего плана.

— Проходите.

Слово. Безразличное, пустое. Вся моя ликующая надежда ломается с тихим хрустом, рассыпается в прах где-то под ребрами. Вместо облегчения — вакуум. Полная, оглушающая тишина отчаяния.

Мне открывают дверь. Я смотрю внутрь, и меня охватывает содрогание. Это портал в другую реальность, где кончаются «нет» и начинается «должна». Через силу, будто против мощного течения, я переступаю порог. Дверь закрывается за спиной с глухим, конечным щелчком. Звук тюремной камеры. Весь внешний мир, вся возможность сбежать — отрезаны. Жгучее желание обернуться, биться в эту дверь кулаками, сильнее инстинкта самосохранения. Но я не двигаюсь. Стою, парализованная предстоящим.

Ко мне подходит администратор. Его лицо — вежливая маска. Он вопросительно смотрит. Я молча, словно во сне, протягиваю ему приглашение, этот пропуск в ад. Он кивает, без тени эмоций, и жестом указывает вглубь зала. И я делаю шаг. За ним. Каждый шаг дается как подъем с тяжестью на плечах. Ноги тяжелые, будто из чугуна, пол будто качается. Я не иду — меня ведут на эшафот. И с каждым метром стены этого роскошного склепа смыкаются теснее, музыка бьет в виски, а мое отражение в темных зеркалах мелькает чужим, разодетым призраком.

В VIP-зале играет тихая музыка. Прислушиваюсь, кажется что-то классическое. Пытаюсь, на слух определить какое произведение играют, но мне этого не удается. Медленно подхожу к бару, сажусь на высокий барный стул обитый бархатом. Мельком оглядываюсь, стараясь не показывать свою нервозность. Люди здесь не пляшут. Не бьются в конвульсиях. Все чинно и благородно. Девушки сидят с мужчинами, пьют что-то в высоких бокалах, столы ломятся от разных тарелок с закусками. Пытаюсь найти мужчину, которого мне показывал Ратмир. Но похожих нет. Чему я рада. Возможно, мой братец просчитался. Или у прокурора изменились планы.

— Что будете? — почти не глядя на меня, спрашивает бармен.

Я цепляюсь взглядом за ряды бутылок, как за якоря. Мозг, оцепеневший от страха, выдает единственную логичную команду.

— Тоник. С лаймом. Без джина.

Бармен на долю секунды скользит по мне оценивающим взглядом. Девушка в дорогом платье заказывает безалкогольное — это странно. Он кивает. Через минуту он ставит передо мной высокий бокал. Пузырьки поднимаются со дна, веселые и беззаботные. Я хватаю его, впиваясь пальцами в холодное, мокрое стекло. Эта ледяная влага — единственное, что кажется сейчас реальным. Я делаю крошечный, церемонный глоток. Горько. Очень горько. Совсем как во рту от одного понимания, куда и зачем я пришла.

И в этот миг атмосфера в зале меняется. Не просто шорох и гул. Это изменение давления, как перед грозой. Музыка звучит, но ее будто приглушает плотная, тихая волна внимания, катящаяся от входа. За моей спиной разом стихают голоса. Слышны приглушенные восклицания, скрип поворачивающихся людей на стульях.

2.1

Внутри у меня все рушится. Мысль, которую я боялась допустить, пронзает мозг, как раскаленный гвоздь: Заставить этого человека сделать то, что я хочу? Я не могу. Я не просто не могу. Я — мушка на лобовом стекле его «Мерседеса».

Мое сердце, до этого тихо колотившееся в груди, начинает биться с такой силой, что звон отдается в висках. Я инстинктивно отшатываюсь от стойки, сжимаю бокал так, что стекло трещит. Пальцы белеют. Бежать. Нужно бежать прямо сейчас. Но мои ноги будто врастают в пол. Его взгляд уже скользнул дальше, но ощущение, будто я осталась под прицелом, не исчезает. Он находит свой столик в VIP-зоне. Ему уже подносят виски. Он что-то говорит своему спутнику, и тот бросает взгляд в мою сторону.

Он меня заметил.

Эта мысль — не триумф, а удар под дых. Я должна радоваться, но вместо этого во рту пересыхает, а сердце колотится, словно хочет выскочить через горло. Панически озираюсь, ища хоть одну щель, лазейку, куда можно было бы провалиться. Отхлебываю тоника большим глотком — ледяная горечь не проясняет мысли, а лишь обжигает изнутри. План Ратмира — не просто глупость. Это самоубийство с его подачи. И я согласилась на него.

Рядом со мной останавливается тень. Мужчина в безупречном костюме, с пустым, профессиональным взглядом. Я вздрагиваю и сжимаю бокал, готовая, что он схватит меня за локоть и выдворит как мошенницу. Но он лишь вежливо, почти незаметно кивает.

— Вас просят пройти.

Вопросы «кто? зачем?» застревают в горле комом. Я не дура. Я — загнанный зверь, которого ведут в клетку. Просто киваю, отрываюсь от стойки. Ноги не слушаются, первые шаги даются с трудом, будто я иду по краю пропасти. Я молюсь лишь об одном: не упасть. Не выронить этот дурацкий бокал. Не запнуться о собственные ноги. Все внутренности скручены в тугой, болезненный узел. Подкатывает тошнота, кислая и жгучая.

VIP-зона — это другой мир. Здесь не просто тише. Здесь давит тишина, пропитанная дорогим парфюмом и властью. Музыка — далекий, приглушенный гул, как шум океана за толстым стеклом. Воздух густой, его трудно вдыхать.

И он встает.

Это движение плавное, без усилий заставляет мое сердце сделать сальто. Он выше. На голову. Мне приходится запрокинуть голову, и это мгновенно ставит меня в позицию подчинения, щенка, смотрящего на хозяина. И тогда я встречаюсь с его взглядом.

Мурашки бегут по коже волной, от затылка до пят. Это не просто взгляд. Это рентген. Он смотрит так, будто уже прочитал первую страницу моего дела и нашел там противоречия. Будто видит не платье, а дрожь под ним.

— Садитесь.

Его голос. Низкий. Негромкий, но такой плотный, что заглушает музыку. Мне приходится инстинктивно наклониться, поймать звук. В нем нет ни тепла, ни интереса. Таким голосом зачитывают приговор. Оглашают статьи. От таких слов не отмоешься.

Я падаю на стул, а не сажусь. Другая на моем месте вальяжно закинула бы ногу на ногу, томно облокотившись. А я, как на экзамене, которого не готовила. Руки сложены на коленях, ладони мокрые. Спина неестественно прямая. Стараюсь выглядеть уверенной, но знаю — это жалкая пародия. Мои глаза, предательски мечутся: бар, темное окно, его спутник, снова бар. Смотреть ему в глаза — все равно что признаться. Признаться в обмане, в страхе, в том, что я тут пешка в чужой игре, которую он, наверное, уже раскусил.

Чувствую, как дрожь, которую я сдерживала, начинает пробиваться сквозь мышцы ног. Надеюсь, он не видит, как трясется складка на моем платье. Внутри паника. Я боюсь рот открыть, голос подать. Мне кажется, если издам хоть звук, все рухнет. Меня казнят без права оправдаться.

— Вы, кажется, не в ту дверь зашли, — насмешливо, словно констатируя погодные условия, говорит прокурор. Он берёт свой стакан, и лёд звенит, как предостережение. — Да и время для детских игр давно прошло.

— Что? — слово вырывается у меня само, голос выше, тоньше, чем я хотела. Вскидываю глаза и мгновенно проваливаюсь. Его взгляд — не омут, а ледяная скважина. В ней тонешь не с борьбой, а с четким пониманием собственной ничтожности.

— Говорю, вам стоит уйти отсюда, пока это возможно, — он отхлёбывает виски, не сводя с меня глаз, и его раздражение висит в воздухе, осязаемое, как запах дыма.

— Почему? — я машинально склоняю голову набок, и в ту же секунду ненавижу себя. Вопрос глупый, детский, он выдаёт всю мою растерянность. Его тёмные брови ползут вверх. В этом взгляде окончательный вердикт: «Дурочка». Жар стыда заливает мне лицо и шею.

Ему не даёт ответить подошедший мужчина. Тот наклоняется, закрывая его от меня, и что-то шепчет. Я вижу, как взгляд прокурора меняется. Снисхождение и раздражение сменяются жёсткой сосредоточенностью. Он мгновенно стирает меня из своего поля зрения, как ненужную деталь. Встаёт так резко, что стул скрипит, и уходит, даже не кивнув.

Я остаюсь сидеть, парализованная. И в этот миг к столу крадётся официант. Не идёт — крадётся. Его глаза бегают, он неестественно сутулится. Я замираю, не понимая, что происходит, пока он воровато не достаёт из кармана маленький прозрачный пакетик. Моё дыхание перехватывает.

Время замедляется. Я вижу, как он опрокидывает пакетик над бокалом с виски. Как белый порошок оседает на лёд и тут же начинает растворяться, превращаясь в мутную плёнку, а потом исчезая без следа. Всё это занимает три секунды. Три секунды, за которые я должна была крикнуть, схватить его за руку, опрокинуть бокал.

Но я не двигаюсь. Страх вбивает меня в кресло. Страх Ратмира, страх этого места, страх стать помехой в уже запущенном механизме. Я только смотрю, широко раскрыв глаза, с ощущением, что падаю в пропасть, а мое тело окаменело, и я не могу даже закричать.

Официант исчезает так же внезапно, как и появился. А на пороге уже вижу возвращающегося прокурора. Он идёт уверенно, но на лице лёгкая тень задумчивости. Увидев меня, он на мгновение останавливается, его взгляд снова становится оценивающим, будто он пытается вспомнить, кто я и почему всё ещё тут. А потом он садится. Берёт свой стакан. Я открываю рот. Горло сжато спазмом, но звук уже рвётся наружу.

3 глава

Я не знаю, что официант подсыпал в стакан, но эффект… ломает его. Словно вырвали предохранитель.

Ровно через полчаса прокурор вдруг замирает. Не просто останавливается. Каменеет. Будто прислушивается к какому-то чудовищному гулу внутри своего черепа. Потом его взгляд, тот самый, ледяной сканер, мутнеет. Наливается густым, животным жаром. Он упирается в меня. Не смотрит — выжигает. Будто я не человек, а единственная соломинка в захлестывающем его урагане.

— Ты, — хрипло вырывается у него. Это не имя, не обращение. Это хрип раненого зверя. — Идём.

Мир схлопывается до размеров этого слова. Это не приказ. Это приговор. Весь воздух вырывает из моих лёгких одним махом. Внутри взрывающаяся паника, белая и беззвучная. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула, но он уже впивается пальцами в моё запястье. Его хватка раскалённые стальные клещи. Боль пронзает до кости, и я знаю — завтра здесь будут синяки. Он дёргает так резко, что суставы мои хрустят, а я соскальзываю со стула, едва не опрокидывая стол.

Он идёт. Не идёт, а проходит, словно бульдозер через хлипкие баррикады. Толпа перед ним расступается, заглатывая удивлённые возгласы. Я спотыкаюсь, мои каблуки скользят по полу, ноги заплетаются в подоле этого дурацкого платья. Он тащит меня, как неодушевлённый груз. Я лечу за ним, и отчаянное «нет» бьётся в моём горле, но не может пробиться наружу, только беззвучный стон. Музыка, свет, мелькающие лица — всё это превращается во что-то абстрактное. Моё сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах.

Охранники у входа лишь переглядываются. Их лица каменные маски безразличия. Администратор в лобби отеля, молодая девушка, бросает на нас один быстрый, почти испуганный взгляд и тут же отводит глаза. Её пальцы лихорадочно роются под стойкой, и она, не глядя, протягивает ему ключ-карту. Без слов. Без вопросов. Как будто так и надо. Как будто этот спектакль с принудительным уводом разыгрывается здесь каждую ночь.

Меня ведут, и у меня нет ни голоса, ни силы, ни права сказать «стоп». Он в каком-то своём, химическом, зверином мире. И мне страшно.

Подходим к двери номера. Он прикладывает карту-ключ. Щелчок замка за спиной звучит громче любого хлопка. Это не просто звук — это финальный засов, опускающийся между мной и миром. Мою руку отпускают, и на секунду в запястье вспыхивает ледяная, онемевшая боль от его хватки. Я машинально растираю кожу, глотая воздух, который в этой пустой прихожей кажется спёртым и мёртвым.

Он оборачивается. Его движения нерезкие, но в них звериная, сконцентрированная целеустремлённость. Он не сводит с меня глаз, пока его пальцы, большие, сильные, впиваются в узел галстука. Не развязывают, а рвут его, сдирая с шеи и бросая на пол. Шёлк падает беззвучно. Его глаза в полумраке номера горят первобытным огнем. Дикий, лишённый мысли, чисто инстинктивный блеск. Это взгляд хищника, который загнал жертву в тупик и теперь наслаждается её дрожью.

