Это моя среда, чуваки!

1. Неуместная стрела

Сегодня у меня день рождения, как и тогда.

Дата магическая, знаковая… Но я не пытаюсь подвести какие-либо итоги прошедших трёх лет или предшествующих им тридцати — скорее просто лишний раз напомнить себе: да, я всё ещё жива. Даже здесь. Особенно здесь!

В этом мире, где всё похоже то ли на странную сказку, то ли на какое-то нелепое артхаусное кино. Да и я сама под стать окружению из «Неугомонной Насти» превратилась в Асю-ведунью, посредницу меж редкими путниками и нечистью, духами-хранителями топи.

Я шла по болоту без цели, просто гуляла. Начало лета — моё любимое время. Комары, конечно, уже считают тебя шведским столом, но много и хорошего: вода уже тёплая, туман ленивый и прозрачный... и лишних людей тут пока почти нет — грибы и ягоды-то пока не пошли, это ведь за ними больше всего плутают.

Болото дышало спокойно, ровно, и я дышала вместе с ним. За три года мы притёрлись. И всё равно я почувствовала неладное почти сразу.

Это было не зрение и не слух — скорее зуд, как если бы кто-то тихо, но настойчиво дёргал за нерв. Болото не любило сюрпризов, и я тоже.

Я вышла к старой берёзе.

Она стояла здесь всегда — так мне казалось. Светлая кора, тёмные полосы, чуть изогнутый ствол. И в этом стволе торчала стрела.

— Ну конечно, как же без этого! — вырвалось у меня. —Придурки, это ж вы на сколько вёрст в чащу за зверем полезли!

Стрела была вогнана аккуратно, глубоко, будто берёзу выбрали нарочно, будто именно в неё целили. Да и сама стрела необычная. Слишком яркое оперение, и наконечник блестел странно — не просто металлом, а чем-то холодным, цепляющим взгляд. Я сразу разозлилась. На охотников. На идиотов. На людей вообще.

Я подошла ближе и положила ладонь на кору.

Берёзу трясло.

Не от ветра — ветра не было.
Не от страха — деревья не боятся так.

Это была боль. Странный металл причинял дереву куда больше проблем, чем если бы это было простое железо.

— Вот обалдуи… — пробормотала я, и голос сорвался, — мажоры хреновы!

Небось какой-нибудь боярин или сыночек его с толпой псарей да прислужников — с такими-то снарядами!

Я обхватила стрелу и потянула осторожно. Берёза дёрнулась, и боль отозвалась во мне — резко, под рёбрами, как если бы вдохнула не вовремя. Я стиснула зубы.

— Тихо, — сказала я уже мягче. — Сейчас, потерпи.

В голове мелькнуло что-то чужое и далёкое: лес в моём мире… ямины доверху наполненные битым бутылочным стеклом, фантики, идиотские шарики, запутавшиеся в ветвях, пластик… Конечно, тут было намного легче без всего этого мусора. Но всё равно люди продолжали лезть туда, куда не следовало, нагло топтать то, что им не предназначено.

Злость разгоралась… на эту неуместную стрелу в сердце болота, на прежний мусор, следы людей. Да вообще на людей, на их эгоистичную вседозволенность. Даже Костю вспомнила — ведь совсем не таким, гад, притворялся!

Сейчас всех их олицетворяла эта стрела. Рывок. Я дёрнула сильнее. Заноза вышла!

Берёза словно выдохнула. Дрожь ушла, кора под ладонью потеплела, стала снова просто корой.

— Вот и всё, — сказала я, выпрямляясь. — Жива же.

И тут я поняла, что-то не так.

Я всё ещё держала стрелу.

Я разжала пальцы.

Ничего не произошло.

— Эй… — сказала я, уже настороженно.

Я попробовала снова. Потом резко тряхнула кистью, как будто можно было просто уронить её на землю. Стрела осталась в руке. Не прилипла, не вросла — просто не отпускалась. Как будто это было не оружие, а мысль, от которой невозможно отмахнуться.

Я нахмурилась и переложила её в другую руку. Без проблем. Левая приняла металл легко, будто так и надо. Правая сразу почувствовала облегчение — и это было почти обидно.

— Так, — сказала я. — Значит, вот как.

Я снова попыталась бросить стрелу — уже левой. Пальцы разжались, кисть дёрнулась, но стрела не полетела вниз. Она будто передумала быть предметом и снова оказалась в ладони.

Я выругалась.

Потянула стрелу зубами — глупо, импульсивно, но иногда именно так и проверяют реальность. Зубы сомкнулись на древке, холодном и гладком. Я дёрнула.

Ничего.

Руки разжались, а стрела осталась, словно ей было всё равно, чем я её держу.

— Серьёзно? — процедила я, сплюнув проклятущую обратно в руки. — Вот прям так?

Болото молчало. Слишком внимательно.

Где-то в глубине шевельнулись топинки — я почувствовала их ещё до того, как увидела первые бледные огоньки. Лес на границе тихо изменил настрой, как человек, который решил не вмешиваться, но запомнить.

Я постояла ещё пару секунд, глядя на стрелу, как на особо наглое недоразумение, а потом сделала единственное разумное, что пришло в голову.

Поправила шапочку.

Вязаная лягушачья шапка сидела как обычно — плотно, чуть съехав на бок после всей этой возни. Я дёрнула её вниз, закрывая лоб.

Мир привычно поехал.

Тело сжалось, кости сложились, кожа потянулась — без боли, без паники, просто смена формы, как глубокий вдох. Через мгновение я уже сидела на кочке крупной лягушкой, влажной, тяжёлой, идеально уместной в этом пейзаже.

Стрела никуда не делась.

Она лежала прямиком на моих лапках — длинная, нелепая, блестящая. Слишком большая для лягушки и слишком настойчивая, чтобы исчезнуть.

Я моргнула — по-лягушачьи, медленно.

— Ква… — вырвалось у меня, и я зло замолчала.

Я попробовала оттолкнуть стрелу лапой. Она перекатилась на ладонь — вернее, туда, где ладонь должна была быть. Как будто форма была не так уж важна.

— Отлично, — подумала я. — Просто замечательно.

Я вскинула голову, будто сбрасываю невидимую шапочку — и мир снова развернулся. Человеческое тело вернулось рывком, воздух обжёг лёгкие, пальцы снова сжали стрелу.

Я выдохнула.

— Так, — сказала я вслух. — Это уже начинает раздражать.

Мысль пришла сама собой — неприятная, липкая, как болотная тина.

Визуал: Ася исцеляет берёзу

2. Казимир

Это было два с половиной года назад, я уже перестала считать дни моего приключения, перестала жаловаться на свою судьбу или клясти подлюку Костю. Перестала мечтать о том, чтобы вернуться обратно в просторную и светлую квартиру на Ленинском, казавшуюся теперь неуютной.

Я тогда обжилась на болоте уже по-настоящему. Землянка перестала быть временным убежищем, Марфуша-кикимора — пугающей хозяйкой, а слова «ведьма, ведунья» я уже принимала без внутреннего вздрагивания. Я помогала, чинила, лечила, отваживала, иногда — выводила. Болото перестало проверять меня каждый день.

И вот тогда он и появился.

Я почувствовала его не сразу. Сначала — тяжесть. Как будто воздух стал плотнее, гуще, словно перед грозой, только без обещания дождя. Топинки спрятались. Не погасли — именно спрятались, будто кто-то чужой вошёл в комнату.

Марфуша, передёрнув рыльцем, первой сказала:
— Идёт.

И этого было достаточно.

Он вышел из тумана спокойно, не спеша, как человек, который уверен, что имеет право быть где угодно. Высокий, тёмный, слишком собранный для болота. Длинные чёрные волосы, резкие черты лица, взгляд — цепкий, неприятно внимательный. На вид — лет сорок пять, наверное. Но я тогда уже знала, что вид — вещь обманчивая.

Он не представился.

Он сразу спросил:
— Ты видела женщину?

Не «здравствуй». Не «кто ты».
Просто — вопрос, как приказ.

Беременную жену он искал почти без надежды на успех. Это я поняла быстро — по обрывкам, по раздражению, по тому, как он сжимал пальцы, когда Марфуша отвечала не сразу. Супруга, по его словам, сбежала. Узнала слишком много. Полезла не туда. И решила, что сможет уйти.

Марфуша сказала правду. Как всегда.

— Утопла, — спокойно ответила она, почесав за рожками. — Болото её взяло. Если хочешь — поищешь. Может, выйдет болотницей. Бледной. Пустой.

— Пустой?

Она пожала плечами.
—У таких сознание почти всё уходит, но иногда узнают своих.

Я тогда смотрела на гостя и ждала… не знаю чего. Горе. Ярость. Отчаяние.

Ничего из этого не было.

Он разозлился, однако не слишком эмоционально.

Не на болото. Не на смерть. На сам факт.

— Значит, разнюхала, — сказал он холодно. — Не могла нос в мои дела не совать. А я предупреждал.

Его злило не то, что жена умерла.
Его злило, что она узнала лишнее.
Что приняла решение без него.

Я тогда впервые почувствовала, как у меня внутри поднимается что-то нехорошее — липкое, холодное, очень знакомое ещё по моему миру. Этот мужчина и внешне напоминал Костю. Не именно лицом, типажом. И пусть чуть постарше и попафоснее, но наряди его в костюм, постриги по-современному (относительно моего мира, конечно) — явно выйдет такой же беспринципный делец, которым представал мой благоверный в компании своих партнёров.

