Ермошка Добродей и куриный бог

1. После моря

Глава первая, в которой Оля возвращается домой с отдыха на море с удивительной находкой…

– Ну, и чего там, на море-то? – в который раз бабушка принималась выпытывать у Оли новые подробности летнего путешествия в Крым.

– Нормально, – неохотно тянула девочка, отводя глаза.

– Это что ж такое? Чего ж тогда весь народ гуртом туда ездит? Нормально – это у нас в дому нормально, ни жарко ни холодно. А там, поди, как в сказке, – мечтательно продолжала допытываться бабушка, – какое оно море? Водичка-то, поди, тёплая, как парное молоко, а?

– Нормальная, баб, вода как вода, только шибко солёная – пыталась завершить надоевший допрос внучка.

– Ну, и чего этот новый папка-то? Как он тебе, а?

Этого вопроса Оля уже стерпеть не могла, и, пробурчав себе под нос что-то типа «да вообще никак», стремительно скрылась в своей комнате.

Девочке вовсе не хотелось обижать добрую бабушку, которую она любила всей душой, но вопросы о «новом папе» не только злили, но и, казалось, причиняли физическую боль. Если до поездки она просто терпела редкие моменты присутствия неприятного чужого человека, то после более близкого знакомства поняла, что уже не может переносить надменного лощёного Колясика, как сладко называла его мама.

Порой Оле казалось, что она ненавидит его гораздо больше, чем двух злобных и по-настоящему опасных колдунов, которые обитают в старом сарае. Девочка не могла спокойно слышать даже упоминания о Колясике, сразу перед глазами возникала круглая самодовольная физиономия этого противного вальяжного детины, манерами и голосом напоминающего кота Матроскина из известного мультика.

Острые иглы ревности кололи девочку в самое сердце при одном лишь воспоминании о том, как заискивающе, словно бездомный котейка, мама ловит взгляд ненавистного Колясика, скрытый за туманными стёклами очков. Именно он, этот пришлый невесть откуда щёголь, разлучил их с мамой. Из-за него Оля так много страдала и плакала. Он виноват в том, что задурил маме голову, и она, бросив их с бабушкой, ушла жить к нему в далёкую неприступную многоэтажку.

Поначалу Оле даже понравилось – новый мамин муж не сюсюкает с ней, будто с младенцем, как многие другие взрослые. Но вскоре Оля поняла, Колясик вообще совершенно равнодушен ко всему на свете, кроме своих любимых гаджетов. Его глаза, цвета жидкого студня, зимой и летом прятались за тёмными очками, смотрели на мир с неизменным презрением.

Поездка на море, которая по маминому замыслу должна была сблизить их и превратить в благополучную и полноценную семью, напротив, рассорила всех окончательно. Между Олей и Колясиком словно разверзлась бездонная пропасть. Их маленькой семье так и суждено было остаться «неполной».

Это страшное словосочетание «ваша неполная семья» Оля услышала от одной маминой подруги, ярко накрашенной тётеньки, и тогда это прозвучало как «неполноценная». Оля не хотела, чтобы их с мамой и бабушкой считали плохими или какими-то ущербными, поэтому изо всех сил пыталась угодить маме.

Но в течение всей поездки девочка с тоской наблюдала, как мама вьётся перед надменным чужаком, пытаясь во всём ему угодить, изо всех сил сглаживая острые углы в их отношениях. Колясика же больше занимали онлайн-игры и общение в чате. Однажды вечером Оля не выдержала и сказала напрямую: «Мама, зачем так унижаешься перед этим, разве ты не видишь, что он любит свой смартфон гораздо больше тебя!» После этой фразы, вырвавшейся в запале, все заметно смутились. Колясик даже оторвался от вечного шныряния по виртуальным просторам и, неопределённо хмыкнув, промолчал. Лишь мама испуганно тряхнула дочку за плечо и в отчаянии вышла прочь.