Я делаю шаг назад. «Беги» — кричит каждый нерв, каждая клетка, сжимаясь в спазме от ужаса. Но спина уже упирается в стену. Бежать некуда. И он не идёт. Он срывается с места.

Одним взрывным, пружинистым движением, он преодолевает расстояние. Это не прыжок — это бросок. Я не успеваю вскрикнуть, поднять руки, сгруппироваться. Моя спина со всей силы впечатывается в стену. Удар отдаётся звоном в затылке, а из лёгких с хрипом вышибает весь воздух. Мир на секунду уплывает в чёрные точки.

Прежде чем я успеваю вдохнуть, его ладони сжимают мое лицо. Грубо, по-хозяйски, как тиски. Пальцы впиваются в виски, в скулы, приподнимая мой подбородок с такой силой, что шея неприятно напрягается. Его горячее дыхание бьёт мне в лицо. Оно пахнет дорогим, выдержанным виски и чем-то резким, чужеродным, сладковато-металлическим.

Сердце бьётся бешеными, отчаянными ударами, угрожая проломить ребра. Я смотрю в его глаза, ищу в них хоть крупицу осознанности, того прокурора, который видел меня насквозь. Но там только пустота и пугающая неконтролируемая похоть. Я скольжу взглядом к его приоткрытым, влажным губам, и меня охватывает тошнотворная дурнота.

Где же Ратмир? Где этот спасительный хлопок по плечу, крик «Всё, стоп, игра окончена»? Но тут только гул нарастающей тишины в ушах и этот человек, чьё тело прижимает меня к стене.

Он наклоняется. Его тень поглощает меня целиком.

И он... не целует. Не пробует. Не спрашивает.

Он захватывает.

3.1

Его губы припечатываются к моим с такой силой, что наши зубы сталкиваются, а потом он прикусывает мою губу с такой силой, что во рту расползается солоноватый привкус крови. Этот поцелуй грубый, влажный, бездушный. Прокурор целует так, будто забыл, что перед ним живой человек. Только слепая жажда. Только неумолимая потребность.

Я замираю. Весь мир сужается до точки соприкосновения наших ртов. Внутри поднимается вихрь — ужас, стыд, отвращение смешиваются в одну леденящую кашу. Вдобавок испытываю чудовищную, незнакомую боль. Не от синяков. Боль от того, что насилуют мой рот, лишая ощущения неповторимости поцелуя.

Меня никто никогда не целовал. В моих грезах первый поцелуй совершенно другой. Нежный. Робкий. Полный трепета. С любимым человеком, с которым вся жизнь впереди. В реальности поцелуй имеет сокрушительную силу. Влажные чавкающие звуки. Чужой, горячий язык. Прокурор грубо вторгается в мой рот, обшаривает его, будто проверяя, что можно забрать. Он не целует. Он метит.

Мои губы немеют почти сразу. А потом начинают ныть — непривычно, тупо, унизительно. Боль, будто сдирают кожу раскалённым песком. Предательские, горячие слёзы подступают к глазам. Я зажмуриваюсь. Его горячее дыхание обжигает. Его руки сжимают моё лицо, пригвождая к месту. Я не могу дышать. Не могу вырваться.

Я обездвижена. Его большое, горячее тело прижимается ко мне со всей силой, лишая пространства, дыхания, выбора. От него исходит жар, как от печи. Это чувствуется даже сквозь ткань рубашки. Одной рукой он продолжает удерживать мое лицо, другую опускает на ногу и задирает подол платья. Его пальцы впиваются в бедро. Скорее всего, и там будут синяки.

Я не дышу. Воздух застрял где-то в груди комом. Его слишком много. Его запах, его жар, его слюна во рту — он заполняет все. Я уже не отдельный человек. Я — продолжение его одержимости. В висках стучит одна мысль, ясная и разрывающая: «Это мой первый поцелуй…. Первый…». Она причиняет физическую боль, острее, чем его пальцы на бедре.

Он будто чувствует мою скованность, на мгновение отрывается и даже на пару миллиметров отстраняется. Его мутные, пустые глаза фокусируются на моем лице. На губах блестит слюна, то ли моя, то ли его, не знаю.

— Всё будет хорошо, сладкая, — выдавливает он хриплым, чужим голосом. В нём нет успокоения. Только сипящее обещание продолжения. От этого «сладкая» по коже пробегают противные, ледяные мурашки. Он — зверь, и я у него в пасти.

— Всё будет хорошо, — бормочет он, уже не глядя мне в глаза. Его голова склоняется к шее. Губы шарят по коже, а потом зубы впиваются. Не игриво. Не страстно. По-звериному. Оставить метку, как самцы метят свою самку.

Я вздрагиваю всем телом, и тонкий, перепуганный вскрик вырывается наружу. Боль острая, унизительная. Шумно дышу, мысленно поторапливаю сводного брата. Впервые я отчаянно жду своего мучителя, как избавления. Секунды растягиваются в мучительную вечность. Я прислушиваюсь к каждому шуму за дверью, надеюсь на скрип, на стук, на голоса.… Надеюсь, что он успеет, прежде чем случится непоправимое. Время идет на считанные секунды.

Никто не идет.

А властная рука уже ползет у меня за спиной. Пальцы нащупывают молнию. Не ищут — знают, где она. Металлический язычок захвачен, и он дергает его вниз. Резко. Надрывно. Ткань расходится с сухим, роковым шуршанием.

Холодок, пробегающий по голой спине, обжигает сильнее огня. С меня стягивают платье, а я не в состоянии выразить протест. Наблюдаю за этим со стороны, как будто это происходит не со мной. Протест застревает в горле. Я лишь сглатываю ком беззвучного крика. Кожа покрывается мурашками — не от желания, а от леденящего ужаса, когда я остаюсь в одном белье. Шелк платья, шелестя, оседает на ковер темным пятном.

Прокурор делает шаг назад. Окидывает меня холодным и одновременно пылающим взглядом, оценивает, как вещь на аукционе. Мои руки дрожат мелкой, предательской дрожью, но я не могу заставить их подняться и закрыть меня. Я просто шумно дышу, не в состоянии унять мандраж и дрожь.

— Красивая… — бормочет он.

Его пальцы, холодные и сухие, проводят черту по моей коже от плеча до запястья. След будто выжигает. Его глаза опускаются, и я понимаю, куда потянется рука. Когда его пальцы касаются спереди застежки бюстгальтера, я скрещиваю руки на груди и выдыхаю хриплое:

— Послушайте.… Это… ошибка…

Он не слышит. Он уже принял решение. Слова просто виснут в пустоте комнаты. Внезапно прокурор наклоняется и сгребает меня в охапку. Я вскрикиваю — коротко, глупо, как мышь в когтях кошки. Ахаю, когда оказываюсь на поверхности жесткого матраца. Он нависает, заслоняя свет от лампы, превращаясь в черный силуэт. Его глаза блестят в полумраке, бегая по моему лицу, телу, выискивая слабое место. Он скидывает пиджак, и тот падает поверх моего платья. Лихорадочно расстегивает маленькие пуговицы на своей белой, безупречной рубашке.

Его губы снова атакуют мои. Язык хозяйничает у меня во рту, высасывая последний глоток воздуха, последнюю крупицу воли. Он сосёт мои губы, то нижнюю, то верхнюю, с болезненной жадностью, прикусывает, и в этой мелкой боли проступает контур кошмара. Мир сужается до темноты за сомкнутыми веками, до этого влажного рта и тяжелого дыхания.

Внезапно я чувствую, как отрываюсь от матраса. Он подхватывает меня, как трофей, и вжимает в свою обнажённую грудь. Его кожа не просто горячая, она пышет жаром, будто внутри него костер. Моё слабое сопротивление — шевеление пальцев, попытка отклонить голову — не замечают. Я погружаюсь в полуобморочное состояние, где граница между реальным насилием и галлюцинацией от ужаса стирается. Комната плывёт, звуки доносятся приглушённо, только его хрип, стук собственного сердца в висках и пугающая тишина моей беспомощности.

— Хочу тебя… — его голос, грубый и прерывистый, обжигает ухо. — До безумия…

4 глава

Голова. Чёртова голова. В висках стучит тупым, тяжёлым молотом. Будто вчера неделю бухал, не просыхая. Со стоном приподнимаюсь на локте, прижимаю ладонь к виску. Давлю. Бесполезно. Монотонные удары продолжаются изнутри черепа, отдаваясь эхом в каждом зубе.

Состояние, как будто меня переехал асфальтовый каток. Топорное, разбитое. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый. Во рту мерзкий, затхлый привкус, будто кошки насрали и забыли закопать. Хочется пить до одури.

С трудом опускаю ноги с кровати, всё ещё не открывая глаз. От яркого света за веками заноет ещё сильнее. Кручу головой — скрипят позвонки, мышцы шеи и плеч отвечают тупой, неприятной болью. Странно. Вчера не дрался, не падал, в зале не изгалялся… С чего бы? Хотя, черт его знает. Последнее, что помню — клуб, виски, чей-то смех. Потом — провал.

Потягиваюсь, пытаясь разогнать эту свинцовую тяжесть. Кости хрустят, как сухие сучья. Наконец разлепляю веки.

И зависаю.

Потолок. Чужой. С модной, но уже потрескавшейся лепниной. Я медленно перевожу взгляд на шторы — тяжёлые, гостиничные. Сердце делает один тяжкий, холодный удар где-то под рёбрами.

Я не дома.

Тупая, мгновенная паника скручивает желудок. Оглядываюсь. Номер. Дешёвый гламур. Ковёр с пятнами, которые старались отчистить. И тишина, густая, давящая, нарушаемая только стуком в моих висках.

Поворачиваю голову и вижу... тело. Закутанное в одеяло с ног до головы. На подушке растрёпанные тёмные волосы.

Девка. Значит, всё-таки... загул. Ну, хоть что-то понятно.

Но почему в голове белый шум? Пустота? Я пытаюсь нащупать хоть какой-то обрывок вчерашнего — лицо, разговор, смех, первый поцелуй. Ничего. Только вата. Густая, звукопоглощающая вата на месте воспоминаний.

Мой взгляд скользит по полу. Разбросанная одежда. Пиджак на полу. Её смятое чёрное платье, почти разорванное, валяется рядом с пиджаком, как сброшенная шкура. Туфля под столом, вторая у мини-бара.

Было весело.

Но внутри не весело. Внутри тихий, леденящий ужас. Потому что это не похмельная дыра в памяти после хорошей вечеринки. Это провал. Чёрная яма. И из неё тянет холодом и кучей проблем.

Я медленно поднимаюсь с кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Надо собраться. Надо вспомнить. Кто она? Откуда? Что, чёрт побери, происходило здесь вчера?

А тело под одеялом не шевелится. Спокойно спит. И от этого неловкого, гнетущего спокойствия становится ещё хуже.

Поднимаю с пола свою одежду. Брюки холодные и смятые. Глухое, тупое раздражение накатывает волной. Я не помню, как здесь оказался. Не помню, как их снимал. Эта мысль, что я был не в себе, что меня вело какое-то тёмное, забытое мной существо, злит сильнее всего.

Натягиваю брюки рывком. Ткань сопротивляется, шов впивается в кожу. Ещё один повод для злости. Застёгиваю ремень, щелчок раздаётся слишком громко.

Хватаю рубашку. Она пахнет дымом, чужими духами и потом. Ее потом? Моим? Меня от этого запаха начинает мутить. Я грубо засовываю руки в рукава, чувствую, как ткань натягивается на плечах. Запахиваю наспех, не глядя. Пуговицы не слушаются, пальцы становятся неуклюжими, толстыми. Я бормочу ругательство себе под нос. Чем дольше я здесь, тем сильнее давят стены. Нужно уходить. Сейчас же.

Но я не могу просто уйти. Потому что в этой постели лежит свидетель. Проблема. Живой, дышащий кусок моего провала.

Я поворачиваюсь к кровати, и волна ярости накрывает с новой силой. Она спит. Спокойно спит, пока у меня в голове ад, а карьера, жизнь, всё — висит на волоске, если вдруг вскроется что-то постыдное.

— Проснись, — мой голос звучит низко и жестко, тем тоном, который не терпит игнорирования. Не просьба. Приказ. Она не двигается.

Раздражение, копившееся с момента пробуждения, прорывается наружу, как пар из перегретого котла. Я делаю два резких шага, хватаю край одеяла и с силой дёргаю его на себя. Ткань со свистом слетает на пол.