Я нахмурилась — непроизвольно. Слишком по-человечески. Слишком не по-болотному.

И этим себя выдала.

Гость заметил сразу.

Он повернул голову медленно, будто и не смотрел на меня до этого — а теперь вдруг вспомнил, что я вообще здесь есть. Его взгляд скользнул по мне оценивающе, без спешки, как по вещи, которую раньше не планировал, но внезапно нашёл.

— А это, кстати, кто? — спросил он у Марфуши.

Не у меня.

Марфуша чуть склонила голову и недовольно сморщила рыльце, как делала всегда, когда не собиралась объясняться.
— Живёт тут просто, мне помогает.

Он приподнял бровь.
— Живёт? Девка. В странной мужской одежде и лягушачьем чепчике. Но ведь живая! Не болотница.

Его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало. Пока он считал меня духом, ни худи, ни штаны с накладными карманами его внимание не привлекали. А теперь он натурально пялился.

— Ведунья, значит, — добавил он, и в голосе мелькнул интерес. — Занятно.

Марфуша молчала. Это было плохим знаком.

— У тебя вдруг помощница живая, не болотная, — продолжил он, усмехнувшись. — Такую расточительность я не одобряю!

Я открыла рот — сказать что-нибудь резкое, городское, нормальное. Что я не вещь, чтобы так меня оценивать.

— Забираю! — промолвил он просто.

Как решение. Как факт.

— Эй, — сказала я громче, чем собиралась. — Подожди-ка.

Слово «забираю» застряло где-то между ушами и желудком и отказывалось укладываться в голове. Я шагнула вперёд, чувствуя, как болото под ногами напряглось — не защищая, скорее внимательно наблюдая.

— Я вообще-то здесь стою, — добавила я. — Живая, как ты заметил. Может, меня спросишь сначала? Или хотя бы представишься?

Гость посмотрел на меня с новым интересом. Не раздражённо — наоборот, с лёгким любопытством, как на вещь, которая вдруг оказалась разговорчивой.

— Хм, — протянул он. — И правда.

Он выпрямился, словно вспомнил о правилах приличия. Ровно настолько, насколько счёл нужным.

— Казимир Гориславович, — сказал он. — Царь горян.

Он сделал паузу — не для меня. Для пространства. Для того, чтобы титул улёгся.

— Кощей что ли? — я стиснула зубы, вот уж в добрую сказку попала.

— Так тоже кличут, но я бы предпочёл иную форму.

— А я бы предпочла, чтобы мной незнакомые мужики не командовали, — процедила я. — С какого перепуга ты тут распоряжаешься людьми? Даже не твоими подданными!

— Потому что могу, даже здесь, — ответил он спокойно. — И потому что мне нужна царица.

Сказано это было так же просто, как «мне нужен конь» или «мне нужен мешок овса».

— Предыдущая, — продолжил он, будто речь шла о неудачном урожае, — не сдюжила. Слишком любопытная. Слишком слабохарактерная. Ведуньи лучше себя показывают.

У меня внутри что-то холодно щёлкнуло.

— А я тут при чём? — спросила я. — Я вообще-то не участвую в подобных… конкурсах.

Он усмехнулся. Совсем чуть-чуть.

— Участвуешь, — сказал он. — Уже участвуешь.

Я открыла рот, чтобы послать его куда подальше. Громко, доходчиво, с примерами и маршрутами.

Визуал: Кикимора и царь-чародей

3. Спор

Марфуша скривила рыльце и скрипнула зубами.

— Настырный ты, царь, — сказала она. — Всегда таким был.

Казимир даже не повернулся к ней.
Зато Марфуша посмотрела на меня — пристально, серьёзно, без обычной ехидцы.

— Не спеши отказывать, Ася, — продолжила она. — Ты живая. А живым иногда полезно сначала посмотреть.

— Посмотреть на что? — я фыркнула. — На дворец? На трон? На список требований к будущей царице?

Марфуша пожала плечами.
— Царицей быть — не самое худшее. Зима близко, а там в палатах тепло, сыто. И помирают не сразу.

Последнее она добавила почти буднично.

Я уставилась на неё.
— Прекрасная реклама, спасибо!

В голове промелькнуло: испуганная беременная женщина, болото, вода, которая принимает не всех.
Одна уже, значит, насмотрелась.

Мысль была злая, нехорошая — и, конечно, он её уловил.

— Не всем счастье одинаково подходит, — добавил он. — Моя прошлая царица просто не рассчитала силы.

Я чувствовала, как во мне поднимается злость — горячая, человеческая, совсем не болотная. Та, от которой обычно совершают глупости.

— Конечно-конечно, побежали! Кто в царицы крайний? Где тут короны выдают? — сердито проговорила я и тут же осеклась.

Местная нечисть сарказм и образные речи не понимает! Цитаты из мультиков — тем более! Могла бы, блин, за полгода уже привыкнуть!

Болото под ногами чуть дрогнуло, меня окутало тёмно-лиловое марево. Оно обняло меня со всех сторон сразу, не дав ни отступить, ни вдохнуть нормально.

Голова закружилась. Мир сорвался с места и поехал — вниз, вбок, кругами, как на американских горках, только без предупреждения и ремней безопасности.

Перед глазами мелькнули чёрные перья. Много. Они сыпались, кружились, били по лицу, исчезали, появлялись снова. Я даже не была уверена, настоящие ли они — но ощущение было такое, будто меня протащили сквозь стаю ворон.

Я попыталась закрыть глаза — не помогло.
Попыталась сосредоточиться на дыхании — тоже мимо.

Всё длилось слишком долго.

Я успела подумать, что так не должно быть. Ни один аттракцион не тянется пятнадцать минут подряд. Даже самый безумный.

Когда мир наконец перестал бежать, я едва устояла на ногах.

Пол качнулся. И я тут же почувствовала руку на локте.

Казимир держал меня крепко, но без нежности. Не грубо — и не заботливо. Так держат вещь, которую нельзя уронить, но и жалеть не собираются.

— Осторожнее, — сказал он спокойно.

— Ты… — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

Он не слушал.

Я подняла глаза.

Мы были во дворце.

Высокие палаты, расписные стены, своды, узоры — всё как в сказке. Слишком как в сказке. Только вот… Симметрично. Чётко. Выверено до линии. А цвета… цвета будто кто-то выкрутил до предела и тут же выжал из них жизнь.

Чёрное.
Белое.
Серые тени между ними.

Ни тепла. Ни полутонов. Словно декорации, вырезанные из бумаги и расставленные с математической точностью.

— Добро пожаловать, — сказал Казимир, отпуская мой локоть. — В мой дом.

Я сглотнула и подумала, что если это и сказка, то та самая, в которой счастливые концовки даются не всем.

— Да, уж, постарался дизайнер! — буркнула я. — Ты зачем меня сюда притащил? И как?

— Ты сказала «побежали». Через болото бежать занятие не из приятных, вороном куда сподручнее обернуться.

— Я пошутила, — выдавила я. — Это была фигура речи. Люди так делают. Говорят глупости, не имея в виду буквально. А ты меня закрутил, как носок в стиралке!

Казимир посмотрел на меня почти с интересом.

— Ты ответила на приглашение и приняла переход, неважно, на что он тебе похож показался, — спокойно сказал он и добавил, проходя по залу, будто мы обсуждали погоду, — ты спрашивала про корону. Значит, заинтересовалась.

Я открыла рот, потом закрыла. Логика была отвратительно выверенной. Скользкой, как лёд.

— Это был сарказм!

Он обернулся.
— Сарказм, — повторил он задумчиво. — Любопытное слово. Тут такое не растёт.

Конечно нет.

Он остановился у высокого окна вглядываясь в графичную даль обступившего дворец леса: чёрные деревья, почти белое небо над ними.

— Быть моей женой, — продолжил он ровно, — не худший выбор. Ты будешь жить сытно. В богатстве. Делать сможешь почти всё, что пожелаешь. При одном условии.

— Дай угадаю, — сказала я сухо. — Слушаться.

— И не лезть туда, куда не следует, — уточнил он.

Я хмыкнула.

— Сытно и в богатстве у меня уже было, проходили. А потом меня этот гад на болото выкинул. Я погляжу, у тебя похожие привычки.

Слова вырвались быстрее, чем я успела их остановить.

Казимир чуть нахмурился.

— Она сама ушла, — сказал он холодно. — Неблагодарная. Так что и поделом ей!

— Сама? — переспросила я. — Беременные женщины просто так в лес не сбегают! А ты, хорош вдовец! Хоть бы слезинку проронил, сразу бросился со скуки замену искать. У тебя жёны, небось, по нескольку раз в год на болоте топнут с таким отношением. Вот сколько их было? Жён твоих.

Он замолчал на секунду.

— Четырнадцать.

Я прищурилась.

Он едва заметно повёл плечом.
— Или шестнадцать… кажется.

Я фыркнула.
— Отличная статистика. Обойдёшься без пятнадцатой или семнадцатой!

— Ты сама согласилась, — напомнил он. — Иначе бы тебя болото крепче держало.

— Говорю же, пошутила! Да, неправа была в этом… вот мы друг друга и не поняли. Но уже ж разобрались. В гости привёл, дворец свой дизайнерский показал, что я тебе в царицы не подхожу, выяснил. Отправляй давай обратно! Не нужна мне твоя корона, у меня своя имеется, — я дёрнула за завязки, поправив шапку.