Видимо, по этому поводу у мамы с её новым мужем всё-таки состоялся неприятный разговор, и на следующее утро Оля с мамой отправились на пляж вдвоём, без Колясика. К слову, Олю это совершенно не расстроило, чего нельзя было сказать о маме. Она словно превратилась в царевну Несмеяну, а Колясик потом то и дело зыркал на девочку уничтожающе, словно хотел сказать, что именно она, Оля, – причина всех бед и разладов в семье.

Но девочку теперь было бесполезно пугать недобрыми взглядами, она уже была не та маленькая доверчивая малышка, как прежде. Оля помнила, что противостояла свирепым духам-колдунам, которые, кстати, по сей день обитают повсюду и не только в ярких фильмах, а на самом деле.

Окончательно мамины надежды на примирение рухнули, когда дочь вовсе отказалась общаться с «чужим дядькой» и подтвердила своё желание навсегда остаться жить с бабушкой.

При этом никакие семейные распри не смогли омрачить радости знакомства с морской стихией. Девочка с восторгом плескалась в накатывающих пенистых волнах, а иной раз, нырнув в солёную воду, пыталась открыть глаза, чтобы получше рассмотреть дно и парящих в мутном тумане кружевных медуз. Порой ей удавалось обнаружить обломки ребристых ракушек и обглоданные морем до размера неровных прозрачных бусин стекляшки, сквозь которые можно было смотреть на солнце и проплывающие на горизонте парусники.

Главным Олиным морским трофеем стал найденный на берегу маленький серый камушек с дырочкой посредине, обрамлённой белой слюдяной полоской. Оля нашла его совершенно случайно, точнее можно сказать, что камушек сам её нашёл. Девочка положила пригоршню гальки на своё лёгкое платье, чтобы его не унёс ветер, а одеваясь после купания, обнаружила камень, случайно закатившийся в карман. Показав маме неожиданную находку, Оля была не готова к такой бурной реакции:

2. Засада

Глава вторая, в которой друзья заключают сделку с дворовым Чураем Калиткиным, который не желает быть товарищем…

Оля с Варюшкой уже видели десятый сон, когда их стал бесцеремонно будить шумливый Ермошка:

– Просыпайтесь, сонные тетери, а то всё добро провороните! В дозор пора!

Выйти из дому не застигнутыми бабушкой оказалось не так-то просто, в ночной тишине половицы скрипели особенно громко, и друзья решили лезть в окно. Но оконные створки не поддавались, и открыть их удалось только с помощью волшебных чар. Ермошка прищёлкнул пальцами, и упрямый старый дом нехотя подчинился хозяину, пропуская заговорщиков в тёмный ночной двор. Под окном лежали старые доски, поэтому Оле не пришлось прыгать в пугающую темноту. Крепко прижимая к себе куклу, девочка двигалась почти наугад, еле поспевая за торопливым топотом домовёнка.

Засев в высокую траву у сарая, они наблюдали, как тихо и мирно дремлет в своей будке щенок. Казалось, прошла уже целая вечность, а ничего сверхъестественного не происходило. Где-то топилась банька, окуривая округу ароматным дымком. Ласковым тёплым светом мерцали окна домов, а за их стенами журчали приглушённые звуки телевизоров. Лишь две неугомонные собаки вяло переругивались на какой-то дальней улице их околотка.

Именно теперь, в наступившей сумеречной дремоте, стала очень ощутима непохожесть их микрорайона на весь окружающий мир. Действительно, этот странный островок почти настоящей деревни, прозванный в народе посёлок Отселуха, располагался практически рядом с центром – за железной дорогой.

Со всех сторон частный сектор теснили высотные дома, помпезные супермаркеты, но он не утонул в индустриальном море, а сохранял свою индивидуальность и сельский уклад. Многие отселухинские жители держали хозяйство: кур, уток, кроликов, коз, коров и даже свиней. Словно в подтверждение Олиных мыслей, в соседском хлеву обиженно замычала корова.