Она вздрагивает всем телом, будто её ударили током. Глаза распахиваются — огромные, карамельные, но сейчас почти чёрные от расширившихся зрачков. В них немой, животный ужас, который бьёт по мне с физической силой. На миг я чувствую что-то вроде укола — не жалости, нет, а омерзения. От ситуации. От себя в ней. Она вжимается в матрас, её взгляд скользит по моему лицу, ищет хоть каплю человечности. Не находит. Видит только маньяка. Может, она и права.

Я её не знаю. Лицо — ноль в памяти. Молодая, слишком. Девятнадцать, от силы двадцать. Лицо слегка опухшее, будто она всю ночь плакала, а не получала удовольствие. Губы искусанные, в засохших корочках крови. Волосы спутаны в грязные пряди. Она ёжится от холода, пытаясь прикрыть себя руками — жалкий, бесполезный жест. Эта наигранная скромность бесит меня ещё сильнее.

— Имя? — спрашиваю приказным тоном. Голос звучит чужим, металлическим, как лезвие ножа о камень.

Молчит. Только дыхание сбивается на хрип. Глухая? Нет, вздрагивает на звук. Значит, просто боится. Удобно. Немой свидетель. Но глаза... в них читается всё. Она умеет говорить. Сейчас просто парализована страхом, как та лань, попавшая в капкан браконьера. И это наводит на мысль.

В голове складывается версия, холодная и логичная: её прислали. Подложили. В уплату долга, в качестве компромата, как оружие. У неё самой не хватило бы ни ума, ни смелости. Она — пешка. И это понимание не успокаивает. Оно превращает ярость в ледяную, сфокусированную злость. Нужно найти того, кто дергает за нитки.

— Кто тебя прислал? — делаю шаг вперёд, нависаю. Комната кажется тесной, воздух пропитан её страха. — Чья ты?

___________________

Друзья, книга участвует в моб Шрамы на сердце.Поэтому представляю вам истории, которые зацепят:

https://litnet.com/shrt/Fmmb

Если бы Осман хотел, если бы он любил, он бы смог защитить меня. А он согласился на другую. Бегство – мой единственный шанс.

4.1

Она отползает к изголовью, спина упирается в стену. Простыню прижимает к груди так, что костяшки пальцев белеют. Молчит. Только смотрит. Этот немой, полный укора взгляд выводит меня из себя окончательно.

— Я спросил, кто тебя подложил! — мой голос взрывается, громоподобный в этой тишине. Я хватаю её за предплечье. Кожа холодная, влажная, под пальцами чувствуется мелкая дрожь. Она пронзительно вскрикивает, как птица. — Отвечай, тварь! Или ты думаешь, тот, кто тебя прислал, защитит тебя от меня? Он тебя уже сдал! Ты здесь одна!

Я трясу её за руку, несильно, но достаточно, чтобы её голова дёрнулась. Слёзы, наконец, прорываются и текут по щекам беззвучными ручьями. Но губы сжаты. Она не сдаётся. Или слишком хорошо выдрессирована.

Внезапно я отпускаю её руку. Она плюхается обратно на кровать, всхлипывая. Моё дыхание тяжелое, в висках стучит. Я отступаю на шаг, пытаясь взять себя в руки. Гнев плохой советчик. Нужен холодный расчёт. Нужно найти её слабое место.

Мой взгляд скользит по ней, по комнате, ища зацепку. И падает на простыню. Там, где она только что сидела...

Кровь. Небольшое, но отчётливое ржавое пятно.

Всё внутри замирает, а потом обрывается. Я прям вижу, как моя отлаженная, четко спланированная жизнь летит в тартарары. Версия с подставой обрастает новыми, чудовищными подробностями. Это уже не просто компромат. Я медленно поднимаю на девушку взгляд. Злость ушла. Осталась только холодная, абсолютная пустота и понимание масштаба пиздеца.

— Встань, — говорю я тихо, ледяным тоном, от которого мурашки бегут по моей собственной спине. — И начинай говорить. Прямо сейчас. Или я сам найду, как заставить тебя. И тебе это не понравится.

Я вижу, как она пытается подняться, как её руки мелко, предательски трясутся. Вижу, как её взгляд, словно притянутый магнитом, снова и снова скользит к тому ржавому пятну на простыне. В её глазах тот же леденящий ужас, что и у меня. Только я свой сжимаю в кулак, прячу за маской хладнокровия. А её ужас размазан по лицу, как видимая всем рана.

Жду. Секунда. Две. Готовлюсь задавить её этим молчанием, вышибить правду. Но мои планы ломает резкий, наглый стук в дверь.

Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной частотой. Адреналин ударяет в кровь. Кто? Горничная? Слишком рано. Охрана? Маловероятно. Значит… свой.

Я бросаю на девчонку один, но исчерпывающий взгляд: «Шаг в сторону, звук — и тебе конец». Подхожу к двери, чувствую, как мышцы спины напрягаются, готовые к удару. Распахиваю её одним резким движением.

На пороге стоит молодой парень. Лет двадцати пяти. Одежда дешёвая, но с претензией на шик. Увидев меня, он не моргнув, расплывается в наглой, торжествующей ухмылке. Хитро прищуривается. И всё — я понимаю. Это он. Зачинщик. Мозг тут же, с прокурорской чёткостью, начинает раскладывать по полочкам: мотив, способ, возможные соучастники.

— Проснулись? Потянулись? — парень нагло тянет гласные, пытаясь заглянуть мне за спину в номер. Но я непроизвольно выпрямляюсь, блокируя проём своими плечами. Пустое любопытство.

— Весёлая ночка была? — он подмигивает, и у меня чешутся кулаки.

— Не твоё собачье дело, — отрезаю я. Голос низкий, опасный. Предупреждение.

Но он не из пугливых. Его глаза загораются азартом.

— Моё. Теперь ты точно освободишь моего отца и… — он лезет во внутренний карман своей дурацкой куртки и вытаскивает стопку фотографий. Встряхивает ею перед моим лицом, как погремушкой. Одну выдёргивает и протягивает мне. — …и будешь послушным.

Я не беру. Мои руки сжаты в кулаки за спиной. Но мельком бросаю взгляд. Этого достаточно. Слишком достаточно. На снимке — я. И она. В неприглядных, компрометирующих ракурсах. Качество плохое, но лица узнаваемы. Всё внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Я медленно поднимаю на него взгляд. Челюсти сжаты так, что болят скулы. Взгляд сужен до двух ледяных щелей.

Парень, похоже, принимает это молчание за капитуляцию. Его голос звучит победно, словно он уже всё выиграл.

— Так что, прокурорик, тебе придётся жениться на моей сестре. Иначе твоя блестящая карьера… — он делает красноречивый жест рукой, — полетит к чертям.

Он ждёт реакции. Паники, гнева, торга. Но я молчу. Просто смотрю на него так, будто он мелкое насекомое под стеклом микроскопа. Без эмоций. Без страха. Мой разум в это время работает с бешеной скоростью, просчитывая варианты, слабые места, первый удар. И вместо ответа я делаю шаг в сторону, пропуская его в номер.

— Заходи, — говорю я тихо. Слишком тихо.

Он на мгновение теряет наглость, чувствует подвох. Но самоуверенность сильнее. Переступает порог.

Дверь с мягким щелчком закрывается за его спиной. Звук поворотного механизма, как щелчок капкана. Он оказывается в ловушке. Только он ещё этого не знает. Парень думает, что охотник. Но он — мышь, зашедшая в нору к змее.

Я поворачиваюсь к нему спиной, будто собираюсь что-то взять со стола. Слышу его довольное сопение где-то сзади. Видимо, он увидел сестру на кровати.

— Выбирай, — бросает он мне в спину. — Свадьба или тюрьма, может быть еще общественное осуждение и конец карьеры.

Я медленно разворачиваюсь. В моих глазах уже нет ни льда, ни расчёта. Только плотоядная, первобытная тьма.

— Есть третий вариант, — говорю я почти шёпотом, делая первый, неспешный шаг в его сторону. — Ты сейчас сам всё расскажешь. Кто, как, зачем. А потом… потом мы посмотрим, кто кого упрячет за решётку. Если, конечно, ты ещё сможешь говорить.

Атмосфера в номере меняется мгновенно. От словесных угроз мы переходим к чему-то более древнему и неумолимому. Его ухмылка тает. Он видит в моих глазах не запуганного чиновника, а того, кто готов разорвать его голыми руками. И он понимает, что просчитался. Страшно просчитался.

____________________

5 глава

Прикуриваю сигарету и откидываюсь на спинку кожаного кресла, положив на закинутую коленку дело. Дело «Берсов». Копии, которые я нагло отксерил днём прямо в кабинете. Затягиваюсь, чувствуя, как едкий дым щиплет горло, и медленно выпускаю струю в потолок, листая бумаги. Глаза автоматически выхватывают главные тезисы: «Наезд в нетрезвом виде», «Сокрытие с места ДТП», «Ранее не судим».

Долистываю до информации о семье. «Иждивенец: несовершеннолетняя дочь, Амина...». На момент заведения дела, ей не было восемнадцать. Со мной была уже совершеннолетняя. Челюсти сами сжимаются так, что кости хрустят. Вместе с ними стискиваю и сигарету, ломая её пополам. Тлеющий окурок падает на папку. Матерюсь под нос, смахивая пепел на пол, а остатки вдавливаю в пепельницу с такой силой, будто хочу прожечь в ней дно.

Дверь одновременно со стуком распахивается, и в кабинет входит Эмир. Старший брат. Пока он идёт ко мне, неспешно, я прикуриваю новую сигарету. Дым кольцами уплывает к потолку, смешиваясь с уже висящей в воздухе тяжелой дымкой.

Брат молча кладёт на стол фотографии. Те самые. Цветные, чёткие, отвратительные. Я видел их утром в той вонючей гостиничной конуре, где мне их подсунул тот наглый ублюдок со своей перепуганной сестрицей. Она так и не сказала ни слова, пока мы «разбирали полёты».

— Прислали в мэрию. По почте, обыкновенным письмом, — говорит он, и в его ровном голосе я слышу ту же усталость, что и у себя внутри. — Я, если честно, удивлён. Меньше всего ожидал, что влипнешь именно ты. Ничего не хочешь сказать?

— И на старуху бывает проруха, — отрезаю я, голос хриплый от дыма и напряжения.

Сгребаю фотографии. Мои пальцы, её спина, наша общая блядская тень на стене. По одной отправляю в пасть шредера. Машина заводится с негромким, деловитым урчанием и начинает методично перемалывать доказательства в нечитаемую лапшу. Я наблюдаю, как исчезают контуры. Понимаю, что ситуацию этим не изменишь. Компромат уже на руках у того придурка. Но сидеть сложа руки сейчас — всё равно что самому себе выписать приговор. Бездействовать меньше всего хочется.

— Что ты будешь делать? — Эмир не садится в кресло. Он присаживается на край моего стола, нарушая все границы личного кабинета дома, но по-братски ему можно. Скрещивает руки на груди и его взгляд тяжело опускается на ту самую папку, что лежит у меня на колене. — Я так понимаю, это связано с тем, что ты сейчас читаешь?

— Что я буду делать? — я усмехаюсь, но совершенно не испытываю ни капли веселья. Горечь. Затягиваюсь так, что щиплет легкие, и смотрю на брата сквозь сизую пелену дыма, будто пытаясь от него отгородиться. — Нету тела — нету дела. Просто и гениально.

— Надеюсь, ты шутишь. — Голос Эмира становится плоским, предупреждающим. Он знает, я так не шучу.

— Я на полном серьезе.

— Эрен… — в его голосе впервые за вечер звучит не вопрос, а тревога. Настоящая.

— Я, если честно, пока сам не соображу, как из этого дерьма вылезти, — перебиваю я, сбрасывая пепел резким щелчком. — Дело мне передали пару дней назад. Наезд на человека со смертельным исходом. Сокрытие с места. Как ни крути, мне этого человека не оправдать. Да и не хочу, судя по материалам. Но… — я поднимаю взгляд на Эмира, и в нём он должен увидеть всё ту же усталую ярость. — Мне устроили заподлянку. Прямо в лоб. Девчонка — тихая, перепуганная пешка. Главный дирижёр — её брат, сын этого осуждённого. Требует оправдать отца и… — я делаю глубокую, ироничную затяжку, выпуская дым кольцом, — …и жениться на его сестре. Потому что та, блядь, была девственницей. А я в упор не помню, как мы оказались в одном номере. И уж тем более, как «переспали».

— Попахивает заговором. С первого слова, — констатирует Эмир, не меняясь в лице. Его мозг уже начал раскладывать схему по полочкам.

