Если мы выживем до утра.

Глава 1. Последний автобус.

Это был конец октября 1994 года.

Холодный, сырой вечер с дождём, который лил почти непрерывно, превращая улицы в блестящие зеркала,

в которых отражались тусклые огни фонарей.

Ветер срывался с тротуаров порывами, цепляясь за волосы и плащи, и каждый шаг по мокрому асфальту

отдавался неприятной дрожью по ногам.

Ника спешила домой после занятий в институте, бегущая так быстро, что почти не замечала лужи и отражения огней,

что рассыпались вокруг, как маленькие звёзды, утопающие в серой сырости города.

Она боялась опоздать на последний автобус — тот редкий, как спасительная точка, которая могла увести её от холодной улицы,

мокрой одежды и сырости под ногами.

Автобус стоял на остановке, и Ника едва успела вскарабкаться на ступеньки, когда он уже начинал отъезжать.

Она расплатилась с водителем, тяжело вздохнула и присела на первое попавшееся свободное место.

Салон был полупустой, и ей было не до рассматривания деталей — ноги промокли до ниток, захудалые сапожки плескались в воде,

одежда прилипала к телу, а холодный ветер, забивавшийся в щели дверей, сгонял на плечи лёгкое ощущение тревоги.

Автобус остановился на следующей остановке, и в салон вошли двое мужчин средних лет.

Их шаги были тяжёлыми, дыхание отдавалось перегаром, а голоса — громкими, дерзкими и непрошенными.

Они цеплялись взглядом к каждому пассажиру, смеялись слишком громко и пытались зацепить кого-то из сидящих.

Ника отвернулась к окну, чувствуя, как неприятная дрожь пробегает по телу, смешиваясь с раздражением.

Как же мне всё это надоело, — подумала она.

Этот город, эти люди, эта дыра...

В её мыслях всплывала мечта о свободе, о чём-то светлом и невидимом за пределами этих серых улиц,

влажных тротуаров и однообразных вечеров.

Она училась на художника, и для неё каждый день был попыткой увидеть мир иначе, понять его через линии,

цвета и формы, но за окном автобуса он казался таким тесным и унылым.

Ей хотелось лететь, улететь далеко, в другой город, где не будет ни таких дорог, ни таких людей, где можно будет жить настоящей жизнью,

а не этой бесконечной борьбой за мелочи.

Но денег у неё не было.

Семья Мироновых была обычной, среднестатистической, и даже при хороших профессиях жить достойно было трудно.

Отец работал электриком, и зарплату ему часто задерживали, поэтому дом не наполнялся ни деньгами, ни уверенностью в завтрашнем дне.

Мать, хирург в больнице, спасала жизни, почти не бывала дома и всё равно получала копейки.

Как это было несправедливо!

Ника чувствовала эту несправедливость каждой клеткой.

Она мечтала о том дне, когда сможет закончить институт. Когда диплом окажется в руках, а вместе с ним появится возможность уехать в другой город,

найти достойную работу, и наконец — начать другую жизнь, где не будет этой постоянной нужды и серости,

где можно будет дышать полной грудью и не думать каждый день, как пережить до завтра.

Её сердце дрожало от этой надежды, и в мыслях возникали картины будущего: просторные студии, живые цвета, выставки, друзья,

новые лица, город, где можно будет быть собой и не бороться с каждым шагом за выживание.

Запах перегара резко ворвался в нос, обжигая дыхание и прерывая её размышления.

Он оказался слишком близко. В тот же момент что-то тяжёлое и грубое коснулось её плеча — кто-то сел рядом.

Ника резко развернулась, и перед ней возник один из пьяных мужчин. Квадратная, красноватая морда, подбородок торчал,

глаза блестели от выпивки, рот растягивался в противной, наглой ухмылке. Второй стоял рядом, похрапывая и осматривая салон, будто проверял,

на кого напасть следующим.

— Ты посмотри какая краля! — прохрипел первый, с усмешкой, подмигивая, — присоединишься к нам, будет весело... — и добавил что-то пошлое,

что вызвало у Ники лёгкую дрожь.

Она резко дёрнулась, собрав себя, и ровным голосом, стараясь звучать спокойно, сказала:

— Извините, я... я не хочу ни с кем говорить, и знакомиться .

— Да хватит ломаться, — хмыкнул он, наклоняясь ближе, дыхание пропитанное алкоголем, — мы тебя не обидим, только приятное сделаем.

Ника встала, пытаясь пройти мимо:

— Пропустите... моя остановка, мне нужно...

Но рука снова схватила её, коснувшись бедра, и он скривился, словно наслаждаясь страхом:

— Строптивая какая, я люблю таких.

Ника резко отбросила его руку, голос рвался от гнева:

— Пусти меня! Я сказала!

Смеющийся хрипло второй мужчина усилил давление, и воздух в салоне будто стал вязким.

Но вдруг низкий, басистый голос прорезал шум, словно ударил по всем присутствующим одновременно:

— Пропусти её пока цел!

Ника подняла глаза.

Перед ней стоял высокий мужчина.

Широкие плечи, спортивная фигура, кожаная куртка. Костяшки пальцев слегка сбиты, но он стоял уверенно, не делая лишних движений.

Его присутствие было тяжёлым, как тень, которая давит на воздух вокруг.

Мужики замерли, глаза расширились.

Медленно подняли руки, один за другим, словно перед внутренним законом, и начали отступать, стараясь не спровоцировать его.