– Так, кажись, Чурай на ночную смену выперся, – шёпотом сообщил Ермошка, легонько ткнув Олю локотком, очнись, мол.

– Кто? Чурай? – встрепенулась девочка.

– Брательник двоюродный. Чурай Калиткин. Местный дворовой, поставлен на подворную службу под моим началом. Вредный, как анчутка, да ещё и пакостник известный. Любит ветряные вихри по двору гонять. Меня задирать побаивается, дык на мелкой животинке злобность вымещает, гадёныш. Глянь-глянь, во-он он как раз к собачонку направляется.

Оля прищурилась, вытянула шею, но так никого и не увидела, кроме лёгкого шевеления в траве рядом с будкой. Затем она рассмотрела, что около Куськи копошится некий лохматый комок неопределимого цвета, а сам щенок забеспокоился, стал отчаянно рваться с привязи, жалобно поскуливая.

– Ишь, каков охальник! – возмущённо топнул ногой домовёнок и сжал кулаки. – С боку у кутёнка шёрстку рвёт, изгаляицца. А ну, подь сюды!

С этими словами Ермошка щёлкнул пальцами, и в ту же секунду прямо перед ним, словно из воздуха, образовался серый несуразный человечек в потрёпанной кепке. Серыми были не только его мятые брюки, майка и рваный пиджачишко, но и реденькие волосы, и даже кожа. На вид, если бы тот дорос до нормального человеческого роста, ему можно было бы дать лет от тридцати до пятидесяти, а так он напоминал усохшего и состарившегося ребёнка. И хоть дворовой был выше Ермошки на целых две головы, но так сильно сутулился и как-то трусливо приседал, что почему-то казался гораздо ниже домовёнка.

– Ну, что ты, Чурашка, безобразишь? А?! Невинную собачонку беззаконно кнокаешь? – с угрозой в голосе вопрошал его Ермошка вместо приветствия.

После столь сердитого выговора дворовой ещё больше ссутулился и присел так, что казалось, будто он хочет ввернуться в землю, как сверло в стену. Он что-то неопределённо блеял и мычал, но Ермошка продолжал наседать на несчастного, требуя немедленного отчёта.

– А ну, отвечать! Негодник бесстыжий!

– Нет, годник и стыжий, – вдруг гнусаво заспорил серенький человечек.

– Ах, ты ещё и пререкаться вздумал? Ухорез несусветный!

– Сусветный, сусветный! – не унимался Чурашка, всё более сутулясь от сердитых слов, как от ударов.

– А ну не перечить, когда тебя старшой спрашивает! – сердился Ермошка.

«Надо же! – удивилась Оля. – Ну, какой же домовёнок – старшой? Этот помятый дядечка раз в пять по годам старше Ермошки, да и ростом значительно выше. Это ж всё равно, как бы первоклассник командовал физруком!» Но допрос с пристрастием продолжался, из чего явствовало, что главный в паре именно домовёнок. Чурай пристыженно топтался на месте, жамкая в руках свою и без того измятую кепку, и казалось, чрезвычайно смущён, как вдруг неожиданно громко взвизгнул:

– А вот чё всё Чурашка да Чурашка?! Развели беляков цельный двор, плюнуть не в кого! Одних кур два десятка, дык ведь нет − мало им энтого, оне исчо и пса завели! Белее снега, ни единого серого пятнышка! И вообще, не должон я тут перед вами отчитываться!

– Чево-о? – гневно протянул Ермошка.