— Именно. Уже проверил, — отбрасываю сигарету в пепельницу и открываю ноутбук. — По записям с камер в «Тайфуне», которые я, с грехом пополам, выцарапал у Асхада, ясно все как божий день. Меня отвлек срочный звонок, какой-то подозрительный официант крутился у моего столика. И что-то подсыпал в мой стакан. Скорее всего, какой-то дерьмовый наркотик. А эта… эта коза сидела напротив и просто смотрела. Ни звука. Ни жеста. Смотрела и даже бровью не повела.

Я замолкаю. В комнате повисает тишина, нарушаемая только ровным гулом включенного ноута. Эмир медленно кивает, его взгляд становится острым. Он сейчас похож на охотника, который планирует, как преследовать дичь и пристрелить ее.

— Значит, у них есть компромат. Девица, спавшая с тобой, и фото с ней и тобой. А у тебя… — он делает паузу, — …ничего. Кроме подозрений и размытой записи.

— Именно, — хрипло отвечаю, снова чувствуя во рту тот же привкус злости и беспомощности. — И теперь этот мелкий гандон держит меня за яйца, думая, что нашёл себе козла отпущения и пожизненную кормушку в одном флаконе.

___________________________

Книги участвующие в мобе "Шрамы на сердце". Продолжаем знакомство.

https://litnet.com/shrt/8Ckt

Он получил право называть ее женой. А она отказала ему в праве называться мужем. Их брак - сделка, где расплачиваться придется чувствами.

5.1

Мы молчим. Тишина густая, как дым после моей последней сигареты. Я жую внутреннюю сторону щеки, до боли, смотря на экран. На неё. Видео на паузе. На том самом моменте, где она сидит, сжимая свой бокал, взгляд пустой, будто уже не здесь. Она не похожа на тех прожжённых девах, что крутятся вокруг денег и статуса. Те знают, как улыбнуться уголком губ, как бросить взгляд исподтишка, как сыграть в скромницу, когда нужно. Эта же.… Совсем другая. Она похожа на животное, загнанное в угол, которое уже не рычит, а просто смотрит, ожидая удара. На ту, что зашла на плаху, сама легла на колоду и ждёт, когда опустится топор. Или сама накинула петлю на шею.

Если честно, мне чихать на неё. Плюнуть и растереть. Её судьба, её братец-говнюк, который использует её как разменную монету, — это их проблемы. И гореть им всем в аду. Во мне нет капли жалости. Я вижу в ней слабость. Ту самую слабость, на которой всё это и держится. Не будь она такой тряпкой, боящейся собственной тени, у этого плана с самого начала не было бы шанса.

Меньше всего на свете я вижу в этой забитой мышке себе жену. Жену. Слово обжигает, как кислотой. Мне мыши ни к чему. Мой дом — не клетка для напуганного зверька. Мне не нужна прислуга по принуждению и не живое доказательство моего поражения. Мне нужна.… Да что уж там. Сейчас мне нужно только одно: раздавить этого выродка-братца и выйти из воды сухим. А она — побочный эффект. Случайная жертва в чужой игре.

Однако чем дольше я вглядываюсь в эту пиксельную бледность на экране, тем явственнее чувствую, как на моей шее затягивается невидимая петля.

Женитьба. На этой серости. На этой тихой, вечно испуганной тени, которую мне подсунули как бракованный товар. Она уже не просто пешка в деле — она становится пожизненной каторгой. Приговор, который я сам же, пьяный и одурманенный, себе подписал.

Я не смогу его оправдать. В моих полномочиях выжать из системы максимум: сократить срок этому Берсову, а потом до конца своих дней содержать эту семейку ублюдков, как дойную корову. Они будут пить мою кровь, мой статус, мои деньги. А дед… Боже. Дед, который воспитал меня и братьев, вкладывая все, что имел сам, будет в ярости. Его род, его честь — всё это смешается с грязью, если я приведу в дом такую… невестку. Это будет не брак. Это будет публичный позор нашего имени.

И тут меня пронзает мысль. Мысль — острая, ледяная, как шило. Раз мы переспали.… В том состоянии, в котором я был, я вряд ли думал о предохранении. А это значит… Возможно, она уже носит моего ребенка. Залетела.

Воздух выходит из лёгких одним спазмом. Перед глазами плывут чёрные пятна. Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит судорогой, и прикрываю глаза ладонью, пытаясь выдавить из себя эту кошмарную картинку: её живот, её испуганные глаза, её брат с победной ухмылкой. Мой сын. Наследник. В утробе этой заложницы, в семье этого вымогателя. По спине бегут мурашки, а лоб покрывается липкой, холодной испариной. Не пот. Холодный пот ужаса.

— Где я так согрешил? — выдавливаю из себя шёпотом в тишину кабинета, но звук получается хриплым, чужим. — В какой же жопе я так наследил, что моя жизнь… моя карьера, всё… превратилось в такое немыслимое, вонючее дерьмо?

Вопрос повисает в воздухе, не находя ответа. Только звон в ушах и тяжёлое, прерывистое биение сердца, отсчитывающее секунды до полного краха. Вздрагиваю, почувствовав похлопывание по плечу. Поднимаю глаза, Эмир сочувственно улыбается. Знаю, если бы решение проблемы было в его власти, он бы помог. Только вот решить проблему могу только я.

— Я могу тебе чем-то помочь? — голос Эмира пробивает туман в голове, возвращая меня в реальность. В реальность, где он стоит, скрестив руки, и смотрит на меня пристально, изучающе. Я о нём и забыл.

Смотрю на брата. Качаю головой. Резко, односложно. Нет. Помощь сейчас — это лишние нити, которые могут запутаться. Если сейчас я трону этого придурка Ратмира, кто-то обязательно свяжет это с делом его отца. Появится лишний вопрос, лишний взгляд. Нельзя. Каждый мой шаг теперь должен быть выверен, как ход в шахматах. Просчитан не на один, а на пять ходов вперёд. Ведь последствия коснутся не только меня. Все будет ложиться на семью. На деда, на нашу фамилию, которая в этом городе значит слишком много, чтобы позволить ей увязнуть в грязном скандале с вымогателями и подставными девками. Мы — не те люди, над которыми можно смеяться.

— Не беспокойся, — говорю я, и голос мой звучит уже тверже, чем минуту назад.

Сбрасываю папку с колен на стол. Бумаги шлёпаются с глухим звуком. Поднимаюсь с кресла, потягиваюсь, чувствуя, как хрустят позвонки, затекшие от напряжения. Эмир зеркалит моё движение, вставая. В его глазах читаю всё то же: тревогу, готовность, вопрос. Я заставляю уголки губ приподняться вверх. Получается не улыбка, а её бледная, напряжённая копия, гримаса. Но, кажется, это его немного успокаивает.

— Если что, помни, — его голос становится ниже, весомее. — Ты не один должен решать проблемы. Семья для этого и дана, чтобы быть вместе. Плечом к плечу. Понял?

— Да, конечно, — отзываюсь я, и на этот раз ухмылка получается почти настоящей, хоть и усталой. Хлопаю его по спине — крепко, по-братски, и направляю к двери лёгким толчком. — Не парься. Я всё обдумаю.

Его взгляд ещё на миг задерживается на мне, оценивающий, но он кивает и выходит. Дверь тихо закрывается. Тишина, которая накрывает кабинет, теперь другая. Не паническая. Звенящая, рабочая. Мне срочно нужно побыть одному. Разложить эту адскую головоломку по полочкам. Продумать каждый возможный вариант, каждый ход, каждый риск. И найти тот единственный путь, который выведет меня из этой ямы, не замарав при этом имя, которое не мне одному принадлежит.

________________

Моб "Шрамы на сердце"

6 глава

Меня колбасит не на шутку. Внутри всё сжато в один тугой, болезненный комок, который то подкатывает к горлу, то падает в живот. Я ерзаю на диване, не находя удобного положения, поглядывая на Ратмира из-под опущенных ресниц.

Он выглядит довольным. Сидит, развалившись, с самодовольной, но какой-то плоской ухмылкой. Выглядит не таким ликующим, каким должен был быть. Словно, заполучив желаемое, не почувствовал вкуса победы. Ощущение такое, будто он выиграл в заведомо несложной игре, а приз оказался фальшивым. В его глазах нет огня, только усталое сквозное удовлетворение хищника, съевшего невкусную, но доступную добычу.

Я перевожу взгляд с брата на него. На прокурора. Эрена Канаева. Человек, который принадлежит самой уважаемой семье в городе. Человек, о котором гуляют разные слухи, но никто не знает, где правда, а где ложь.

Он неторопливо ходит по нашей гостиной, и каждый его шаг отдаётся в тишине глухим, властным стуком каблуков по паркету. Его взгляд скользит по вещам: по дешёвой вазе, по семейным фото на полке, по потёртому ковру. Он рассматривает каждую деталь, оценивает, впитывает информацию о нашей жизни — этой жизни, которую Ратмир сейчас продал. У меня сводит пальцы, так хочется вскочить, преградить ему путь и выдавить сквозь зубы: «Не трогай. Это не твоё. Уйди».

Но я не двигаюсь. Потому что этот человек… он сейчас мало чем похож на того безумного зверя из отельного номера. Тот был огнём, взрывом, неконтролируемой силой. Этот — лёд. Цельный, непроницаемый, вековой лёд. Он держит ситуацию под контролем так естественно, будто дышит. И от него за версту веет арктическим холодом, который проникает сквозь одежду прямо в кости.

Мне вдруг дико захотелось накинуть на плечи что-то тяжёлое и тёплое — старое мамино одеяло, плед, хоть эту дурацкую шаль со спинки кресла. Согреться. Хотя в комнате душно и жарко. Этот холод исходит от него. От его спокойных, методичных движений. В его взгляде нет и тени тех безумных чувств, которых я видела ночь в отеле. Только ясная, безжалостная трезвость. И это страшнее в тысячу раз.

— Вы так и будете молча расхаживать по нашему дому, как хозяин? — нарушает гнетущую тишину голос Ратмира. Он облокачивается локтями о колени, пытаясь придать себе вид расслабленной уверенности, но в его позе читается напряжение. — Кажется, вы, уважаемый прокурор, не в том положении, чтобы на всё тут смотреть свысока.

Эрен Канаев замирает. Не потому, что его задели. Скорее, его заинтересовал предмет. Он стоит у старого комода, где в рамках за стеклом вся моя жизнь, превращённая в музей несбывшегося. Я сижу на крыльце со щенком. Счастливая с мамой на фоне гор. В простом белом платье на выпускном, держу в руках букет полевых цветов. Улыбка у меня там натянутая, но глаза ещё наполнены верой в будущее и мечтами.

Именно последнюю фотографию он берёт в руки. Пристально рассматривает. Молча. Словно изучает улику. На колкий, ироничный выпад Ратмира ноль реакции. Абсолютное, унизительное игнорирование.

— Раз вы пришли, значит, вам есть, что предложить, — не унимается Ратмир. Его голос звучит уже слабее, потеряннее. Он как та самая шавка, что тявкает на слона, а слон идет своей дорогой, даже не повернув голову в её сторону.

Эрен ставит фотографию на место. Затем медленно поворачивается к нам. Весь его разворот плавный, полный скрытой силы. И его взгляд... он падает на меня. Я вздрагиваю, будто от прикосновения раскалённого железа.

В его глазах нет ничего. Ни гнева, кричавшего в ту ночь. Ни даже презрения к Ратмиру. Ко мне есть. Холодное, отточенное, как скальпель, презрение. И брезгливость. Такая, будто он смотрит на что-то липкое и нечистое, что прилипло к его идеально отполированной жизни.

Я опускаю глаза. На свои руки, сжатые в замок так, что костяшки побелели. Глотаю ком, вставший в горле. С одной стороны, я его понимаю. Его загнали в ловушку. Поставили перед фактом. Он, человек, привыкший всё контролировать, теперь привязан к нам, к этому дому, к этому позору. Его ярость и отвращение логичны.

Но.

Но я ведь тоже жертва. Я не выбирала этого. Меня привели, меня использовали, моё тело и моя жизнь стали разменной монетой. И этот взгляд... этот взгляд, в котором нет ни капли попытки увидеть за пешкой человека... Он обжигает больнее, чем всё, что было до этого. Я не заслуживаю такого пренебрежения. Эта мысль вспыхивает пламенем и жжет внутри. Я не прошу жалости. Хочу хоть крупицу понимания. Хоть намёк на то, что он видит в этой комнате загнанное в угол существо, а не одного хищника и его пособницу.

Но взгляд его не меняется. Он сканирует меня, будто составляет досье, и отводит в сторону, к Ратмиру. Я остаюсь невидимой. Снова. И от этого ещё больнее.