Он приподнял бровь.

— Это не корона. Это лягушачий чепчик!

— Вот лучше я лягушкой буду, чем твоей царицей! — выпалила я, и опять слишком поздно осознала, что же я натворила.

Визуал: Нечисть сарказма не понимает

Конечно-конечно, побежали! Кто в царицы крайний? Где тут короны выдают?

4. Лягушачий чепчик

— Правда? — тихо сказал Казимир.

И щёлкнул пальцами.

Мир не успел поехать.
Он просто схлопнулся.

Тело сократилось мгновенно, без предупреждения. Кости сложились не постепенно, а будто их кто-то переставил местами. Воздух стал тяжёлым, влажным, огромным. Пол вырос стеной.

Через секунду я сидела на холодных чёрно-белых плитах дворца — крупной, зелёной, очень ошарашенной лягушкой.

— Ква! — вырвалось у меня.

Я попыталась вдохнуть глубже, попробовать слово — «прекрати», «идиот», «верни» — что угодно.

— Ква-а!

Голос исчез. Вместо него — глухое, влажное кваканье.

Казимир смотрел сверху вниз. Спокойно. Почти удовлетворённо.

— Что-то сказать хочешь? — спросил он.

Я подпрыгнула ближе, зло, отчаянно.

— Ква!

— Не квакай тогда, — продолжил он ровно. — Если сумеешь собраться с мыслями, я тебя пойму.

Я попыталась. Честно.

Я сосредоточилась так, как сосредотачиваются перед прыжком в холодную воду. Представила слово. Представила звук. Представила, как он проходит через горло.

— Ква!

Только это.

Ни согласных, ни человеческого дыхания.
Только позорное, предательское кваканье.

Где-то в глубине сознания мелькнула паника — настоящая, острая. Не про дворец. Не про корону. Про то, что моё тело теперь слушается не меня.

Казимир вздохнул.

— Слишком рано, — сказал он. — Ничего. Научишься.

Он щёлкнул пальцами снова.

Мир вернулся рывком.

Я стояла на ногах — человеческих, дрожащих. Воздух обжёг лёгкие. Колени подогнулись, и я едва удержалась.

— Так как? — спросил он спокойно. — Думаешь, лучше?

Я подняла на него взгляд — злой, растерянный, униженный.

— Ты… — голос вернулся хриплым. — Ты вообще нормальный?

Он чуть улыбнулся.

— Я дал тебе сравнить. Так что оставляем лягушкой?

Я выпрямилась, насколько позволяли дрожащие колени.

— Ты это серьёзно? Я не просила меня проклинать, устраивать какие-то показательные казни над моим телом.

— Это не проклятие, а выбор.

Я стиснула зубы.

— Выбор? Трон или кочка?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Да, докажи, что лягушкой быть лучше! — сказал он. — И я оставлю тебя в покое. Скажем, год. Год… это же достаточно долгое время для тебя…

— Но не так же сразу! Я не умею быть… ну, чем-то, не-человеком. Я не знаю, как питаться, как от цапель и аистов прятаться… И потом, лягушки же живут меньше людей, я, наверное, за этот год лет на десять, а то и двадцать постарею.

— Не постареешь. Но с остальным, правда, могут быть сложности, — он задумался. — Потерять ведунью в клюве какой-то птицы было бы расточительно. Давай по-другому: проведёшь год в лягушачьей шкуре. Не непрерывно. В сумме. Каждый день — не менее половины бодрствования. Когда наберётся год — будешь свободна.

Я моргнула.

— Совсем? — уточнила я. — Без предложений, без визитов, без разговоров о короне?

— Да, и способность за тобой останется. Но если нарушишь условия — проведёшь целый день человеком, потеряешь или уничтожишь предмет, через который будет действовать договор… — он кивнул на мою шапочку, — ты вернёшься ко мне. И станешь моей царицей. Без дополнительных обсуждений.

Я прищурилась.

— А превращения кто будет контролировать?

— Сама, — сказал он. — Я зачарую твой чепчик. Натянешь плотно — станешь лягушкой. Снимешь мысленно — вернёшься. Превращение будет под твоим контролем.

— Без щелчков пальцами и лишних вмешательств?

— Пока соблюдаешь договор — без них.

Я подумала. Год самих превращений, то есть два-три года жизни — это долго. Но это и не «вечно». Да и на болоте быть лягушкой не так уж плохо, если у тебя есть возможность обратно человеком обернуться.

— И ты правда отстанешь, как выйдет срок?

— Я держу слово, — ответил он спокойно. — Даже если ты не веришь в это.

Я медленно кивнула.

— Хорошо. Договор.

Он коснулся шапочки. По ткани пробежала тёмная искра — короткая, как треск льда.

— Попробуй, — сказал он.

Я натянула шапку.

Мир сложился — плавно, без насилия. Через мгновение я сидела лягушкой на холодных плитах.

Замотала головой, будто стряхиваю шапку — получилось не сразу, но я вернулась.

Он смотрел внимательно.

— Сегодняшний день считать не будем, приспособишься пока превращаться. А завтра с рассвета пойдёт отсчёт.

— Вот спасибо, — буркнула я. — Ладно, возвращай меня обратно к Марфуше!

— Об этом мы не договаривались.

— Вот как? То есть ты меня таки не в гости сводил из-за недопонимания, а именно выкрал?

— Нет, пока действует наш договор, я тебя не неволю. Иди, куда вздумается! Просто провожать тебя я не собираюсь.

— Но никто меня не остановит, если я уйду?

— Если только лес или ночь. Так что тут выбор за тобой. Можешь уйти хоть сейчас, а можешь дождаться утра, заодно дворец мой посмотришь. Комнату тебе слуги мои уже приготовили.

Уйти, конечно, хотелось немедленно. Но раз уж в телепортации, или что это было, мне отказали, то благоразумнее было остаться до утра.

5. Дизайнерские хоромы

— Ладно, — сказала я. — Ночь переживу. Но если утром уж будь любезен, хотя бы дорогу мне покажи.

Он кивнул, будто это был приемлемый аргумент.

— Тогда будь гостьей, — произнёс Казимир.

И щёлкнул пальцами.

Я даже не дёрнулась — зря. Моё худи исчезло так же бесцеремонно, как он меня сюда притащил. Вместо него на мне оказалось зелёное платье — плотная ткань, мягкая, похожая на сукно, но, видимо, какое-то волшебное, не кусачее. По подолу и рукавам тянулась вышивка — с тонкими переплетениями красных и чёрных ветвистых узоров.

Я опустила взгляд.

— Серьёзно?

— Так будет уместнее, — спокойно сказал он. — Вдруг царицей потом всё-таки станешь. Нечего слугам на тебя в этом… — он чуть поморщился, — мужицком рубище пялиться.

Я огляделась.

— Каким слугам?

В огромном зале не было ни души. Ни шагов, ни шорохов, ни дыхания.

— Тебе их видеть незачем, — ответил он. — Они делают своё дело.

Отлично! Бесцеремонный кутюрье-хозяин и невидимые слуги. То, что доктор прописал.

Я покрутилась на месте. Платье, к счастью, сидело неплохо. Не душило, не сковывало движения. И — спасибо вселенной — штаны с карманами остались на месте под ним. Я нащупала привычные мелочи: ножик, телефон, компас, пару нужных вещей. Хоть что-то не тронуто.

— В целом ничего, — признала я. — Но я в нём не в тереме отдыхать собираюсь, а на болоте травы собирать. Представляешь, как я в длинной юбке по кочкам скачу?

Я демонстративно приподняла подол.

Казимир посмотрел на это с любопытством.

— Это решаемо.

Щелчок.

Платье укоротилось — теперь оно доходило до колен. Линия осталась аккуратной, вышивка не исчезла, просто сместилась.

— А так? — спросил он. — Тебе в нём в любую погоду хорошо будет. И к твоему чепчику подойдёт лучше, чем эта… мерзость.

— Это худи, — мрачно поправила я. — У нас так полмира ходит.

— Полмира тоже могут ошибаться.

— Ой, ладно. Спасибо, наверное, — отозвалась я.

Спорить из-за худи было уже лень, а главное незачем.

Там, в своём мире, я изумлялась с людей, идущих в лес по грибы или просто на прогулку в камуфляжке. Ёлки-палки, если вы заблудитесь, вас издалека должно быть видно! Всегда говорила и своим подопечным в группе, и сама обычно носила что-то светлое или яркое.

Но тут я сама была частью леса, его стражем, что прячется от незваных гостей. Так что зелёный цвет и мне, действительно, показался более, чем уместным.

— И ты мне комнату на ночь обещал, — на всякий случай напомнила я.

— Тебя проводят.

— Невидимые слуги?

— Видимый тоже найдётся, — отозвался он. — Петруша!

На зов прибежал небольшой тёмно-серый волк. Не агрессивный, но и явно не слишком дружелюбный. Такой и за бочок укусить может, если прикажут.

— Ступай за ним. Ужин тебе принесут, — сообщил Казимир. — Если что понадобится, просто спроси в коридоре.

Я хотела узнать, у кого. Но он уже отвернулся и, сделав шаг, растворился в лиловом тумане.

Петруша посмотрел на меня внимательно, как будто оценивал, не решу ли я внезапно сбежать через окно. Потом развернулся и пошёл по коридору — не быстро, но и не так, чтобы я расслабилась.