Боевой пыл дворового тут же угас, он сник и скукожился. Но в оконфуженном состоянии продержался лишь несколько секунд, а затем снова встрепенулся, словно драчливый петушок-подросток:

3. Дурацкие провожалки

Глава третья, в которой Оля готовится к Осеннему балу, а домовёнок Ермошка почему-то очень сердит…

Настало первое сентября, которое Оля так долго ждала с трепетом и страхом. Как изменится их с бабушкой тихая размеренная жизнь? Какие ребята в классе попадутся и примут ли её? Опасения оказались напрасными. В новый ритм Оля вошла без проблем, она уже до школы привыкла подолгу сидеть над тетрадками и книжками. Только теперь её за это хвалила не только бабушка, но и самая лучшая на свете учительница, которую все ребята в классе называли Златовлаской за молодость, переливчатый смех, а главное, за золотистые шёлковые локоны.

Дни закружились быстрым хороводом, словно жёлтые листики берёзы на школьном дворе. У Оли появилось две подружки-одноклассницы Таня и Карина. Каждый день Олю и соседского Серёжу отводила в школу его мама, а вот возвращались они обратно (не поверите!) под присмотром Колясика.

Обычно тот дожидался подопечных на школьном крыльце, потом всю дорогу шёл за ребятами угрюмо, выполняя постылую повинность. Оля с Серёжей болтали, спорили, хохотали, а за ними, словно молчаливая тень, следовал злой ненужный дядька. Колясик был совершенно лишним, парочка быстро научилась правильно и аккуратно переходить обе дороги на зелёный сигнал светофора. Но по-видимому, Колясик не мог ослушаться жену и каждый раз с плохо скрываемым раздражением сопровождал насмешливых первоклашек, которые над ним же и потешались, шепча друг другу на ухо, едва сдерживая ехидный смех.

«Дурацкие провожалки» тяготили всех. Оля не раз уже просила маму, чтобы та освободила своего «нового мужа» от неприятной обязанности. Но мама стояла на своём: «Ты же знаешь, что я теперь с утра до ночи на работе. А вдруг что-то случится. Терпи хотя бы до весны». Но до весны было ещё очень далеко, несмотря на то что дни и даже недели неслись с невероятной быстротой. Вот, кажется, только начался понедельник, а не успеешь оглянуться – уже пятница, конец недели. Помнится, только вчера Оля стояла на первой в своей жизни школьной линейке с букетом высоченных гладиолусов, а уж и ноябрь повернул к финалу.

Главным событием, занимавшим теперь мысли и мечты всех девочек в классе, был предстоящий «Осенний бал». Мало того, на балу Оле доверили сыграть главную роль – роль самой Осени. По замыслу режиссёра она должна была во время исполнения школьным хором красивой песни выйти на сцену и одаривать детей бутафорскими фруктами.

Осенний наряд готовился целую неделю. Бабушка пожертвовала для бального платья огромную тюлевую занавесь, которую кроили, сшивали, красили в жёлтые, оранжевые и пурпурные цвета. Твёрдые накрахмаленные юбки придавали облачению поистине царский вид. Решено было пустить по подолу осенние листья. Вечерами Оля вырезала из бумаги и раскрашивала кленовые бордовые и золотистые берёзовые листики, а Варюшка нанизывала длинную нить из ярко-красных бусин, напоминающих ягоды рябины.

Каждый раз, как только Оля и Варюшка оставались одни, дверца шкафа с тихим скрипом приоткрывалась, и в комнату заглядывал любопытный Ермошка:

– Ух ты, справная кацавейка[1]! Дашь поносить?

Сегодня девочка аккуратно приклеивала готовые листья на подол, а игрушки старательно их приглаживали-придавливали с очень серьёзным видом и осознанием ответственности важного задания.

У Варюшки закончились все яркие бусины-ягодки, и она растерянно держала в руках нить, не зная, что делать дальше, ведь завязать крепкие узелки её мягкими вязаными руками вряд ли бы удалось. Видя замешательство куклы, вредный Крокодилыч, позабытый на пыльной полке серванта, вдруг разразился бурной руладой:

– Что, красавишна, брульянты закончились? А вы вот повесьте на нитку этот заморский дырявый булыжник, которым меня придавили самым варварским образом, словно мы, крокодилы, – это какие-то кадушки с солёными огурцами. Я вам тут не подставка! И зарубите себе на носу: моё крокодильское самоуважение попрано! – Крошечный керамический скандалист эффектно указал на прислонённый к нему камень – куриный бог.