— Я женюсь на твоей сестре.

__________________

Новый год отметили? Думаю вам было весело, душевно и радостно. Пусть 2026 год продолжает радовать Вас событиями, путешествиями, знакомствами. Я буду вас радовать новыми историями. Спасибо, что были со мной 2025 год, спасибо, что остаетесь со мной в 2026! Ценю!

_______________________________________________________________________________-

Продолжаю Вас знакомить с книгами Шрамы на сердце

https://litnet.com/shrt/ovyH

6.1

У меня состояние, словно ударили током, словно в сердце вогнали два раскалённых гвоздя. Я вскидываю голову, изумлённо смотрю на Эрена. Его лицо каменная маска. Ратмир скалится, потирая руки с таким видом, будто только что выиграл джекпот.

— Но у меня тоже есть условия, — произносит Эрен, и на его губах появляется улыбка. Не тёплая. Хищная. Та, от которой по спине ползут ледяные мурашки. Он ловит мой взгляд на долю секунды, и в его глазах читается холодная насмешка: «Приготовься, мышка». Я понимаю, что условия будут адскими. Но брат мой не чувствует подвоха. Он живёт в моменте. В этом миге своей мнимой победы.

— Условия простые, — голос Эрена режет, будто остро заточенный нож. Он отрывается от стены и делает два неспешных шага в центр комнаты, занимая пространство. — Первое. Срок твоему отцу сократят. До минимума, но не до условного. Он выйдет, когда выйдет. Это не подлежит обсуждению.

Ратмир кивает, уже предвкушая. Мне противно на него смотреть.

— Второе. Выплаты. Сто тысяч в месяц. Ни копейкой больше. Никогда. И ты не будешь попадаться мне на глаза. Ты, твой отец, твои друзья. Вы существуете, пока я об этом не вспоминаю. Понял?

Ратмир снова кивает, но в его глазах мелькает первое сомнение. Сто тысяч... это не те миллионы, о которых он, наверное, грезил. Возможно, брат рассчитывал, что ему будут платить по требованию и столько, сколько попросит. Однако, Эрен не тот человек, который будет идти у кого-то на поводу. Даже я это поняла.

— Третье. Ты не произносишь вслух фамилию Канаевых. Никогда. Ни в пьяном угаре, ни в хвастовстве перед своими шестёрками. Между нами нет никакой связи. Для мира ты — никто. Меньше, чем никто.

Я вижу, как пальцы Ратмира сжимаются в кулаки, но он молчит. Шавка, наконец, осознала, что слон то ей не по зубам.

— И это, братец, не просьба, — Эрен делает паузу, и в эту паузу вливается такой леденящий ужас, что я перестаю дышать. Его голос становится тише, но от этого каждое слово весомее, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.

— Это правила выживания. Потому что если до меня дойдёт слух, что ты где-то треплешься, что связан с моей семьей... Тебе для начала отрежут язык, чтобы неповадно было. Прямо и буквально. А если не дойдёт, то просто закопают в лесу в соседнем городе, где даже черви не найдут. И это, — он фиксирует на Ратмире взгляд, в котором нет ни капли шутки, только бездонная, мрачная правда, — не пустая угроза. Это обещание.

В комнате возникает густая, бьющая по нервам, тишина. Ратмир бледнеет. Его торжествующая ухмылка сползает с лица, как маска. Он только сейчас начинает понимать, во что ввязался. Он слышал только «женюсь», «сократят срок», «выплаты». А теперь до него доходит все остальное: вечное молчание, положение затравленного шакала на цепи и тень могилы, нависшая над ним и его отцом.

А я... Я смотрю на этого человека, который только что описал, как уничтожит мою семью, и понимаю, что для него я — часть этого уничтожения. Невеста. Жена. Пленница этих жестоких, ледяных правилах. И хуже всего то, что в его условиях не было ни слова обо мне. Ни о том, как он будет со мной обращаться. Я была просто предметом в сделке. И от этой мысли внутри всё обрывается и проваливается в бездонный, темный холод души.

— Ублюдок! — рычит Ратмир, вскакивая на ноги. Его лицо искажено бессильной яростью. Он кидается на Эрена, забыв про разницу в силе, в весе, в самой породе. Это не атака — это суицидальный порыв.

Эрен не делает ни шага назад. Его движение короткое, хлёсткое, как удар плети. Он не бьёт, он впечатывает кулак в челюсть брата. Звук глухой, костяной. Ратмир заваливается на бок и скулит, прижимаясь щекой к холодному полу. Вся его спесь выбита одним ударом. Я даже вдохнуть не успела. Всё произошло быстрее, чем даже сформировалась мысль.

Эрен перешагивает через Ратмира, даже не посмотрев вниз. Как через лужу грязи, которую просто неприлично топтать своими начищенными ботинками. Он подходит к дивану, где я сижу, не двигаясь. Берет стул и ставит его прямо передо мной. Слишком близко. Его колени почти касаются моих. Он садится, закидывает ногу на ногу, и его взгляд упирается в меня. Это не взгляд. Это допрос. Так рассматривают сообщника преступления, последнего свидетеля, которого нужно сломать.

— У вас ещё есть родня? — его голос ровный, деловой. — Интересует в большей степени женщины.

— Нет, — выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу.

— Подруги?

— Нет.

— Значит, тебе не с кем готовиться к свадьбе.

Я сглатываю комок, отдающий горечью во рту. До этого момента я думала, слово «свадьба» было лишь риторической угрозой, частью игры. Но эти уточняющие вопросы… Они делают кошмар реальным. Сейчас мне четко обозначают границы моей новой жизни, которая вот-вот наступит.

— Вы… действительно хотите на мне жениться? — робко уточняю, заставляя себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. Тёмным, как беззвёздная ночь.

— Я похож на шутника? — уголки его губ ползут вверх, но это не улыбка. Это хищный оскал. Ироничный, леденящий.

— Нет, — шепчу я, опуская глаза. Разглядываю выцветший цветочек на своей дешёвой юбке.

— Собираешь вещи. Самое необходимое на первое время. Утром за тобой приедут и отвезут в другой дом. Там ты будешь жить до свадьбы, — отчеканивает фразы, как пункты инструкции. — Моя невестка поможет с организационными моментами.

Он резко встаёт. Стул с грохотом падает назад. Я вздрагиваю всем телом, поднимая на него глаза. Теперь я смотрю на него снизу вверх, и от этого он кажется гигантским, подавляющим. Он пугает меня сейчас сильнее, чем в том номере. Там был зверь, подчинённый инстинкту. Этот — хозяин. И его инстинкт — власть.

— И да, — он бросает через плечо, уже направляясь к выходу. — Все вокруг будут думать, что ты в меня влюбилась по самые уши. Ясно?

— Да, — выдыхаю беззвучно, одним движением губ отвечая. Ему и этого достаточно.

7 глава

Если меня спросят, почему я не сбежала раньше, когда Ратмир только озвучил свой безумный план, скажу, что не было времени подумать. План брата был не ультиматум, это был приговор, приведенный в исполнение сразу, как только он замолк. Не было паузы, чтобы перевести дух, не то что придумать побег. Он перешел от слов к делу мгновенно, как будто боялся, что я очнусь и успею сказать «нет».

Ситуация с Эреном… она другая. Она дала эту паузу. Страшную, леденящую, но паузу. Целую ночь. И вот эту ночь я использую по максимуму.

Я лежу и слушаю, как за стеной хрипит Ратмир. Он наглотался обезболивающих и запил их водкой, чтобы заглушить боль от сломанной челюсти и от унижения. Скоро его храп становится тяжелым и беспробудным. Я жду еще час, пока этот звук не станет ровным, пока я не буду уверена, что он не проснется от моих шагов.

Сердце бьется так громко, что, кажется, должно разбудить весь дом. Каждый шаг — это предательство. Я захожу в его комнату, крадусь мимо дивана, на котором Ратмир спит, будто вор. Выхожу на кухню. Шарюсь по карманам брошенной на стул куртки. Выгребаю из потрепанного кошелька пачку купюр. Я не считаю. Мои пальцы скользят по бумажкам, я просто сую их все в глубокий карман своей старой ветровки. Это отсрочка. Это несколько дней свободы.

В своей комнате я действую на автомате. Беру только то, без чего не выжить: документы, смену белья, свитер потолще, тушь и помаду, почему-то, кажется, что косметика может пригодиться, чтобы выглядеть старше. Всё это бесформенным комом летит в большую сумку-мешок.

И вот я крадусь к выходу. Пятясь, как преступник. Прихожая кажется длиной в километр. Рука на щеколде ледяная. Я не оглядываюсь назад, не тормошу память воспоминаниями, впитавшие мамины слезы и мои тихие надежды. Я просто выхожу и закрываю дверь. Не на щелчок, а притянув ее к себе, чтобы не было звука.

Ночь на улице пронзительно холодная и невероятно тихая. Воздух обжигает легкие. Мой план прост до невозможности, до идиотизма: дойти до автовокзала, дождаться утра, купить билет на первый уходящий автобус. Куда угодно. Лишь бы подальше. А потом… потом раствориться. Стереть все, что случилось, как страшный, нелепый сон. Стать другим человеком. Человеком, у которого впереди не свадьба с ледяным монстром, а просто… завтра.

Я иду, ускоряя шаг, потом почти бегу, прижимая к груди свою убогую сумку. Кажется, если я сейчас остановлюсь, то у меня подкосятся ноги от ужаса и от осознания, что я натворила. Но я не останавливаюсь. Бегу в эту холодную, темную неизвестность. И это в тысячу раз лучше, чем оставаться в той известности, что приготовили для меня брат и его новый хозяин.

До автовокзала дохожу, едва чувствуя ног. Присаживаюсь на скамейку и жду утра. Сказать, что мне страшно, ничего не сказать. Я впервые ночью одна в городе. Вздрагиваю от каждого шороха и воя собак.

Нервы сдают окончательно. Я не могу сидеть на месте, меня колотит изнутри крупной дрожью, ощущение что замерзла и не могу согреться. Я хожу короткими, нервными шагами туда-сюда по грязному тротуару, впиваясь взглядом в циферблат наручных часов. Каждая минута тянется как час. Пять утра. До открытия касс ещё целая вечность.

Телефон я осознанно оставила дома. Несмотря на панику, здравый смысл в голове сработал: если захотят, смогут отследить. По сигналу. По геолокации. Я почти похвалила себя за эту осторожность. И тут я замираю на месте, как вкопанная. Медленно, с ужасом, поднимаю голову и вскидываю глаза на фасад автовокзала.

Камеры.

Чёрные, бездушные стеклянные шары под потолком. На столбах у входа. На соседнем здании. Они повсюду. Они смотрят. Всегда смотрят. Я была так сосредоточена на страхе перед Эреном, на плане побега, что напрочь забыла об очевидном. Город — не тёмный лес. Он прозрачен, тут если потребуются и иголку найдут. Особенно для таких, как он.

От этой мысли по спине бегут мурашки, а в животе скручивается тугой узел и к горлу подступает приступ тошноты. Мой побег — не хитрый манёвр. Он детская игра в прятки, где водящий смотрит на тебя в бинокль со своей вышки. Я не просто оставила телефон. Я оставила след. Шаг за шагом. От дома до этого места. Моё лицо, моя ветровка, моя сумка-мешок — всё это уже могло промелькнуть на каком-нибудь мониторе. А он… Он не станет сам носиться по ночному городу. Ему достаточно позвонить. Отдать приказ: найти.

Сердце начинает биться с такой силой, что пульсация отдаётся в висках, в горле, в кончиках пальцев. Ощущение, что мне перекрыли доступ к воздуху. Я оглядываюсь по сторонам уже не как беглянка, а как загнанный зверь. Каждый прохожий в предрассветной мгле кажется подозрительным. Каждая припаркованная машина с затемнёнными стёклами — потенциальной засадой.

Я перестраиваю свой маршрут. Резко сворачиваю с освещённой площади в узкую, тёмную подворотню. Прижимаюсь спиной к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дух. Но страх не уходит. Он теперь конкретен. Это не абстрактный «поймают». Это — они уже знают, где я. Они уже в пути.

_______________________

Он хотел, чтобы я не просто смирилась с появлением второй жены, но ещё и прислуживала ей. И всё это только потому, что мне так и не удалось родить ему сына…Побег стал единственным шансом выжить. Но прошлое не уходит бесследно.

https://litnet.com/shrt/rIEh

7.1

Время, которое минуту назад тянулось, теперь летит с ужасающей скоростью. Каждая секунда — это шаг навстречу чьим-то тяжёлым ботинкам, хрусту гравия под колёсами чёрного внедорожника. Я просчиталась. Глупо, по-детски просчиталась.