Ника встретила его взгляд.

Темно-карие глаза прожигали насквозь, массивное лицо с угловатыми скулами излучало силу. Губа была разбита, на лице следы крови и свежие ссадины,

Глава 2. На грани приличий.

До этого мгновения она и не подозревала, что может чувствовать себя настолько нелепо.

Будто весь воздух в кабинете вдруг стал плотным, а каждый взгляд — лишним.

Жар хлынул к щекам, предательски выдавая её с головой. Сердце билось слишком громко, так, что ей казалось — его слышат все.

Она резко шагнула ближе и схватилась за край листа. Пальцы дрожали, но она упрямо тянула рисунок к себе,

словно пытаясь стереть сам факт его существования.

Парень не отпустил.

Его рука держала лист крепко, уверенно — так держат не бумагу, а то, что считают своим.

Ника подняла на него глаза.

Взгляд был почти возмущённый, почти отчаянный —

какого чёрта ты вообще смотришь?

какого чёрта ты здесь?

какого чёрта это — ты?

Он смотрел на неё сверху вниз спокойно, слишком спокойно. В уголке губ скользнула медленная, надменная улыбка — не злая,

нет... опасно-спокойная. Та самая, от которой внутри всё сжимается, потому что ты не понимаешь, шутка это или предупреждение.

— Отдай, — выдохнула она тихо, почти сквозь зубы.

Он не ответил.

Лишь чуть сильнее сжал пальцы, будто проверяя, насколько ей это важно.

Ника дёрнула лист снова.

Резче.

Смелее.

В этом движении было всё сразу — стыд, злость, растерянность и странная, пугающая дрожь где-то под рёбрами.

Бумага чуть хрустнула.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она, не узнавая собственный голос.

И тогда она рванула по-настоящему.

Рывком.

Всем телом.

Всем страхом.

Всем упрямством.

Лист выскользнул из его рук.

Ника даже не взглянула на рисунок — просто прижала его к груди, как что-то слишком личное, слишком обнажённое.

На секунду их взгляды снова столкнулись — близко, слишком близко.

В его глазах мелькнуло что-то тёмное, острое... интерес? Удивление? Удовольствие?

Она не стала разбираться.

Развернулась и почти выбежала из кабинета, не чувствуя пола под ногами, не слыша ничего вокруг.

Коридор плыл, стены сжимались, дыхание сбивалось. Только одно ощущение било в висках — он видел её.

Не просто рисунок.

Что-то глубже.

Что-то, к чему она сама боялась прикасаться.

А за спиной, в кабинете, остался он.

С лёгкой усмешкой.

И слишком чётким воспоминанием о том, как она смотрела на него — будто между ними уже что-то произошло.

— Что это сейчас было? — голос Ольги Николаевны резко выдернул его из мыслей.

Он медленно перевёл взгляд на женщину. Улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, лицо стало жёстче, собраннее.

Будто щёлкнул внутренний тумблер.

— Вы знакомы? — в её тоне звучало напряжение, которое она даже не пыталась скрыть.

Он чуть пожал плечами, словно разговор был пустяковым, недостойным внимания.

— Не кипятись, — бросил он спокойно. — Ехать вчера пришлось в автобусе после дела. А там у дочурки твоей небольшая заварушка была.

Пьяные полезли. Я впрягся. Делов-то.

Ольга Николаевна побледнела.

Внутри всё сжалось в тугой узел — слишком хорошо она знала, кто перед ней и что значит даже случайное пересечение путей.

— Не приближайся к ней, — сказала она уже тише, но от этого слова стали только жёстче. — Вы обещали мне.

Если я помогаю вам, если делаю всё, что нужно... мою семью никто не тронет.

Он сделал шаг вперёд. Небольшой, но этого хватило, чтобы давление в комнате стало почти осязаемым. Голос опустился, стал ниже, грубее.

— Да не пыжься ты, — отрезал он. — Больно надо мне твоя соплячка.

В воздухе повисла тишина — опасная, звенящая.

И тут дал о себе знать ещё один мужчина.Он медленно поднялся со стула, спокойно, уверенно,

и в этом движении была власть — тихая, не нуждающаяся в крике.

— Рез, — произнёс он негромко. — Полегче. Не пыли.

Рез бросил на него короткий взгляд, сжал челюсть, но отступил на полшага.

Мужчина перевёл внимание на Ольгу Николаевну. Его голос стал ровным, почти деловым.

— Мы слово дали, — сказал он. — И слово своё держим. Пока ты с нами. Пока делаешь всё как надо. Ты и твоя семья в безопасности.

Он сделал паузу, будто давая ей время осознать каждое слово.

— Главное — не забывай, кто и ради чего здесь старается.

Ольга Николаевна медленно кивнула.

Снаружи она выглядела спокойной.

Но внутри её разрывал страх — липкий, материнский, беспощадный.

А Рез, отвернувшись, снова на секунду вспомнил взгляд Ники.

Слишком живой.

Слишком дерзкий.

Слишком настоящий для этого города.

И почему-то именно это ощущение задело сильнее всего.

Ника почти бежала по коридору института, сбивчиво ловя воздух.

Сердце колотилось не столько от спешки, сколько от опоздания — двадцать пять минут. Для неё это было почти преступлением.

Академический рисунок.

Самый строгий предмет.

И самый важный.

У аудитории она на секунду замерла, выдохнула, собралась и тихо постучала. Дверь скрипнула.

— Извините... можно я войду?