И хоть зелёный хищник был не больше катушки ниток, его скрипучий прокуренный голос звучал так громко, что стеклянные фужеры на полке завибрировали.

– А ну, цыть, рептилий! – по-хозяйски осадил Крокодилыча домовёнок. – Раз положён каменюка, значит, ето место тут его законное. Не тобой положён, не тебе убирать!

– Дык почему ж его именно на меня-то, скажите пожалста, надо складировать? – проскрипел Крокодилыч уже без прежней горячности.

Оля специально прислонила камушек так, чтобы его было видно из любого угла детской, а то, что маленький крокодил, который послужил банальной подставкой, может быть на это крайне обижен, в голову ей как-то не пришло:

– Что он тебе, мешает, что ли?

– Конечно, мешает! Задавите себя каменюкой, если вам так нравится, а мне и без булыжника хорошо жилось. Беспокойство одно от него! Сегодня только-только задремал, глядь: лезет кто-то, и за булыжник хвать! Я ка-ак гаркнул спросонок: кто, мол, здесь? Дык оне сразу – шмыг и нету. И всё, сон как рукой сняло, такая наглость, это при моей-то бессоннице! Не спишь тут из-за них, страдаешь… а им хоть бы хны!

– Ермоша, – всплеснула вязаными руками Варюшка, – нет, ты вообще дотумкал или нет? Куриного бога кто-то украсть хотел посреди бела дня, то есть ночи… – кукла запуталась и только испуганно таращила круглые глаза-пуговицы.

4. Осенний бал

Глава четвёртая, в которой девочка Оля впервые в жизни переживает сценический успех, а после заступает на домовое служение…

Во время школьного праздника Оле впервые предстояло выступать на настоящей сцене. Её выход в танце был десятки раз отрепетирован, костюм безупречен, но она всё равно никак не могла унять волнение. Когда стояла за кулисами, ожидая своего выхода, то так дрожала, что сухие листья венка на её голове колыхались и шуршали. «Интересно, что бы сейчас сказал Ермошка? – подумала она, – Хмыкнул бы, наверное, и съязвил что-нибудь типа: эх, гузениха ты полоротая, ты ж против злых колдунов сражалась, а тут оробела. А ну, не трусись! Вперёд! Покажи им всем, какая ты есть на самом деле бесстрашная красавишна!»

Может, воспоминания о задорном друге так взбодрили её, только когда пришёл момент самого выступления, Оля, забыв о страхе, вспорхнула на сцену и прекрасно, без сучка и без задоринки, оттанцевала свой номер. Одарив всех партнёров по танцу бутафорскими овощами и фруктами, девочка-осень очаровала зрителей пластикой, красивым костюмом, а главное – открытой улыбкой.

Несмотря на то что Серёжа в самом конце номера случайно уронил на пол парафиновую грушу, зрители восторженно хлопали и хвалили их красивый танец. Только Олина мама не могла порадоваться за дочку, её не было на празднике. Другие родители суетились вокруг своих детей, подбадривали перед выходом на сцену, бесконечно снимая их на телефоны и камеры, восхищённо обсуждая выступления драгоценных чад, а Оля самостоятельно складывала в огромный бабушкин баул свой костюм: туфли, накрахмаленные юбки, венок, связку бус.

После концерта в классах ребят ожидало чаепитие с разными вкусняшками, принесёнными из дома, а потом в холле первого этажа планировалось «Осеннее танц-караоке-пати», или «танцплощадка», как выражалась бабушка. Именно для этого настраивалась музыкальная аппаратура и были вывешены гирлянды разноцветных фонариков. Многие девочки из Олиного класса уж слишком тщательно готовились именно к этой части праздника, с трепетом ожидая самых первых в жизни «танцев».