И самое страшное — выхода нет. Вернуться домой — значит подписать себе приговор. Остаться здесь — быть найденной. Бежать дальше в слепую, уворачиваясь от глаз камер, — невозможно.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы бессилия. Побег длился всего несколько часов. И он уже потерпел крах. Не потому, что меня поймали. А потому, что я сама поняла: поймают. Обязательно. Это лишь вопрос времени, которое тикает слишком громко в тишине рассвета.

Шесть часов. Кассы, наконец, открываются. Я подхожу и вижу уже собравшуюся небольшую очередь. Несколько человек — обычные люди с сумками, сонные, равнодушные. Но для меня они, как живой щит и одновременно угроза. Каждый из них замедляет моё спасение. Я встаю в хвост, стискивая зубы, чтобы не выдать внутренней дрожи. Стою, вжав голову в плечи, чувствуя, как горит спина под взглядами несуществующих преследователей. Каждые десять секунд я поворачиваю голову к входной двери. В моём воображении она уже распахивается, и в проёме возникают серьёзные, широкоплечие силуэты в тёмных костюмах. Моё сердце замирает, а пальцы впиваются в ремешок сумки.

Передо мной билет покупает неспешная бабушка, долго роющаяся в огромной сумке в поисках кошелька с деньгами. Для меня эти секунды самая настоящая пытка. Краем глаза впиваюсь в электронное табло с расписанием. Выбираю самый ближайший автобус. Название города ничего для меня не значит. Главное, что через тридцать минут.

Тридцать минут. Это целая вечность, когда за тобой, возможно, уже выслали охоту. Я отхожу от кассы с заветным билетом, который словно обжигает пальцы рук. Я нахожу самый дальний, самый тёмный угол зала ожидания, сажусь на краешек пластикового стула. Тело натянуто как струна. Каждый входящий на вокзал, каждый мужской голос, каждый скрип двери — это удар по нервам. Я подскакиваю на месте, хватаюсь за сумку, готовая сорваться в бегство. Виски влажные от холодного пота, я вытираю их тыльной стороной ладони, но через минуту они снова мокрые. Время тянется невыносимо медленно. И вот звучит объявление. Мой рейс. Моя посадка.

Сначала я не верю. Потом вскакиваю так резко, что стул подо мной жалобно скрипит. Я не обращаю внимания. Я бегу к выходу на перрон, обгоняя других пассажиров, почти спотыкаясь. Глоток утреннего воздуха обжигает лёгкие. Впереди стоит автобус, с работающим двигателем. Его открытые двери кажутся порталом в спасение.

Неужели… получится? Слабая, почти невероятная надежда вспыхивает где-то глубоко внутри, пробиваясь сквозь ледяную толщу страха. Я делаю шаг к двери, протягиваю билет контролёру…

И в этот миг моё тело цепенеет раньше, чем сознание. Потому что краем глаза я вижу на парковке чёрный, только что подъехавший, внедорожник с затемнёнными стёклами. Он останавливается не там, где все. И двигатель у него не глохнет.

Захожу в автобус, не спуская глаз с того чёрного внедорожника. Сажусь, вжимаюсь в сиденье у окна. Билет в моей руке мнётся, превращаясь во влажный бумажный комок. Я пытаюсь дышать: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Не получается. Воздух сбивается, застревает где-то в груди.

Секунды тянутся в мучительном ожидании. Вот кондуктор проходит по салону. Вот двери с глухим пшиком закрываются. Двигатель рычит, автобус с толчком срывается с места. Мой взгляд прилипает к заднему стеклу. К парковке. К внедорожнику. Он стоит неподвижно. Не трогается.

Сначала я не верю. Потом в груди тихо щелкает надежда. Может, не за мной? Мысль обжигает. Неужели... повезло? По-настоящему?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Выдыхаю. Длинно, с предательской дрожью в губах. Напряженные плечи обмякают. Впервые за эти бесконечные часы. Автобус набирает скорость, выезжая на открытую трассу. За окном мелькают поля, редкие дома. И вместе с ними в голове раскручиваются картинки, яркие, как в кино.

Я приеду. Выйду на новом вокзале, большом и шумном, где я просто точка в толпе. Куплю билет. Ещё дальше. Может, к морю. Где пахнет солью, а не страхом. Найду работу. Буду мыть посуду в забегаловке, разносить кофе — мне всё равно. Буду жить тихо, незаметно, но главное, что свободно. Я буду спать, когда захочу. Буду смотреть на небо. Буду никем. Я уже почти улыбаюсь этому будущему. Уже почти верю. На минуту я отпускаю бдительность. Всего на минуту.

И в этот миг мой взгляд, блуждающий по дороге, цепляется за движение в боковом зеркале. Чёрная машина. Она появляется из-за поворота и теперь чётко держит дистанцию, не обгоняет, но и не отстает. А через секунду, на съезде, к ней присоединяется вторая. Такая же.

Лёгкое, тёплое чувство надежды застывает, а потом рассыпается в прах. Планы о море и тишине рушатся с треском. Тело наливается знакомым, тяжёлым свинцом ужаса.

Они не стояли на месте. Они ждали, когда автобус выйдет на трассу. Подальше от лишних глаз. В салоне не так уж много людей, и если попросить о помощи, то все откажут при появлении серьезных людей в черных костюмах.

Мой побег был не неудачей. Он был иллюзией. Разрешением, которое они мне дали. И только сейчас, глядя в зеркало, понимаю, что я проиграла, даже не начав по-настоящему играть.

_________________________________

Он богат, влиятелен и привык получать желаемое. Людей. Деньги. Результат. Я обычная девушка и никогда бы не подумала, что окажусь той, кого сделают гарантией чужого долга. Но я не сдамся.

https://litnet.com/shrt/uMSk

8 глава

Три черных внедорожника начинают теснить автобус. Один идет вровень с кабиной, другой прижимается сбоку, третий давит сзади. Автобус то пытается рвануть вперед, обогнать, то замедляется, будто пропускает. Я вижу, как белеют костяшки пальцев водителя на руле, как его взгляд мечется между дорогой и боковым зеркалом. Кондукторша вскакивает, её голос, пытающийся что-то крикнуть, тонет в гуле мотора. Пассажиры привстают с мест. Кто со страхом смотрит, кто растерянно, кто с любопытством. Им непонятно. Для них это дорожный конфликт, хулиганство, случайность. А я знаю. Это конец. Мой конец.

Я не дышу. Впиваюсь пальцами в рюкзак так, что вот-вот порвется ткань. Губы шепчут обрывки молитв и какие-то заклинания, но я сама их не слышу. Это просто вибрация ужаса.

Автобус сдает и останавливается на обочине. Открываются двери, в салоне звенящая нервная тишина. Заходит мужчина в идеальном черном костюме, на котором нет и пылинки. Он как гонец плохих вестей. Для меня. Его взгляд скользит по пассажирам, оценивая, отсеивая. И останавливается. На мне. Ни слова. Только едва заметный кивок. Не приказ. Факт обнаружения. Ты нашлась.

Можно было сделать вид, что я это не я, вжаться в сиденье, закричать, что он ошибся. Но в его глазах я читаю холодную уверенность. Озираюсь по сторонам, вижу в глазах других пассажиров лишь испуг и любопытство. Никто не поможет. Не вступится. Меня унизительно вытащат на глазах у всех за волосы.

Я поднимаюсь со своего места. Ноги ватные, не слушаются, и колени еще подгибаются. Опускаю голову, но каждой клеточкой чувствую на себе десятки пытливых, сочувствующих и некоторых осуждающих взглядов. Каждый шаг к выходу дается с трудом, ощущение такое, будто на щиколотках кандалы. Когда подхожу к мужчине, вздрагиваю, ибо от него веет не угрозой, а неоспоримой силой, которой подчиняешься.

На улице я медленно направляюсь к машинам, чувствую, как горячий воздух за спиной шевелится. Ко мне не прикасаются, но движением руки направляют, куда идти. Иду к средней машине. Он открывает дверь. Сердце на секунду замирает в диком, иррациональном страхе, а потом я испытываю облегчение: на заднем сиденье пусто. Ни Эрена, ни Ратмира.

Видимо, мое наказание отложено на некоторое время. Может это сделано специально, чтобы я себя накрутила до предела, а может у Эрена дела, ведь он в городе не последний человек, наверняка запланированы встречи, звонки, мероприятия, которые важнее, чем я и мой побег. Еще я понимаю, что за побег меня ждет расплата. Вряд ли «жених» и брат погладят при встрече по головке. Будет холодная ярость одного и трусливая злоба другого. И я, зажатая между ними.

В машине прохладно. Кто-то даже позаботился о воде. Бутылка стоит в подстаканнике, конденсат стекает по стеклу ровными дорожками. От страха и напряжения в горле дерет, как после долгого крика. Я осторожно смачиваю губы. Вода ледяная, почти безвкусная. Делаю глоток. И тут же ловлю себя на мысли: а это точно просто вода? Всё в этой ситуации кажется продуманным до мелочей, и каждая мелочь — часть ловушки. Но жажда сильнее подозрений. Я пью, чувствуя, как холод растекается по животу, не принося облегчения.

Едем, кажется, недолго. Время растягивается и сжимается одновременно. Я не успеваю ни устать, ни успокоиться, только дрожу мелкой дрожью и впиваюсь взглядом в темные тонированные стекла, за которыми мелькают незнакомые улицы.

Кортеж останавливается плавно, без рывка. Тишина, которая наваливается после глушения двигателей, оглушает. Я смотрю на затылки водителя и охранника. Они не двигаются, будто выключены. Но дверь с моей стороны открывается.

Стоит новый мужчина в безупречном черном костюме. Он не хватает меня. Он просто кивает в сторону большого, темного здания. Его молчание страшнее любых угроз.

Я выхожу. Ноги подкашиваются. Воздух пахнет сыростью, пылью. Оглядываюсь. Ни соседних домов, ни звуков, ни голосов со стороны. Только заросший бурьяном пустырь, высокий забор и этот огромный, будто выросший из-под земли дом. Он кажется достроенным, но будто мертв, тут никто не живет.

Меня ведут к парадной двери. Заходим. Внутри пахнет бетонной пылью, штукатуркой и холодом. Ни мебели. Ни света. Ничего. Только эхо шагов, отражающееся от голых стен. Страх из нервной дрожи превращается в тяжелый, свинцовый ком в животе.

И тут мой провожатый поворачивает не вглубь этого пустого зала, а к узкой, неприметной двери в стене. Она ведет к лестнице, которая уходит вниз.

В подвал.

У меня перехватывает дыхание. Во всех фильмах, во всех страшных историях.… В подвалах исчезают. В подвалах оставляют умирать. В подвалах творят то, о чем потом никто не узнает. Инстинкт кричит: «Беги!». Ноги наливаются бетоном, но делают шаг вперед.

Спуск кажется бесконечным. Десять, двадцать ступеней — я считаю их, как последние удары сердца. Воздух становится густым, застоявшимся, пахнет сырой землей, известью и чем-то металлическим, едким — страхом, уже впитавшимся в стены.

Поднимаю глаза, и меня парализует.

Сцена, освещенная резким светом переносной лампы, кажется постановочной, сюрреалистичной. В центре, на простом металлическом стуле, сидит Ратмир. Но это не брат — это разбитая кукла. Лицо — месиво из синяков и ссадин, один глаз заплыл, губа разорвана. Он связан, и его тело обвисло в верёвках, будто у него нет костей. Он даже не смотрит на меня. Он просто дышит, и каждый вдох дается ему с хриплым стоном.

И рядом, в двух шагах, на таком же стуле, но с прямой, царственной осанкой, сидит Эрен. В идеально сидящем костюме, с безупречным узлом галстука. Он выглядит так, будто только что вышел из своего кабинета и на секунду заглянул в серверную комнату проверить работу оборудования. Его руки чисты. На ботинках нет пыли.

Контраст бьет по мозгам, как молотком. Животное и бог. Грязь и стерильность.

— А вот и наша беглянка, — раздается его голос.

Он звучит иронично, обманчиво-ласково, как у взрослого, дразнящего ребенка. Он даже улыбается. Уголки губ ползут вверх. И от этой улыбки у меня по спине мороз по коже, сковывая каждый мускул.

9 глава

Меня привозят в дом. Контраст оглушает. После сырого мрака подвала и вида синяков брата— здесь свет, тепло и тишина. Не просто обжито — все выставлено напоказ. Каждая деталь кричит о деньгах и безвкусном, подавляющем внимании: тяжёлые портьеры, глянцевый паркет, холодный блеск хрусталя в люстрах. Это не уют. Это демонстрация. Музей, где экспонат теперь я.