Коридоры тянулись бесконечно — чёрно-белые, графичные, будто кто-то рисовал их тушью и линейкой. Ни ковров, ни пыли, ни случайностей. Только узоры, повторяющиеся с пугающей точностью.

И вот тут меня осенило.

Невидимые слуги.

Я невольно вспомнила офис Кости. Огромный, стеклянный, стерильный. Люди там двигались почти бесшумно, в одинаковых костюмах, с одинаковыми выражениями лиц. Выполняли распоряжения ещё до того, как их озвучивали. Растворялись, когда разговор заканчивался.

Разница была только в том, что здесь их вообще не было видно.

Петруша остановился у высокой двери и ткнулся носом в ручку. Дверь открылась сама.

Комната оказалась… красивой. Слишком. Высокие окна, тонкие чёрные рамы, светлые стены с тёмной росписью, кровать с балдахином — но без кружевной приторности. Всё выверено, аккуратно, словно интерьер для съёмок исторического сериала в жанре «готический минимализм».

Волк шагнул внутрь, обвёл комнату взглядом и, убедившись, что меня никто не похищает, развернулся и бесшумно убежал обратно в коридор.

— Спасибо, — сказала я ему вслед. — Было очень уютно.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Первым делом я достала телефон.

Экран загорелся. 84%.

Топинки постарались перед уходом. Они любили эту штуку — тёплую, светящуюся. Чувствовали в ней жизнь, даже если она была из стекла и металла. Заряжаемый этими огонёчками, на болоте телефон работал вполне нормально: сети не было, конечно, но всё остальное — камера, офлайн-карты ненужной мне местности, энциклопедии — функционировало исправно. Иногда даже слишком исправно, как будто сам мир подстраивался под него.

— Ну что, — сказала я телефону, — соберём для коллекции.

Я уже прикидывала, какой ракурс взять для фото кощеевых палат. Чёрно-белая графика, странная геометрия, зелёное платье в кадре — контраст выйдет отличный. Если бы у меня тут был интернет, я бы взорвала ленту.

Хоть я обычно постила в прошлой жизни именно леса и болота… какая ирония!

Я подняла телефон, навела на узоры на стене…

Дверь открылась.

Не распахнулась — именно открылась. Медленно. С достоинством.

В комнату вплыл поднос.

Сам. Без рук. Без фигуры под ним. Просто тёмный деревянный поднос с ягодами, стопкой блинов и кружкой дымящегося травяного чая. Пар поднимался аккуратной струйкой, запах был тёплый, чуть мятный.

Я застыла.

Поднос плавно пересёк комнату и опустился на стол у окна.

—Ого, — выдохнула я.

Это было слишком. Даже для меня.

Но блогерский инстинкт — святое.

— Так, спокойно, — пробормотала я. — Невидимый кейтеринг, версия средневековье.

Я мгновенно развернула камеру.

Но то, что я увидела через неё, заставило меня вздрогнуть. Я вскрикнула и выронила телефон.

6. Ад перфекциониста

Передо мной стояла молодая девушка в потрёпанном временем светлом сарафане. Ткань когда-то, наверное, была праздничной, но теперь выглядела, будто сто лет в земле пролежала. Тёмные жидкие косы спускались по плечам, в них были вплетены выцветшие ленты. Лицо — синюшно-бледное, почти прозрачное, как тонкий лёд. А глаза… большие, мутные, подёрнутые пеленой. Ни злости. Ни интереса. Пустота.

Упырка.

Вот тебе и слуги. С чего я ожидала, что они тут будут живыми? Или хотя бы немёртвыми, как лесные духи.

От моего вскрика она повернулась. Взгляд скользнул в мою сторону, но не на меня, а будто сквозь. Именно в этот момент я и выронила телефон.

Сердце бешено колотилось. Я не боялась нежити — на болоте всякое встречается. Но одно дело — болотница в тумане. Другое — прислуга во дворце бессмертного царя. Ею не зов леса движет и не былые печали… Да, и кто знает, может, и жёны его, кроме последней, как-то так же свои дни окончили.

Лично мне упыркой становиться совсем не хотелось.

Я медленно наклонилась, подняла телефон, стараясь не делать резких движений

Экран был цел. Камера всё ещё работала.

Я снова направила её на столик.

Пусто.

Поднос. Ягоды. Блины. Чай. Никакой девушки.

Я осторожно повернулась.

Девушка спокойно шла к выходу. Шаги были тихими, едва различимыми, но сейчас, сконцентрировавшись, я их слышала.

— Эй, — сказала я: любопытство таки перевесило брезгливость. — Как тебя зовут?

Она остановилась, но не обернулась.

Голова чуть наклонилась, будто она прислушивалась к звуку, который не вполне понимала.

На долю секунды мне показалось, что мутные глаза становятся чуть яснее.

А потом — шаг. И ещё один.

Она вышла за дверь, и та закрылась.

Я осталась с телефоном в руке, с 83% заряда и ужином от упырки.

— Отличный отель, — пробормотала я. — Пять звёзд. Персонал мёртв, но внимателен.

Я посмотрела на ягоды и блины, про которые весьма к месту вспомнился факт, что вообще-то они и поминальной едой часто служили.

Есть или не есть — вот в чём вопрос.

После телепортации и эмоционального цирка есть предательски хотелось. Организм, как всегда, оказался прозаичнее драмы.

Логика подсказывала, что травить меня здесь вряд ли станут. Ему ведь жена нужна — живая, полагаю.

Но логика — это прекрасно, а осторожность ещё прекраснее!

Уж лучше я остывшее угощение отведаю, чем сама в хладный трупик превращусь.

Я ещё раз посмотрела на поднос. Пар от чая поднимался ровно, без подозрительных вспышек. Ягоды выглядели вполне земными. Даже аппетитными.

И всё же я решила сначала немного осмотреться. Я вышла в коридор — туда, куда ушла девушка.

Телефон — в руку. Камера — включена.

Через экран мир казался чуть более честным. Может, потому что он фиксировал то, что обычный взгляд игнорировал.

В объективе коридоры выглядели такими же чёрно-белыми, но тени были гуще. В дальних углах иногда мелькало что-то похожее на движение — будто воздух колебался.

Я ускорила шаг.

Впереди, на границе поворота, я заметила её снова — бледную фигуру в сарафане.

— Подожди, — пробормотала я, сама не зная зачем.

Она не ускорилась и не замедлилась. Просто шла.

Коридоры начали путаться. Узоры на стенах повторялись с пугающей точностью. Лестницы появлялись там, где их не должно было быть. Двери выглядели одинаково.

Я повернула за ней — и вдруг заметила, что пол под ногами изменился.

Узор перестал быть идеально симметричным. Линии сбились, будто кто-то специально уложил чёрно-белые плитки неправильно, как в супермаркетах делают.

Именно в центр этого ада перфекциониста и прошествовала упырка.

Я шагнула следом, но всё же держась на расстоянии — и на секунду экран телефона мигнул, картинка дрогнула.

Девушка стояла в центре этого зала.

А потом — исчезла.

Не растворилась. Не ушла в тень. Просто её не стало.

Зал был пуст. Узор на полу казался теперь ещё более раздражающим — ломким и сбивчивым. От него начинало рябить в глазах.

Я повернулась назад. Коридор выглядел… не так.

Симметрия снова стала безупречной. Слишком безупречной.

И я поняла, что не помню, с какой стороны пришла.

Позвать Петрушу или самого Казимира? Но ведь тогда придётся объяснять, что я тут за мёртвыми служанками шпионю? Спасибо, нет. Студенткой в метро в час пик выживала, справлюсь и с готическим лабиринтом.

Я снова достала телефон.

Экран загорелся.

59%.

— Что?..

Я моргнула. Проверила ещё раз. 59%.

Ладно, несколько процентов съел видос с упыркой — допустим. Но двадцать с лишним?

Неприятное ощущение кольнуло под рёбрами.

Что тут, роуминг межмировой включили?

Ладно. Потом разберёмся. Сейчас главное — блины. И кровать.

Я открыла галерею, включила запись с коридором, пытаясь по узорам на стенах понять, откуда пришла.

Но…

Коридоры на видео и коридоры передо мной не совпадали.

Совсем.

На записи был поворот с тройным орнаментом в виде ветвей. Передо мной — гладкая стена с геометрическими ромбами. На видео — высокий светильник у двери. Здесь — пусто.

— Да вы издеваетесь, — процедила я.

Я вышла в ближайший зал медленно, смотря под ноги — узор под ними слегка сместился, как будто линии перетекали одна в другую. Неторопливо. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы понять: дворец не просто стоял. Он перестраивался.

Тратить заряд дальше было бессмысленно.

Я приподняла подол платья — короткого, спасибо магу-стилисту, — и сунула телефон в карман штанов. Нащупала ткань, убедилась, что он на месте.

— Отличный план, Ася, — пробормотала я. — Блуждать по живой архитектуре без карты.

— Шалишь, красавица? — раздалось откуда-то из ушедшего зала.

Я вздрогнула так, что чуть не подпрыгнула.

Голос был мужской. Насмешливый. И совершенно точно не Казимира.

7. Не-невидимый сотрудник

Я выдохнула и прищурилась, заставила себя приглядеться, получше рассмотреть плохо освещённый угол зала. Тень. Неровная линия стены.

