Еще одна попытка, Питер Пен?

Всего лишь начало.

… В открытое окно задувает тёплый весенний ветер. Он треплет прозрачные занавески, а те колышутся, потревоженные незваным гостем. Просторная светлая комната наполнена до краев лучами полуденного солнца. Кажется, что они везде: поселились на книжных полках между томиками с фантастикой и современной прозой, затаились за рамками с фото, выглядывают из-за напольного зеркала, свисают с настенных светильников, прячутся под журнальным столиком. Между диванных подушек с лёгкостью можно заметить лучики, свернувшиеся в клубок и мирно посапывающие в отсутствие хозяина квартиры. На кухне и вовсе яркие блики устроили молчаливые пляски. Они отскакивают от стеклянных поверхностей шкафчиков и несутся через стол прямиком к окну, врезаются в него и перелетают обратно, вцепляясь в чайник, стоящий на плите. Тут и там пляшут солнечные зайчики. Они прыгают по полу, заскакивают на стены и ползают по потолку.

В этом доме столько света, что заходить даже страшно. А вдруг вспугну? Вдруг помешаю своими шагами молчаливому покою этих крох? Вдруг они сорвавшись с места сюда больше не вернутся? Так и топчусь в прихожей, будто чужак. Стараюсь как можно тише стянуть с ног кроссовки и так же тихо поставить их к стене.

В прихожей царит полумрак, малышам-солнышкам сюда ещё не довелось пробраться, но это и к лучшему. Я могу наблюдать за ними и не быть замеченным. Подсматривать за их танцами, за их мирными покачиваниями на подоконнике, подслушивать едва уловимый шорох.

Я прислушиваюсь снова.

Шуршание и еле слышимое сопение. Эти хитрецы совсем здесь освоились. Возомнили себя хозяевами квартиры, в которой я появляюсь лишь после заката. А сегодня нарушил свой план и вот пожалуйста: поймал незваных гостей за их проделками.

Снова шорох. Будто кто-то перелистывает страницы одной из моих книг.

Я уже сам давно не держал их в руках. Они толпятся и копятся в шкафу, пылятся, но все никак не начнут читаться. А сейчас вот одной из них посчастливилось быть прочитанной кем-то. Этот кто-то гладит обложку, ныряет в переплёт, путается среди букв и строк, захлебывается историей.

Как бы я хотел ворваться туда. Вбежать в комнату и потревожить эту идиллию, за шкирку выдернуть воришку из историй, в которых бы сам пожелал тонуть.

Но я лишь оседаю беззвучно на пол, когда монотонный голос начинает читать вслух…

***

Это было лето тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Мы с моими закадычными друзьями Джоном и Майклом рассекали на велосипедах по узким улочкам родного Лондона и единственной нашей большой проблемой было сдувшееся колесо на старом велосипеде Майкла. Мы съедали в день по три порции мороженого, возвращались домой позднее комендантского часа на целых пятнадцать минут и нам казалось, что мы принадлежим сами себе. Так и было.

Нам было по десять. Мир не казался нам угрожающе огромным, нас не заботили темы политики, экономики или религии. Мы просто плыли свежесорванными ольховыми листочками по бурным горным рекам.

Вечерами, лежа на кровати в своей комнате, я представлял, что когда мне будет тридцать или около того – я имею ввиду, когда я буду в возрасте, позволяющем не слушаться родителей и с возможностью делать все, что только душе будет угодно – тогда я отправлюсь в кругосветное путешествие. Я открою какой-нибудь остров на краю мира, название которого мы с моими друзьями выдумаем сами. У нас конечно не будет одного варианта на троих, мы придумаем разные версии, а потом в камень-ножницы-бумага победит чья-то одна.

И это будет только наш остров. С нашими порядками, с отсутствием комендантского часа, обязательных обедов, ужинов и школ с их дурацкими правилами. Там не нужно будет носить отвратительного вида галстук на парадной школьной форме. Не нужно будет думать, кем мы хотим стать, когда вырастем, ведь там мы никогда не станем взрослыми.

Теми взрослыми, которые окружали нас по сей день. Моими мамой и папой, родителями Майкла и Джона. Они все разные, но так сильно похожи в своей взрослости, что если их поставить в ряд, никто не сможет определить, а чей же родитель на самом деле их. Иногда мне кажется, что они вовсе забыли, что у них есть дети.

Для моих мамы и папы или мистера и миссис Пеннивайт не существовало мира вне их работы. Вне их душного и скучного офиса где-то в центре Лондона. В одном из огромных серых зданий они целыми днями перебирали свои бумажки, сердито хмуря брови и качая головами. Дома они тоже так делали. Мама так же сердито хмурилась, когда видела мои порванные джинсы, отец хмурился, глядя в газету и перечитывая по сто раз колонку новостей.

Мы не разговаривали о динозаврах, не говорили о глобальном потеплении, пингвинах, белых медведях. Не обсуждали школьную баскетбольную команду или хотя бы шахматный клуб. Мы говорили о колледже, точнее, они говорили. Хотели, чтобы я непременно поступил в тот, в котором когда-то учился отец. Их не интересовало роботостроение, космос, или хотя бы индустрия быстрого питания. Для меня, как они считали, был один путь – это выучиться на менеджера по продажам и осесть в таком же офисе где-то на пятнадцатом этаже.

А мне нравилась моя комната. Нравились неоновые звезды на потолке, которые в темноте казались бескрайним космическим пространством. Нравились полки над столом, заваленные книгами и прочим барахлом. Нравились фантики из-под конфет, валяющиеся в пыли под кроватью. Нравился плакат с гоночными тачками, весящий на двери. Все это было моими сокровищами, которые мама порывалась выкинуть в мусорный контейнер за нашим домом.

Она постоянно говорила, что мне пора повзрослеть. “Мальчики в твоем возрасте себя так не ведут, Питер!” – вот как она говорила. Поэтому, лежа в своей постели и размышляя, я вдруг подумал, что не хотел наступления завтрашнего дня. Завтра мне исполнится одиннадцать, а это значит, что мне больше никогда не стать десятилетним. Мне нужно будет отказаться от велосипеда, мороженого и конфет. Перестать есть блинчики на завтрак и получать на рождество подарки. Даже тетушка Бекки больше не станет меня поздравлять и дарить шоколадных зайцев на Пасху.