Встречает меня женщина. Не пожилая, но какая-то стёртая, будто её собственная личность растворилась в этих стенах. На голове тёмный платок, завязанный без единой складки. Она не здоровается. Не смотрит в глаза. Просто ждёт, пока я скину грязные кроссовки на мраморной плитке прихожей, и ведёт меня наверх по лестнице. Её шаги беззвучны, мои гулко отдаются, нарушая мёртвую гармонию этого места.

Она открывает дверь, отступает в сторону и растворяется в коридоре, не сказав ни слова. Оставляет меня в комнате.

Первая мысль — проверка границ. Я медленно поворачиваюсь, осматриваюсь. Просторно. Светло. Бежевые стены, позолота на рамах картин. Всё слишком идеально, как в гостиничном номере люкс-категории, который никогда не был чьим-то домом. Моя собственная ванная комната сверкает чистотой. Полотенца сложены пирамидкой. Мыло в футляре.

Тюрьма. Симпатичная, стерильная, дорогая. Но тюрьма. Я это чувствую кожей.

Подхожу к окну. Вид действительно милый: ухоженный сад, подстриженные кусты, скамейка. И высоченный забор, увитый плющом, но от этого не менее глухой. За ним только верхушки чужих деревьев. Ни улицы, ни соседей, ни звуков жизни. Красивая картинка в рамке, за которой нет мира.

Вздыхаю. Звук странно громкий в этой тишине. Возможно, в этом доме мне придется жить с ним. Эта мысль заставляет сердце сжаться. Но, осматривая комнату, я не нахожу ни намёка на мужчину. Ни одного галстука, пары ботинок, запаха сигарет или парфюма. У него, должно быть, своя комната. Где-то в другом крыле. Отдельно.

Облегчение, которое накатывает, такое острое, что от него слабеют колени. У меня будет угол. Крепость. Пусть и с этими стенами и замком с обратной стороны двери. Достаточно того, что наши пути будут пересекаться в общих пространствах этого мавзолея. Я смогу здесь отсиживаться, переживать свои эмоции.

Но облегчение тут же сменяется леденящей догадкой. Он всё продумал. Даже это. Даже мою потребность в укрытии. Он дал мне клетку, в которую мне самой захочется забиться. И эта мысль, что даже моё желание спрятаться было предугадано и включено в его расчёт — страшнее любого крика или угрозы в подвале. Здесь тихо. И от этой тишины, пронизанной его волей, хочется кричать.

Гоню от себя дурные мысли. Насильно запихиваю их в темный угол сознания и придавливаю тяжёлым камнем усталости. Иду в ванную. Движения механические, как у заведённой куклы.

Снимаю одежду. Джинсы, футболка, ветровка — всё пахнет страхом, пылью дороги и потом паники. Скидываю их в кучу на кафельный пол, будто сбрасываю с себя шкуру той Амины, что бежала. Она мне больше не нужна. Та Амина проиграла.

Встаю под воду. Включаю почти кипяток. Первые струи обжигают кожу, заставляя вздрогнуть, но я не убавляю температуру. Нужно чувствовать боль, другую, чистую боль, чтобы заглушить ту, что сидит глубоко внутри. Горячие потоки смывают грязь с кожи, но не могут пробиться сквозь онемение. Я выдавливаю шампунь из безликого флакона — здесь всё безликое, ненужное, чужое. Пена густая, белая, без запаха. Она заливает глаза, уши, нос. На мгновение мир исчезает, остаётся только шипение воды и эта слепая, мыльная пустота. Потом гель для душа. Я тру кожу мочалкой до красноты, до лёгкой боли, пытаясь стереть с себя память о прикосновениях, о взглядах, о хрипе брата в подвале.

Выйдя из душа, я стою в облаке пара. Воздух влажный, тяжёлый, им трудно дышать. Заворачиваюсь в огромное, до пят, белое полотенце. Оно впитывает воду, становясь неподъёмным саваном. Подхожу к зеркалу, затянутому пеленой конденсата. Провожу ладонью по стеклу, очищая овал. И встречаю взгляд.

На меня смотрит незнакомая девушка. Её глаза слишком большие, цвета тёмного мёда, карамели, наполненные испугом. В них нет мысли. Нет страха, который был ещё час назад. Нет даже отчаяния. Только плоская, зеркальная пустота. Я смотрю в них и не нахожу там себя. Каштановые волосы, тёмные от воды, липкими прядями обрамляют это чужое лицо. Кожа бледная, почти прозрачная, будто её только что вылепили и забыли добавить жизни.

Я выгорела. Из меня вытряхнули все эмоции, как пепел из пепельницы. Осталась только оболочка, которая дышит, моргает и понимает, что ей нужно спать. Не для отдыха. Для перезагрузки. Чтобы эта оболочка могла снова начать притворяться человеком, думать, анализировать новые правила игры в этой золотой клетке.

Но даже в этой пустоте, в глубине этих карамельных глаз, прячется крошечная, неистребимая искра. Не надежды. Нет. Наблюдения. Она фиксирует бледность, усталость, отчуждённость. Она уже начинает работу. Та Амина, что бежала, возможно, умерла. Но та, что осталась смотреть из зеркала... она ещё не решила, кем ей быть.

Полотенце оставляю в ванной, тяжёлое и влажное, как сброшенная кожа. Сама кутаюсь в халат — чужой, слишком большой, пахнущий чужим стиральным порошком. Залезаю под одеяло. Тяжесть век невыносима. Только прикрываю глаза, и меня накрывает волной не сна, а полного, беспамятного отключения. Без снов, без мыслей, просто провал в тёмную, плотную вату небытия. Я слишком вымотана. А сильной нужно быть всегда. Иначе с человеком, который видит в тебе насекомое, можно не жить — можно только медленно сходить с ума, и я чувствую, как нервы натянуты до предела.

Просыпаюсь от ощущения. Резкого, животного. В комнате кто-то есть. Я не открываю глаза. Веки будто свинцовые, но внутри всё замирает, обостряется. Прислушиваюсь сквозь стук собственного сердца. Тишина. И в ней чужой ритм. Ровный, размеренный звук. Дыхание. Не моё. Кто-то дышит здесь, рядом. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони. Сама начинаю дышать нарочито медленно и глубоко, подстраиваясь под этот чужой ритм, пытаясь слиться с ним, стать невидимой.

9.1

Голос. Спокойный, ровный, без интонации. Он режет тишину, как лезвие. Мои глаза сами распахиваются.

Эрен сидит в кресле напротив кровати. Пиджак брошен на спинку. Он в белой рубашке, рукава закатаны. Закинул ногу на ногу, в руках у него папка. Он читает. Указательный палец медленно водит по виску, будто обдумывая строки. Он выглядит так, словно сидит в своём кабинете в два часа ночи, а не в спальне спящей девушки.

— Что вы тут делаете? — хриплым шепотом спрашиваю, будто я и правда только что проснулась. Я машинально поправляю халат, затягиваю пояс, хотя ткань и так прикрывает меня с головы до пят. Защитный жест.

Эрен поднимает на меня глаза. В них нет ни любопытства, ни злорадства, ни страсти. Пустота. Больше наблюдение. Он усмехается одним уголком рта. Это не улыбка. Это реакция на мою наивность.

— Сижу.

Его ответ, такой простой, такой очевидный, сбивает меня с толку. Он вышибает почву из-под ног. Я ждала угрозы, объяснений, приказа. А он просто... сидит. Нарушает все возможные границы с убийственной простотой.

Во мне поднимается странная, муторная волна. Неприязнь. Страх. И что-то ещё... смущение? Нет, не то. Ощущение, что я экспонат под стеклом, а он учёный, который фиксирует мою реакцию на стресс. Это унизительно до дрожи. Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди в ещё более плотный барьер и отползаю к изголовью, к самой стене. Я создаю дистанцию в сантиметрах там, где он уже уничтожил её своим присутствием.

Моя паника его забавляет. Он это не скрывает. Лёгкая искорка — не тепла, а интереса мелькает в его пустых глазах. Он откладывает папку в сторону. Медленно, не спеша, опускает ногу. И затем подаётся вперёд, в мою сторону. Он не встаёт. Он просто наклоняется, сокращая и без того крошечное пространство между креслом и кроватью. Его движение плавное, неугрожающее и от этого в тысячу раз более пугающее.

Он не говорит ни слова. Он просто смотрит. И ждёт. Чего? Моей истерики? Слёз? Мольбы? Он изучает материал. А я чувствую, как под его взглядом я перестаю быть человеком. Я становлюсь проблемой, которую нужно решить. Обстоятельством, которое нужно взять под контроль. И самое страшное, что я чувствую, как где-то в глубине, под страхом и неприязнью, шевелится трепетное, гадливое любопытство к тому, что же он сделает дальше. И от этой мысли мне хочется выть.

— Ты ела? — его вопрос нарушает тишину комнаты, звуча одновременно абсурдно и зловеще. Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не заботу, а оценку моего состояния. — Выглядишь изможденной.

— Нет, не ела, — отвечаю коротко, сжимая край одеяла. Про то, что причина моего вида сидит в метре от меня, молчу. Это и так очевидно.

— Тогда пойдем вниз, что-нибудь приготовим.

Он поднимается, и его тело — большое, заполняющее пространство — потягивается с тихим хрустом позвонков. Звук обыденный, человеческий, но от этого он кажется ещё более чужим. Он бросает на меня прищуренный, изучающий взгляд.

— Готовить умеешь?

Вопрос не про еду. Он про полезность. Про то, выполняю ли я минимальные требования для того, чтобы считаться хоть сколько-нибудь стоящим приобретением. Я молча киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Мы идём вниз по лестнице. Он впереди, его шаги уверенные. Я сзади, в чужом халате, босая, чувствующая холод мрамора ступеней сквозь тонкую ткань. На кухне пахнет чистотой и безлюдьем. Всё блестит, будто ею никогда не пользовались.

— Располагайся, — говорит он, откидываясь на барный стул у острова. Он садится не как гость, а как надзиратель, наблюдатель. Его взгляд пригвождает меня к месту у холодильника. — Покажи, что умеешь.

Открываю холодильник. Он забит продуктами — свежими, дорогими, упакованными. Это не запасы на неделю. Это декорации, демонстрация сытой жизни. Закупленные специально к моему прибытию. От этой мысли по спине бегут мурашки.

Я беру яйца, помидоры, зелень. Действую на автомате, но каждое мое движение, молча контролируют. Разбиваю яйца в миску, звук кажется невероятно громким. Режу помидор и чувствую, как его взгляд следит за каждым движением ножа, оценивая точность, аккуратность, потенциальную угрозу.

Запах жареного масла и яичницы поднимается в воздух. И тут меня накрывает. Слабость от голода, смешанная с адреналиновым похмельем. В глазах темнеет, ноги становятся ватными. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть. Это не драма. Это физиология. Тело требует топлива, а психика на грани. Со стороны доносится его голос, ровный, без тени участия:

— Не падай. Еда почти готова.

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя двигаться. Накладываю яичницу на две тарелки. Простую, даже примитивную. Ставлю одну перед ним, другую — напротив. Сажусь. Но не ем. Жду.

Он не спеша пробует. Его лицо не выражает ничего. Он просто жуёт, глядя на меня поверх тарелки. Этот взгляд напоминает сканер. Он проверяет не вкус еды. Он проверяет меня. На стрессоустойчивость. На покорность. На способность функционировать под давлением.

Я подношу вилку ко рту. Еда кажется безвкусной, комковатой. Я глотаю, потому что надо. Потому что это приказ, замаскированный под бытовую сцену. И с каждым куском я чувствую, как невидимые щупальца его контроля проникают всё глубже. Он уже не просто хозяин моего тела и судьбы. Он владеет мной с ног до головы во всех сферах. И от этой простой, домашней сцены становится так страшно, что хочется разбить тарелку об его каменное, бесстрастное лицо.

— Завтра в девять поедем к невестке.

Его голос ровный и безразличный, как объявление по громкой связи. Он не спрашивает. Он ставит меня перед фактом. Отодвигает пустую тарелку — аккуратно, без звука. Потом встаёт, подходит к холодильнику, достаёт оттуда бутылку с тёмной жидкостью. И уходит. Просто поворачивается и уходит, как будто только что отдал распоряжение служанке.

Моя рука сжимает вилку так, что тонкий металл впивается в ладонь, оставляя на коже красные, болезненные полосы. Кровь стучит в висках яростным, глухим молотом. Перед глазами всплывает картинка, яркая, как вспышка: я вскакиваю. Один прыжок. И я вонзаю эти четыре острых зубца ему в шею, в то место под челюстью, где пульсирует сонная артерия. Я чувствую, как сталь разрывает кожу, мышечную ткань, как хрящ трахеи хрустит под давлением. Я вижу, как его бесстрастные глаза впервые наполняются не удивлением даже, а непониманием системы, давшей сбой. А потом — пустота.