Это был не погасший светильник. И не странный элемент декора.

На узкой каменной подставке лежал человеческий череп.

Вернее, не лежал — слегка покачивался, будто его только что задели. Нижняя челюсть едва заметно приоткрывалась и закрывалась. А пустые глазницы… мягко светились изнутри бледным, потусторонним светом.

Я моргнула.

Череп моргнул не мог — но свет в глазницах будто усилился.

— Ну конечно, — сказала я тихо. — А чего я ожидала? Фикус? Букет подсолнухов?

Череп наклонился на миллиметр — если это вообще было возможно.

— Подсолнухи тут не приживаются, — произнёс он тем самым насмешливым голосом.

Челюсть двигалась синхронно со словами. Очень аккуратно. Очень осмысленно.

После упырки меня уже этим не напугать было. Для пущей уверенности я скрестила руки на груди.

— Разговорчивый декор. Ты кто?

— Наблюдатель, — ответил череп. — Иногда советчик. Иногда раздражитель.

— А имя у «сторожа» есть?

Пауза.

— Было, — сказал он. — Давным-давно.

— Понятно. HR-департамент у вас тут, смотрю, занятный.

Свет в глазницах чуть пульсировал.

— Ты блуждаешь, — заметил череп. — И дворец это чувствует.

— Я заметила, — сухо ответила я. — У вас тут коридоры страдают синдромом творческой личности.

— Дворец не любит, когда за его жителями подсматривают, — мягко произнёс череп.

Я замерла.

— Я не подсматривала, — автоматически возразила я. — Я… документировала.

— Через стеклянный глаз в своём зеркальце.

Вот же…

— Это телефон, — процедила я. — И вообще, вы первые начали.

Череп тихо хмыкнул. Звук был странный — без лёгких, но с интонацией.

— Ты интересная, — отметил он. — Не плачешь. Не падаешь в обморок. Не орёшь, что передумала и что золотые горы ты не хочешь.

— Я и надумать-то ничего не успела. Ваш Гориславович меня сюда обманом затащил.

— Скорее ты что-то превратно поняла. Ложь не в его привычках.

— Можно и так сказать, — согласилась я. — Но сейчас мы с ним договорились, что он меня обратно на болото отпустит.

— Отпустит, — череп произвёл что-то похожее смех.

— То есть не врёт, но обещание при этом может и не сдержать? — насторожилась я.

— Нет, что ты, красавца! Уверен, он тебя не держит. Как и меня, — он вновь «захохотал». — Только я тут уж столько, что имени своего не помню.

— У меня ноги есть, — наверное, это не слишком этично прозвучало, но всё же хотелось указать, что наше положение несколько отличается.

Череп не обиделся, развеселился пуще прежнего. Даже свет в глазницах ярче засиял.

— Ну, так попробуй уйди! Или хотя бы свою комнату сама найди. Я тебе даже подскажу: три дюжины шагов по правому коридору, затем налево, по лесенке вверх, снова налево.

— И что, если я подсматривать не буду, дворец перестраивать не станет?

— Если только несущественно, на расположение комнат это не повлияет.

Я распрощалась с ним и пошла по правому коридору.

Раз. Два. Три…

Я считала шаги вслух шёпотом, как в детской игре, чтобы не дать панике занять всё пространство головы.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

Тридцать шесть.

Налево.

Лестница действительно нашлась — узкая, с чёрными перилами и белыми ступенями. Я поднялась, ощущая, как под ногами едва заметно вибрирует камень. Не двигается — просто живёт.

Снова налево.

Коридор был тихим, ровным, почти дружелюбным.

Я выдохнула.

— Ну вот, — сказала я себе. — Видишь? Всё нормально.

Сделала ещё несколько шагов.

И вышла в зал с неровным чёрно-белым узором.

Тот самый.

С подставкой.

С черепом.

Он чуть покачивался, как будто давно ждал.

— Не может быть, — сказала я устало.

— Может, — мягко отозвался он.

— Я считала шаги.

— Верю.

— Лестница была.

— Была.

— Повороты совпали!

— Совпали.

Я уставилась на него.
— Ты же сказал, что дорога не поменялась.

— И не поменялась, — спокойно ответил череп. — Ты прошла ровно туда, куда шла.

— В свою комнату!

— Нет, — свет в глазницах чуть потеплел. — Ко мне.

Я сжала кулаки.

— Это нечестно.

— Это не игра.

— Тогда что?

Череп наклонился едва заметно.
— Ты идёшь с сомнением. Дворец его чувствует. Он не любит, когда гость не верит, что может уйти.

— Я верю, — быстро сказала я.

— Нет.

Тишина повисла плотной тканью.

— Я хочу уйти, — уточнила я.

— Это другое.

Я выдохнула медленно, пытаясь не сорваться.

— Ладно. Ещё раз.

Я развернулась и пошла снова. На этот раз не считая шагов. Просто двигаясь ровно, не ускоряясь, не оглядываясь.

Коридор. Поворот. Лестница.

Всё совпадало.

Я даже позволила себе крошечную надежду.

И снова — неровный узор под ногами.

— Да ты издеваешься, — прошептала я.

Череп мягко «захохотал».

— Дорога не меняется, красавица.

— Тогда что меняется?

Свет в глазницах стал спокойным, почти ласковым.

— Ты. Твоё восприятие.

— А как мне тогда в комнату попасть? — спросила я уже без раздражения. Почти честно.

Череп чуть покачнулся.

— Рассчитывать не на себя.

Я моргнула.

— Вот я и пыталась телефон использовать. Логику. Камеру. Ваш дворец от этого взбесился!

Свет в глазницах чуть усилился.

— Он считает, что ты играешь не по правилам.

— Каким правилам? — не выдержала я. — Мне их никто не озвучивал!

Череп наклонился, и свет в глазницах стал ровным, как болотная вода перед дождём.

— Перестань доказывать, что ты умнее пространства.

Я скривилась.
— Я не доказываю.

— Доказываешь, — спокойно возразил он. — Ты идёшь не к комнате. Ты идёшь против.

Визуал: Привет, красавица!

8. Уместные кушанья

Новый приятель не обманул — до двери довёл честно. И завтра сам напросился в провожатые. Терять такой навигатор во дворце с характером было бы глупо.

Но и сидеть с говорящим черепом на прикроватной тумбочке, ловя на себе его насмешливый взгляд, точнее свечение, мне как-то не улыбалось.

Я оглядела комнату. В углу стоял аккуратный деревянный сундучок.

— Ну извини, — сказала я и осторожно положила череп внутрь.

Свет в глазницах чуть приглушился.

— Не задохнёшься, думаю.

— Только со скуки помру, — донёсся приглушённый голос. — Вот зачем ты меня в этот гроб тащишь?

— Потому что тебе тут самое место, — парировала я. — И потому что я не хочу проснуться среди ночи и увидеть, как ты на меня смотришь.

— Может, я и так могу, — лениво заметил он, — через стенку.

— Не верю. Умел бы, не хвастался бы, — крышку я пока опускать не стала. — Да и упыри, мне кажется, не умеют. Они вон головой вертят, когда их окликиваешь.

— При чём тут они?

— Придёт девица за подносом или завтрак принесёт. Вот зачем ей тебя видеть?

— Упыри делают, что им велено, — спокойно отозвался череп. — Меня им искать не велели.

— А сам Казимир? — я присела на край кровати. — Он не потребует тебя поставить, где взяла?

— Не знаю, — пораздумав, признался череп. — Может и вспомнить.

— Вот и не будем рисковать, фыркнула я и закрыла крышку.

— Эй, красавица! Погоди! — донесло из-под неё приглушённо.

— Ну, чего ещё? — заглянула к нему я. — Кстати, меня вообще-то Ася зовут.

— Добро. Ася, у тебя там ягодки были. Угостишь?

— Тебя? Это как ещё? Ты разве есть можешь?

— А то, что я говорить могу, стало быть, тебя не удивляет?

— В дворце у бессмертного царя с мёртвыми слугами — не очень.

— Ну, вот тогда к чему вопрос про еду. Голова у меня имеется, значит, есть куда. Бери да просто закидывай! — он погасил одну глазницу.

— Ладно, — протянула я не очень уверено.

Взяла горсть ягод — и правда, они исчезали внутри с тихим свечением. Очень странно! Впрочем, к странностям меня ещё болото приучило.

Покормив «питомца», сундучок я всё же закрыла.

Ему ягоды явно понравились. На мой живой взгляд оставшиеся тоже выглядели съедобно. Блины — вполне земными. Остывший чай пах травами, а не проклятиями.

Я осторожно попробовала ягоду — черника. Нормальная. Сладкая.

Подождала. Ничего не произошло. Я выдохнула и села за стол.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Без болотного шороха, без криков птиц и шёпота топинок, без привычного влажного дыхания ночи.

Чёрно-белый дворец дышал иначе. Сдержанно. Почти незаметно.

Я посмотрела на дверь.

— Завтра я отсюда уйду, — сказала я себе.

Из сундучка тихо донеслось:

— Мы уйдём.

Я закатила глаза и потянулась за блином.

Есть хотелось сильнее, чем спорить с архитектурой.

Телефон на ночь я выключила, экономила заряда. Проснувшись, первым делом проверила экран. 55%.

Неплохо. Если дворец не будет опять «обижаться» на камеру, хватит на пару дней ориентирования и моральной поддержки.