Карина даже накрасила губы, а Таня пришла в школу с маникюром, причём их мамы благосклонно позволили им это. В Олином же доме никогда не водилось ни помады, ни лака для ногтей. «Бабушка, наверное, бы в обморок упала, если б увидела меня вот такой же размалёванной», – подумала Оля, но тут её взгляд невольно задержался на пейзаже за окном. Сильный порывистый ветер клонил деревья, а стёкла в соседних домах отражали тревожное живое золото вечерней зари.

Девочку словно кипятком ошпарила ужасная догадка, что, несмотря на то что было всего половина шестого вечера, солнце уже почти зашло. Ведь осенью день стремительно сокращается, а ночи становятся наоборот длиннее и темнее. Об этом же им буквально вчера говорила Златовласка на уроках по живой природе. «Какая же я растяпа, пообещала Ермошке, что точно успею вернуться до заката. Ведь можно же было поинтересоваться у взрослых, когда точно заходит солнце. Кто теперь спасёт несчастного Куську от издевательств дворового?!» – корила себя девочка, судорожно натягивая куртку.

Борясь с сильным волнением и понимая, что медлить нельзя ни минуты, Оля поспешно оделась и, не прощаясь, ринулась домой. Лишь в коридоре она случайно налетела на Серёжу, чуть не сбив его с ног.

– Ой! А ты куда? Ты на чаепитие, что ли, не останешься? – удивился мальчик.

Оле некогда было объясняться, она только раздражённо отмахнулась:

– Потом-потом, тороплюсь очень!

Изумлённый Серёжа напомнил её стремительно удаляющейся спине о том, что после праздника их будет, как обычно, встречать Колясик. Но девочка уже, конечно, не расслышала.

Оля бежала как сумасшедшая, нагруженная не только большой сумкой с костюмом, но ещё и школьным ранцем. Дважды она чуть не упала, поскользнувшись на льду. Но несмотря на перипетии этого насыщенного дня, успела добежать до дома вовремя.

Бабушка только руками всплеснула, увидев запыхавшуюся, взмыленную внучку: «Бесенята, штоль, тебя гнали?!» Оля на ходу сочинила для бабушки какую-то нелепую побасёнку, что, мол, торопилась, чтобы посмотреть новый интересный фильм по телевизору, но тут же заверила: «Сейчас отдышусь чуть-чуть на крыльце. Подожди минуточку!»

Последний закатный луч ещё дребезжал в маленьком оконце сарая, словно прощаясь, когда Оля и Ермошка с узелком подарков для Чурая Калиткина вышли на крыльцо. Благо, что все подношения Оля заготовила ещё утром перед школой. Несмотря на то что Ермошка был против конфет, Оля всё же положила в кулёк несколько шоколадных и горсть леденцов.

Подношение, дабы соблюсти все необходимые формальности, было уложено на совковую лопату, которую пришлось вытаскивать из углярки. Ермошка уютно примостился в капюшоне Олиной куртки и, выглядывая оттуда, отдавал команды прямо в ухо девочке.

Гостинцы полагалось оставить у входа в подвал, но так как в их маленьком домике подвала не было, то Ермошка разрешил положить дары под крыльцо. Однако увидев, как там грязно и противно, Оля заартачилась:

– Фу, там просто омерзительно… Чёрные сосульки висят. Здесь, поди, и крысы гуляют. Я бы из такой противозной грязюки никаких подарков ни за что не взяла!

– Ну, то ж – ты, а то – господин Калиткин. Ставь давай, не кобенься, да слова заветные за мной повторяй!

– Нет, Ермошенька, дворовик так может ещё сильнее обозлиться, если ему придётся хлебушек из этой грязищи доставать. Прямо-таки свинство натуральное! А вот мы же можем наши подарки, например, на крыльце разложить, а?