10 глава

— Эрен, ты всерьёз просишь меня потратить выходной на незнакомую девушку? — Рания не сходит со ступенек, будто вросла в порог главного дома. Её поза — живой щит. Скрещенные руки на груди не просто выражают неодобрение, она будто защищает дом, семью от того, что привез.

Её взгляд не просто настороженный. Он диагностирует, как холодный луч хирургического скальпеля. Скользит по моему лицу, вчитываясь в каждую микротрещину в моей маске, на непроницаемое тонированное стекло машины. Там, в салоне, сидит молчаливое доказательство моего безумия или моего нового, непонятного ей плана. Она чует подвох. Не женской интуицией. Звериным, семейным чутьём, которое вырабатывается годами жизни в нашей семье, где каждый жест — ход, а каждая милость — инвестиция.

— Понимаешь, она сирота, — выдавливаю я, заставляя голос звучать чуть выше, чуть мягче, с той притворной, молодёжной неуверенностью, которую так любят в «добрых парнях». На лице — маска, которую я лепил сегодня перед зеркалом вместо того, чтобы бриться: лёгкое смущение, робкая решимость, щепотка идеализма. — У неё совсем никого нет. Ни родни, ни друзей. А я… я очень хочу, чтобы всё было правильно. Честно. Как у людей.

Слова «как у людей» висят в воздухе ядовитым пародийным облаком. В нашем мире «как у людей» — это роскошная свадьба без любви, это брак-сделка, это вот эта чёрная машина и эта карта в кармане пиджака.

Моя рука движется не к портмоне — это было бы слишком вульгарно. Я делаю паузу, позволяя ей увидеть жест, и достаю из внутреннего кармана пиджака тонкий чёрный кардхолдер из матовой кожи. Неброский, но безупречно дорогой. Открываю его. Внутри, на чёрном бархате, лежит одна-единственная карта. Чёрная, матовая, без цифр, без имени. Просто кусочек дорого пластика.

Пальцы Рании, только что плотно сцепленные на локтях, непроизвольно разжимаются. Они замирают в сантиметре от карты. Не трясутся. Просто… замирают. Она знает. Знает, что эта карта открывает не магазины, а счета, доступы, тишину. Она — кардиохирург, она знает цену ресурсам. Знает, что эта карта абонемент в мир без вопросов, и сумма — это цена ее согласия и дальнейшего невмешательства. Своё любопытство и тревогу придется оставить при себе.

— Сирота, говоришь? — прищуривается. — Эрен, ты меня пугаешь, — голос становится тише, но в нём слышится сталь. Она делает шаг, её рука тянется ко мне — старый, сестринский жест, проверка на жар, на бред. Я отшатываюсь с отрепетированной неловкостью, но улыбка, эта дурацкая, влюблённая ухмылка, не сходит с губ. Щёки уже сводит от напряжения.

— Я просто влюбился. Сильно.

— Эти сказки прибереги для посторонних, — отрезает она, и её руки складываются вновь на груди в неприступный бастион. — Месяц назад ты блевал при словах «брак» и «семья». А теперь — невеста из ниоткуда. Дед в курсе этого спектакля?

— Сразу после твоего «да» я иду к нему и всё рассказываю, — говорю с улыбкой, и голос на секунду срывается в искренности. Потому что это правда. И это — самый опасный момент во всей этой авантюре.

Краем глаза, почти против воли, ловлю силуэт за тонированным стеклом. Амина. Неподвижная. Абсолютно послушная, как предмет интерьера, который я приобрёл. За эти дни в золотой клетке, что я ей подарил как тюрьму, она вела себя безупречно. Не в смысле покорности — покорность была бы активным признанием моей власти. Нет. Она вела себя как призрак. Как тень на стене. Как идеально тихая мышь, которая научилась не шуршать даже в полной темноте.

Если бы не лаконичные, выверенные, как сводки с фронта, отчёты домработницы, можно было бы поверить, что её и нет вовсе. Что я собираюсь жениться на воздухе, на концепции, на пустоте.

И в этом… в этом её безупречном, тотальном самоустранении — есть капля чего-то отвратительного. Капля, которая разъедает меня изнутри. Не злости. Не раздражения. Восхищения.

Да, восхищения. Того самого, холодного, аналитического восхищения, которое я испытываю к грамотно выстроенной защите в суде или к ловкому ходу конкурента. Она не рыдает, не бьётся в истерике, не пытается меня подкупить или уговорить. Она не ломается. Она затаилась. Сохранила ядро, спрятала его так глубоко, что даже я, со всей своей проницательностью, не могу понять, что там теперь: отчаяние, ненависть или уже полная пустота.

И я ненавижу это. Ненавижу себя за то, что вынужден это отмечать, за то, что мой взгляд, приученный выискивать слабость, натыкается на эту ледяную, выверенную стойкость и задерживается на ней. Я трачу на неё внимание, ту самую валюту, которую никогда не собирался в неё инвестировать.

Ненавижу её за то, что она заставляет меня это делать. За то, что своим молчанием, своей неподвижностью она ведёт свою, тихую войну на истощение. Войну, в которой мой гром, моя сталь, моя власть — бесполезны против этого всепоглощающего ничто.

Она превратила себя в невидимку. И в этом её гениальный и безумный ход. Потому что как можно контролировать то, чего, кажется, и нет? Как можно сломать то, что уже не оказывает сопротивления? Как можно победить того, кто уже сдался так полностью, что даже не признаёт факта битвы?

Эта мысль заставляет мою челюсть сжаться так, что сводит скулы. Она играет со мной. Играет в самую опасную игру — в игру на моём терпении и на моём же, проклятом, профессиональном интересе к сложным случаям. Она стала для меня делом. Запутанным, молчаливым делом без улик и показаний. И я, чёрт возьми, не могу просто закрыть это дело, потому что ответчик — часть моей жизни. И потому что где-то в глубине, под слоями раздражения, тлеет крошечная, неистребимая искра любопытства. Чем это закончится? Что у неё на уме? Как далеко она сможет зайти в этом самоуничтожении, лишь бы не признать мою власть?

Я отворачиваюсь от машины, давая себе мысленную пощёчину. Этого не должно было быть. Она должна была сломаться. Должна была стать удобной, предсказуемой. А вместо этого она стала загадкой. И я ненавижу загадки, которые не могу решить одним движением руки.

11 глава

Стучусь в массивную дверь кабинета. Три удара — твёрдых, но уважительных. Между нами — тридцать сантиметров дуба и много лет непререкаемой власти. Из-за двери доносится глухое: «Входи».

Дед сидит за своим исполинским столом из тёмного дерева, будто сросся с ним. При моём появлении он не спеша, с театральной медлительностью, снимает очки и откладывает в сторону толстую папку, полную чужих судеб. Не приветствует. Просто прищуривается, и его взгляд, тусклый от возраста, но не потерявший хищной остроты, сканирует меня. Он читает не лицо, а походку, посадку головы, микродвижения рук. В этом кабинете, пропитанном запахом старой кожи, дорогого табака и решений, стоивших людям состояний и жизней, любая фальшь имеет острый, хорошо знакомый ему запах.

Я располагаюсь в кресле напротив, позволяя уголкам губ поползти вверх в почтительной, открытой улыбке. Маска примерного внука, следующего традициям. Она должна сидеть идеально, без морщин неискренности. Я не опускаю глаз, но и не бросаю вызов. Взгляд на уровне его подбородка — знак уважения без подобострастия.

— У тебя появилось свободное время, что решил навестить старого деда? — его голос звучит сухо, с лёгкой, привычной иронией. Мы живём в метре друг от друга, но наши миры пересекаются лишь в строго отведённые часы за общим столом. Всё остальное — нейтральная территория, нарушать которую без веского повода — признак либо слабости, либо глупости.

— У меня для тебя новость, — говорю, и мой голос звучит ровнее, чем я чувствую. Внутри холодная собранность снайпера. Вместо слов, оправданий, эмоций протягиваю ему тонкий, но плотный бумажный файл. Не приглашение на свадьбу с золотым тиснением. Досье. Это мой язык. Язык фактов, а не чувств. И он, выросший на таких досье, понимает его с полувзгляда.

Дед молча берёт файл. Его пальцы, покрытые коричневыми пятнами, выглядят хрупкими, но сжимают бумагу с силой. Он снова надевает очки. Листает. Страницы шуршат в тишине, и этот звук кажется невыносимо громким. Я не двигаюсь, дышу ровно. Наблюдаю, как его взгляд, выхватывает ключевые строки, как сканер: имя, фамилия, место рождения... Отец. Имя отца.

Я вижу, как его челюсть слегка подрагивает. Не от гнева. От процесса пересмотра реальности. Он поднимает на меня взгляд поверх стёкол. Седые, кустистые брови взлетают вверх, образуя две острые дуги изумления.

— Дочка Алиева? — его голос низкий, без раскатистых ноток гнева, которые я ожидал. В нём искреннее, ледяное изумление. Он не кричит «какого чёрта!». Он констатирует факт, который не вписывается в его картину мира. — Удивил.

И вот он, момент истины. Поведётся он на сказку? Не на ту, что для чужих— о любви и прочей чепухе, а на мою, внутреннюю — о расчёте, контроле и долгосрочной стратегии.

Я делаю паузу, выдерживая его взгляд. Моя улыбка не слетает, она лишь становится чуть тоньше, профессиональнее.

— Удивил пока, дед, — мои слова звучат в этом кабинете ровно, как расставленные фигуры на доске. — Досье — это прошлое. Я же приобретаю будущее. Будущее на чистом, безупречном холсте.

Делаю паузу, давая ему оценить вес метафоры. Чистый холст — это мечта любого стратега.

— Её отец, Магомед Алиев, при жизни пользовался абсолютным доверием. Его уважали не за деньги, а за слово. Люди до сих пор его помнят. И эту память мы не стираем. Мы... наследуем её.

Дед не двигается, но в его глазах я вижу вспышку понимания. Он начинает видеть контуры моего хода.

— Мать совершила ошибку, связавшись с Берсовым. Но эта ошибка — её, а не дочери. И уж точно не её покойного отца. Когда люди увидят, что Канаевы взяли под свою защиту сироту Алиева, они увидят не слабость. Они увидят благородство. Силу, которая достаточна, чтобы поднять падшее, но уважаемое имя. Они увидят продолжение традиций, которых все так жаждут в наше время.

Я откидываюсь в кресле, демонстрируя не наглую, а обоснованную уверенность.

— Это не брак с обузой, дед. Это — кредит доверия, выданный нам всем городом. Они отдадут нам свою лояльность, увидев в этом жесте честь и преемственность. А в будущем... — я чуть наклоняюсь вперёд, — что бы ни случилось, общественное мнение будет уже на нашей стороне. Мы заранее купили себе индульгенцию и репутацию покровителей. Это взгляд не на следующий квартал. Это — взгляд на поколение вперёд. Мы не берём в семью нищую родню. Мы возвращаем в лоно общества дочь человека чести, и общество будет нам за это благодарно.

Я не говорю о чувствах. Я говорю на языке инвестиций. О чистом активе. О полном контроле. Я продаю ему не невесту, а стратегическое приобретение. И по его лицу, по тому, как его взгляд снова опускается на бумагу, но уже не с изумлением, а с пересчитывающим интересом, я понимаю — он покупается. Не на сказку. На отчёт о целесообразности. Ему нужно лишь убедиться, что я не ослеплён, а, как и он, холодно просчитал все риски и дивиденды.

— Через три месяца мы поженимся, — объявляю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и окончательно.

— К чему такая спешка? — его вопрос впивается в меня, как щуп. Он отодвигает файл, складывает руки на столе. Всё его существо выражает одно: «Объясни. Сейчас».

Я усмехаюсь, делая вид, что смущён. Опускаю взгляд на безупречно отполированную столешницу, в которой отражается искажённое лицо.

— Влюблён, — говорю я, и это слово звучит в кабинете странно, почти кощунственно. — Встретил её и понял: если не схвачу первым, уведут из-под носа. Просто и банально.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он не верит ни единому слову, но он видит решимость. Видит, что это моя игра, и фигуры уже расставлены. Изучает меня несколько долгих секунд, за это время у него складывает свое понимание происходящего.

Он просто кивает, один раз, коротко. Это не одобрение. Это — признание факта. Теперь главное мне не подвести фамилию. Я чувствую, как под пиджаком по спине пробегает холодная испарина. Первый, самый опасный раунд пройден. Но игра только начинается. И дед дал понять, что он — не просто зритель. Он — главный судья на этом турнире.