Я тут же поставила таймер на восемь часов.

Ровно столько у меня было, чтобы максимально далеко уйти отсюда. Потом придётся оборачиваться лягушкой — половина бодрствования, договор есть договор. Перед сном я немного потренировалась: натянула шапочку, сняла, снова натянула. Превращение теперь происходило без рывков, почти плавно. Всё равно неприятно, но хотя бы без щелчков пальцами со стороны.

Одевшись, я приоткрыла дверь и, чувствуя себя идиоткой, сказала в коридор:

— Завтрак, пожалуйста.

Тишина.

Потом — лёгкое движение воздуха.

Минут через пятнадцать в комнату вплыл поднос. На этот раз — с кутьёй и кружкой чая. Пар поднимался исправно.

Камеру я включать не стала, и так знала, кто там. Решила проверить теорию.

Я стояла, не моргая, стараясь уловить что-нибудь «вживую». И уловила.

Самой фигуры не было видно — ни сарафана, ни кос. Но воздух вокруг подноса слегка искажался. Как жар над асфальтом летом. Тонкие прозрачные материи, едва заметные колебания. Иногда на долю секунды мелькал контур руки — и тут же исчезал.

— Ага, — тихо сказала я. — Значит, не показалось.

Поднос аккуратно опустился на стол.

Прислужница — или то, что от неё осталось — ушла.

Я села.

Кутья была тёплой. С изюмом. Даже пахла по-домашнему.

— Спасибо хоть не холодная, — пробормотала я.

Но ощущение, что это мои поминки, не отпускало. Чёрно-белый дворец, мёртвая прислуга, кутья на завтрак — прекрасный символизм, спасибо.

Я уже доедала, когда из сундучка раздалось приглушённое:

— Ты там одна празднуешь?

— Тебе что, тоже поминальная каша? — фыркнула я.

— Я, между прочим, голоден.

— Ты череп.

— И что?

Я закатила глаза, открыла крышку и выковыряла несколько изюминок из каши.

— Держи, гурман.

Я аккуратно положила их внутрь.

Свет в глазницах довольно вспыхнул.

— Неплохо, — оценил он. — Сладковато.

— Я тебе меню не составляла.

Мы даже не успели толком поболтать — ни о том, как будем выбираться, ни о том, что дворец думает обо мне сегодня, — как в дверь раздался стук.

Чёткий. Вежливый. Настойчивый.

Я замерла.

Череп сразу замолк и погасил глазницы.

Я закрыла сундучок и пошла открывать.

На пороге стоял Казимир. Без тумана, без перьев, без эффектов. В тёмной одежде, с тем самым выражением лица, будто всё вокруг — его аккуратно выстроенный эксперимент.

— Как поживаешь? — спросил он спокойно, скользнув взглядом по комнате. — Не слишком ли тяжело после вчерашних блужданий?

— Жива, как видишь, — ответила я. — И даже накормлена. Сервис на уровне.

— Рад слышать.

Он прошёл внутрь, будто имел полное право. Хотя, если подумать, имел.

— Не хочешь всё-таки остаться? — продолжил он. — Здесь проще. Дороги искать не придётся.

9. Бесконечный лес

На радостях я едва не забыла про свой «внеархитектурный навигатор».

Оставлять его здесь было бы стратегической глупостью. А тащить в руках — стратегической странностью. Под юбкой прятать — нет уж, спасибо, перебьётся.

Я вернулась к двери, приоткрыла её и громко, максимально буднично сказала в коридор:

— Можно мне угощений в дорогу? Раз уж я гостья.

Где-то вдали едва слышно шелохнулся воздух.

Через четверть часа в комнату вплыла корзинка. Внутри — пирожки с капустой, аккуратно уложенные, и небольшой бурдюк с медовой водицей.

— Спасибо, — сказала я в пустоту.

Сервис «на вынос» у них тоже неплох.

Я подождала, пока прозрачные колебания воздуха исчезнут. Когда дверь закрылась, я быстро подошла к сундучку.

— Твоя очередь, — сказала я.

— Надеюсь, ты придумала что-то менее унизительное, чем этот гроб, — отозвался череп.

— Намного хуже.

Я осторожно вытащила его и уложила в корзину. Сначала бурдюк в сторону, потом аккуратно приподняла пирожки и пристроила череп на дно.

Свет в глазницах погас до едва заметного свечения.

— Темновато, — проворчал он.

— Терпи. Зато безопасно.

Я накрыла его пирожками.

— Если что, ты — начинка.

— Очень смешно.

Я подхватила корзину. Вес стал ощутимее, но не критично.

— Увидишь хозяина или кого живого — при них со мной не болтай, — тихо сказал череп из-под слоя капустной выпечки. — И мне дай знак.

— Какой?

— Кашляни. Или скажи что-нибудь глупое. Ты умеешь.

— Спасибо, очень по-доброму, — отозвалась я и направилась к выходу.

Коридоры сегодня были спокойнее. Не перетекали. Не дёргались. Может, потому что я не пыталась их переиграть.

Я шла ровно, не ускоряясь. Корзина в руке покачивалась, пирожки пахли слишком по-домашнему для этого места.

На повороте я невольно прислушалась — вдруг появится Казимир или Петруша.

Тишина.

Только далёкий, едва уловимый шум, словно дворец выдохнул.

Он выпустил меня наружу слишком легко. Ни скрипа ворот, ни магического барьера, ни прощального тумана. Я просто шагнула — и чёрно-белые стены остались позади.

Передо мной лежал лес.

Тот самый. Графичный. Ели с тёмной, почти чёрной хвоей. Белые клочья неба над головой. Стволы ровные, одинаковые. Тени одинаковые. Даже мох под ногами казался повторяющимся узором.

Слишком аккуратно. Слишком одинообразно.

И слишком тихо. Ни птиц. Ни ветра. Ни хруста веток.

— Атмосферненько, — пробормотала я.

Как только дворец скрылся за спиной, я остановилась и достала телефон.

52%.

— Ну хоть так, — выдохнула я. Почти не потратил.

У меня оставалось шесть с половиной часов до обязательного лягушачьего сеанса. Человеческими ногами за это время нужно было уйти как можно дальше.

Без GPS записывать трек было, конечно, бессмысленно. Но прикинуть свою скорость я по нему могла..

— Два часа до первого привала, — сказала я вслух. — Идём строго на восток.

Солнце здесь было странным — бледным, но направление всё же угадывалось, да и с карманный компас для уточнений у меня в кармане был.

— Поглядим, достаточной ли будет скорость, чтобы за два дня до болота добраться.

Из корзины донеслось тихое, издевательское хмыканье.

— Что? — раздражённо спросила я.

— Семнадцать вёрст по лесу вот так за один переход? — лениво отозвался череп.

— Я и сорок делала, — огрызнулась я. — Правда, часов за двенадцать… и по живому лесу. И вообще не сказочному.

— Во-о-от.

Я стиснула зубы.

Под ногами не было ни тропы, ни намёка на неё. Просто одинаковые стволы, одинаковый мох и ощущение, что пространство слегка давит.

— Ты меня морально поддерживать собираешься или издеваться? — спросила я.

— Этот лес другой, — ответил череп. — Ты не сможешь идти по нему, как по своему болоту.

— Так наоборот, проще даже. Ни глубоких оврагов, ни болот, ни бурелома. Только ёлки, ещё и не очень густые. Просто идём по азимуту.

— Куда?

— Напрямик.

— А, ну, да! Напрямик, — послышалась из-под пирожков мертвецкая ухмылка.

Два часа — сработал таймер

Я выдохнула с облегчением и поставила корзинку на ближайший пень. Безобидный на вид мёртвый лес уже начинал действовать угнетающе.

Только я присела рядом, собираясь перекусить, как из корзины донеслось:

— Не садись на пенёк, не ешь пирожок.

— Издеваешься? — спросила я.

— Сначала нашумела, а теперь ещё и остановилась!

— Что не так?

— Пробудила мёртвых, — лениво ответил череп. — Теперь угощать придётся.

— Тебя, что ли?

— Нет, я уже поел.

Я приподняла пирожки и заглянула внутрь.

И правда. Их стало заметно меньше.

— Тебе же необязательно, хоть бы один съел, а тут уж и половины нет!

— Аппетит приходит во время еды.

— Ты череп! — прошипела я.

— Это не мешает.

Я вернула пирожки на место, мрачно пересчитав оставшиеся.

— Но я про других, — продолжал он. — Делись уж. Хотя, мне кажется, мы уже вернулись.

Я замерла.

— Куда?

— На полянку, где ты своё зеркальце в прошлый раз тыкала.

Я медленно огляделась. Здесь все поляны похожи друг на друга, совсем не факт, что это та же самая.

Достала телефон — почти семь километров намерил. Не может быть, что я вернулась. Солнце всегда было впереди, чуть справа — я шла два часа на восток.

— Не забудь с мёртвыми поделиться, авось отпустят, — напомнил череп.

Не очень мне это понравилось, но я всё же разломила пирожок и оставила половину на пне.

— Водой хорошо бы тоже, — прокомментировал мой приятель.

— Ну, нет. Им она не настолько нужна.

Я вновь поставила таймер. Ещё два часа на восток. Солнце чуть правее, темп чуть тише, чаще стала поглядывать и на компас.

Снова звонок, снова поляна. Я очень надеялась, что другая… Но невольно вскрикнула.

10. План Уилсона

Лягушачья шапка звала.

— Ну что, — вздохнула я, — пора исполнять условия контракта.

Я сняла корзину с плеча и поставила боком у ствола под ёлкой. Череп тихо перекатился под пирожками.

— Слушай, — спросила я, — ты меня вообще понимать будешь?

— Петрушу понимаю, — лениво ответил он, — правда, у него мысли странные.

— Но он ведь и не человек сам по себе.

— Это, как посмотреть! По-людски он тоже пытается, но смысла мало выходит. Зато очень много запахов.

— Ладно. Тогда попробуем, авось у меня не только комары на уме будут.

Я натянула шапочку плотнее.

Мир сжался. Кости перестроились, тело стало лёгким, гибким, пружинистым. Влажная кожа мгновенно почувствовала прохладу воздуха.

Через секунду на темной мшистой подстилке сидела уже не я.

Лягушка. Я посмотрела на корзину снизу вверх.

Перспектива сразу стала обидной.

— Квак? — сказала я осторожно.

— Что?

Я попробовала снова.

— А так разберёшь? - спросила я, стараясь придать кваканью смысл, насколько это вообще возможно в лягушачьей анатомии.

— Квак ква-ква-ква? — нагло переспросил он.

— Серьёзно? — вылупила на него глаза я.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто будто смешным голосом говоришь.

— Ладно, — процедила я, стараясь не вслушиваться в собственное кваканье. — Я вот что подумала…

Череп терпеливо ждал.

— Прошлая его царица. Она же как-то из этого леса вышла. Без компаса. Без твоих подсказок.

— Так она не куда-то шла, — возразил он. — А просто сбежала. Не цель, а её противоположность. Ну, и мыслей у неё, видно, было никаких, кроме...

— Кроме?

Он качнулся.

— Забыл.

Я прищурилась.

— Очень удобно.

— Старость, красавица.

— Ну, а что ты говорил про не останавливаться. Думаешь, это поможет хоть куда выйти?

— Ты хорошо идёшь. Сколько по твое зеркальце насчитало?

— Если бы и третий кусок записала, думаю, километров семнадцать-восемнадцать получилось бы в сумме.

— Чего?

— Шестнадцать вёрст.

— А без посидеть на пеньке ты столько сможешь?

— Да.

— Тогда выйдем, этот лес не больше дюжины вёрст.

— Только вот идти надо в одну сторону. И желательно на восток.

— Когда ищешь направление — лес запутывает. Когда просто уходишь — ему сложнее.

— Логика… сомнительная.

— Ладно, хочешь на восход идти, сделаем, — протянул он. — Но тебе придётся отдать ту штуку, которая тебе направление показывает.

— Компас? Нет!

— Объяснишь, как работает, и я вместо неё поработаю. Так лес подумает, что ты просто без цели бредёшь, а на самом деле, будешь ступать туда, куда я свечу.

Пришлось согласиться. Делать это, конечно, надёжнее было ночью. Но, к сожалению, пораньше лечь спать я не могла — надо было ещё восемь часов в лягушачьей шкуре прободрствовать.

Пришлось коротать это время задушевными беседами всё с тем же неживым приятелем. Про местную природу и погоду он мог болтать сколь угодно долго, и даже песни готов был петь, дабы я не уснула — лягушкою просто сидеть на одном месте оказалось куда утомительнее, чем человеком.

А вот ответы на многие вопросы, которые мне хотелось задать про Казимира, череп не знал, точнее «забывал». Не помнил он и сам ни свою человеческую жизнь, ни имя.

— Это весьма печально. Но ведь надо мне тебя хоть как-то называть.

— Да мне как-то без надобности. А ты можешь хоть красавчиком, хоть добрым молодцем.

— О, да! Слишком ты некомплектен и язвителен для «доброго», а уж для «молодца», сам сказал, что староват.

— Ну, придумай тогда сама…

М-да… Сказал бы кто мне полгода назад, что я буду в заколдованном лесу лягушкою под ёлкой прозябать, я б сама тому человеку посоветовала к доктору сходить. А нынче сижу вот имя придумываю для чьего-то черепа, что оказался внезапно единственным моим собеседником.

— А Уилсон, тебя устроит? — осенило меня.

— Странное имя. А чьё оно?

— Воображаемый друг, из кино.

— Я не воображаемый и не откуда… ты там сказала. Но другом я быть не против. Оставляй.

Восемь часов всё же прошли.

Телефон, который я предусмотрительно вытащила из кармана до превращения и положила рядом с корзинкой, вдруг завибрировал. Звук в лягушачьих ушах оказался неожиданно громким — будто где-то рядом зажужжал огромный шмель.

Я подползла ближе.

Экран мигал таймером.

Лапками выключать оказалось неудобно. Очень неудобно. Сенсор на мокрую перепончатую конечность реагировал с философским равнодушием.

— Ква… — раздражённо высказалась я.

Вздохнула и скинула мысленно шапочку.

Мир снова вытянулся, кости развернулись, воздух обжёг лёгкие.

Я быстро схватила телефон. Экран показывал 26%. Хоть что-то.

Я поставила новый будильник — на четыре часа. Потом снова натянула шапочку.

Мир снова сложился. Через секунду на мху сидела лягушка.

— Квак, — сказала я уже спокойнее.

Череп тихо хмыкнул рядом с корзиной.

Хищников, думается, в этом лесу не было. По крайней мере, за весь день я не услышала ни одного рыка, ни хруста костей, ни шороха крыльев. Только тишину — тяжёлую, как мокрое одеяло.

Но спать прямо посреди этой мрачной гравюры мне не хотелось.

Я подползла к корзине. С трудом забралась внутрь.

Для человека она была обычной дорожной корзинкой. Для лягушки — вполне приличный домик.

Я устроилась между последними двумя пирожками и бурдюком, свернувшись на мягкой ткани.

— Спокойной ночи, — продекламировал Уилсон, будто она тут могла быть какой-то иной.

Снаружи мёртвый лес стоял неподвижно. Чёрные ели тянулись вверх одинаковыми колоннами, а между ними медленно сгущалась тьма.

Будильник сработал среди ночи — тихой вибрацией, но здесь она показалась почти оглушительной.

Телефон лежал рядом на мху, и я почувствовала его раньше, чем поняла, что происходит: слабая дрожь через влажную землю, будто рядом проснулся крупный жук.

11. Свет в конце тропинки

— Ха-ха, испугалась! — вдруг продекламировал череп со зловещим пафосом.

Я отшатнулась.

— Да ты что? Издеваешься! Я же думала, ты того… Корзинка вон истлела, пирожки тоже испортились.

— Я пошутил. Что мертво — умереть не может. По крайней мере в этом лесу.

— Очень смешно!

— Зато ты взбодрилась. А то не выглядишь отдохнувшей, а нам идти столько…

— Нам, — уточнила я.

Он довольно хмыкнул.

Я подняла бурдюк и перекинула его ремешок через плечо. Подняла Уилсона.

— Ладно, заботливый наш. Давай в путь.

— С тебя волшебная штучка со стрелочкой на полночь.

— Компас? Не потеряй только.

Я достала его из кармана и показала направление, которое нам нужно держать.

Уилсон заинтересованно подсветил его… и вдруг щёлкнул зубами.

Компас исчез.

— Ты что сделал?!

— Съел, — спокойно ответил он.

— Это был мой компас!

— Был. Теперь я компас.

Глазницы у него мягко загорелись, и череп повернулся, точно указывая нужное направление.

Я только вздохнула.

— Ну ты и зараза.

Я поискала вокруг и нашла длинную толстую ветвь — сухую, но крепкую. Обломала лишние сучки, примерила длину и аккуратно насадила на верхушку Уилсона, как навершие посоха.

В таком положении он мог свободно вертеться и подсвечивать путь.

— Вот так лучше, — довольно сказал он.

Я перехватила посох поудобнее, поправила бурдюк на плече и посмотрела в сторону, куда теперь уверенно светили его глазницы.

— Ладно, навигатор. Веди.

Я шла почти не останавливаясь — лишь изредка замедляла шаг, чтобы глотнуть из бурдюка или взглянуть на часы в телефоне. Слишком быстрым мой темп назвать было нельзя, но для незнакомой пересечёнки — вполне приемлемо.

Ландшафт почти не менялся. Тот же тёмный ельник, те же белые клочья неба между верхушками. Пространство лишь изредка поигрывало рельефом и, в отличие от вчерашнего дня, подкидывало мелкие препятствия: где-то ельник становился гуще, приходилось протискиваться между колючих ветвей; иногда попадались неглубокие овраги, которые приходилось обходить или осторожно спускаться и выбираться обратно.

Природа здесь не жила — и потому, видимо, не разрушалась. Никакого бурелома, поваленных стволов, старых просек. Всё стояло слишком аккуратно, слишком цело, будто лес рос не веками, а был поставлен раз и навсегда.

Ручьёв или болот я тоже пока не видела.

Но даже такие мелкие заминки почему-то радовали. Они замедляли путь, зато служили своеобразными маячками надежды — доказывали, что я действительно куда-то иду, а не топчусь на месте внутри чужой магии.

Хуже было, когда лес надолго становился одинаковым. Тогда шаги начинали звучать слишком ровно, ели выстраивались в одинаковые колонны, и возникало неприятное чувство, будто я уже проходила это место… или вообще никуда не двигаюсь.

В такие минуты я невольно поглядывала на Уилсона.

Череп на посохе тихо вращался, его глазницы мягко подсвечивали нужное направление.

— Идём правильно? — спросила я его в один из таких долгих отрезков однообразности.

— Пока да, — лениво ответил он.

— «Пока» мне не нравится.

— Мне тоже. Но это всё, что я могу сейчас сказать.

Я вздохнула и пошла дальше.

Пятый час был на исходе, когда я снова достала телефон. Экран тускло вспыхнул в ладони.

7% — заряд таял медленно, но неумолимо.

Лес впереди всё так же тянулся одинаковыми рядами. Только где-то далеко, между стволами, на секунду показалось, будто тени стоят чуть иначе.

— Уилсон, — тихо сказала я.

— Мм?

— Мне кажется… или впереди что-то меняется?

Череп чуть повернулся на посохе.

— Идём, — сказал он. — Сейчас узнаем.

Лес выглядел всё так же. Те же тёмные ели, те же редкие клочки неба, та же неподвижность, от которой иногда начинало казаться, будто мир вокруг — просто декорация.

Но постепенно мне стало чудиться, что в этом замершем царстве появились звуки.

Сначала я решила, что это просто усталость.

Мои собственные шаги по мху.
Шорох ткани.
Плеск водицы в бурдюке, когда я делала глоток.

Потом я начала различать шум крови в ушах. И стук собственного сердца — слишком громкий для такого тихого места.

К ним добавился скрип — сухой, неровный. Это Уилсон слегка поворачивался на ветви.

И его тихое ворчание.

Я почти остановилась.

Стараясь ступать мягко, прислушалась.

И вдруг поняла, что в тишине стало чуть меньше пустоты.

Как будто где-то между деревьями появился слабый фон — не ветер, не шаги… но что-то.

— Уилсон, — тихо сказала я. — Ты слышишь?

Череп чуть повернулся.

— Что именно?

Я сама не была уверена.

— Будто… лес шумит.

Несколько секунд он молчал.

Потом его глазницы чуть ярче засветились.

— Если лес начал шуметь, — медленно сказал он, — значит, скоро он оживёт.

— Но мы ещё в мёртвом? — нахмурилась я.

— Да. Совершенно определённо.

Он чуть повернулся, всматриваясь в темноту между стволами.

— Но вот там впереди… возможно, уже живой. Ты скоро сама поймёшь, что можно будет остановиться.

— Как пойму?

— Просто поймёшь.

Я снова прислушалась.

И теперь точно поняла: среди моих шагов и скрипа ветвей появился ещё один звук.

Очень тихий.

Похожий на далёкую воду.

— Ася! — сказал вдруг негромко череп. — Вот сейчас, переход.

Последнее слово он произнёс почти шёпотом — и тут же погас. Свет в глазницах исчез.

— Уилсон, ты чего? Опять прикалываешься?

Он не отвечал.

Я всё ещё побаивалась остановиться и продолжала идти — очень медленно, почти на цыпочках, в том же направлении. Но осознание уже накрывало меня — тихо, постепенно, как рассвет.

Тишина вокруг изменилась.

Она больше не была глухой.

Сначала я услышала слабый шелест — где-то высоко, в кронах. Ветер осторожно трогал ветви, и хвоя отзывалась мягким шуршанием. Не ровным, как в том мёртвом лесу, а живым, неровным, с паузами.

Визуал: Навигатор

12. Заряд 0%

Я не стала разворачиваться.

— Я никуда не иду, — спокойно сказала я. — Я стою. Видимо, на границе.

Череп немного повертелся, словно прислушиваясь к пространству.

— Да, так и есть.

Я вздохнула.

— В живом лесу ты мёртвый. Ты знал об этом?

— Догадывался.

— Так и что же нам делать?

Он задумчиво щёлкнул зубами.

— Ну… ты можешь меня красиво с почестями похоронить.

Я приподняла бровь.

— Серьёзно?

— Мне будет приятно. Поставишь камешек. Может, веночек сплетёшь. Скажешь что-нибудь трогательное.

Я фыркнула.

— И надпись: «Здесь лежит Уилсон, лучший пожиратель пирожков и компасов»?

— Прекрасно. Меня устроит! — бодро ответствовал он, но увидев мой скепсис, добавил: — Кроме шуток, с тобой весело болтать и мне это нравится, но раз уж меня не получается вынести в твоё живое болото, я бы предпочёл просто упокоиться. Таки я мёртв, и это для меня вполне естественно.

Я оглянулась: лес на востоке начинал едва заметно светлеть. Потом снова посмотрела на Уилсона.

— Нет уж, — сказала я. — Слишком рано тебя хоронить. Быть может, есть какое-то другое волшебство, способное тебя оживить.

— Я могу съесть твою шапку. Может получиться. Но тебя тогда Казимир вернёт обратно. А нам в этот смертельно скучный дворец обоим не нужно, — возразил он. — Ну, и зеркальце твоё волшебное… хотя вот копамс со стрелочкой только направлению научил, так что и оно может не сработать.

— Компас — простой прибор. А телефон — сложный гаджет из моего мира, подпитанный болотной магией, — пояснила я. — Ты думаешь, с таким может получится?

— Может. Но на какое-то время. Ты же сама что-то бурчала про семь просинок и про то, что зеркальце скоро помрёт. Ну, и мне, наверное, на те же семь зёрнышек хватит.

— Уже шесть, — вздохнула я, глянув на телефон, терять его не хотелось, особенно без надежды на то, что Уилсона это оживит на сколь-нибудь долго. — Слушай, а ты можешь не есть его целиком, а просто забрать его энергию?

— Вот эту жизненную силу, которой шесть чего-то там?

— Ага. Он всё равно скоро погаснет, но его я на болоте восстановить смогу.

— Давай проверим.

Я несколько секунд смотрела на телефон в ладони. Экран тускло светился — 6%. Жалко было до ужаса, но оставлять Уилсона на границе ещё хуже.

— Только аккуратно, — сказала я. — Это мой единственный гаджет.

— Я постараюсь не грызть, — пообещал он.

— Очень надеюсь.

Я поднесла телефон ближе к его глазницам.

Сначала ничего не происходило.

Потом свет внутри черепа дрогнул.

Телефон в руке заметно потеплел.

— О… — сказал Уилсон.

— Что?

— Оно… течёт.

Экран мигнул. 5%

Свет в его глазницах стал ярче.

— Работает? — спросила я.

— Похоже…

Экран снова мигнул. 4%

— Проверим? — предложил Уилсон.

Я убрала телефон. Череп теперь светился уверенно — мягким, устойчивым светом.

Мы прошли на восток с полкилометра, лес окончательно стал обычным: появились валежины, неровная земля, кусты, даже старая звериная тропа.

Я остановилась.

— Можно признать, оно работает, — проговорила я.

— Дашь допить?

Я достала телефон. Экран загорелся и погас намного быстрее, чем в прошлый раз. 0%

Уилсон тихо вздохнул.

— Всё. Кажется, я допил.

Ещё километр. К этому времени небо уже начинало сереть. Между ветками медленно пробирался первый рассвет.

— Давай экономить, — сказала я. — Теперь по солнцу идти можно.

— Могу иногда подсказывать, — согласился он и умерил свечение до едва заметного.

Ещё несколько километров на восток. Лес становился всё более привычным: появились берёзки, запах сырости усилился, где-то даже тянуло болотной водой.

Здесь уже не всегда получалось идти напрямик, приходилось отклоняться от курса, обходить препятствия. Но мой навигатор не подводил.

Наконец, я остановилась. Часов семь — семь с половиной я точно бодрствовала, пора было обращаться.

Мы нашли труднопроходимый валежник, и я поглубже запихнула Уилсона в ветви. Туда же и отправился и мой левый ботинок.

— Зачем это? — удивился приятель.

— Наступит ночь, будет мне домик.

— О, понимаю!

Я натянула шапочку.

Несколько часов Уилсон болтал без умолку, чтобы мне не было скучно.

Он вспоминал какие-то старые байки, спорил сам с собой, рассуждал о том, как неудобно быть черепом без шеи.

Постепенно его голос становился тише.

Фразы — короче.

Свет в глазницах снова начал тускнеть.

— Уилсон? — квакнула я.

— Мм… я просто… немного устал…

И через несколько минут он снова погас.

Но теперь это уже не было так страшно.

Я знала, что это не конец.

Топинки, маленькие болотные огоньки любят заряжать телефон.

Если они могут вернуть к жизни кусок стекла и железа — смогут оживить и череп, который уже однажды проснулся.

Осталось только дойти до моего болота.

Ночевать в ботинке оказалось проще, чем я думала. Он был тесноват, но надёжно защищал от осенней прохлады, и сама я меньше волновалась о хищниках.

С первыми бледными полосами света между ветвями я выбралась наружу и вернула себе человеческий облик. Тело немного ныло, но в целом всё было терпимо.

Телефон, конечно, молчал — бесполезный кирпичик. Уилсон тоже. Я аккуратно подцепила его лямкой от бурдюка, привязав так, чтобы он болтался у меня сбоку, и поднялась.

— Ну что, навигатор, — сказала я тихо. — В путь!

Я не слишком волновалась, что не смогу выйти точно к своей землянке. Лес и болото вокруг неё я знала хорошо. Даже если забреду чуть в сторону, местные духи помогут, как только я окажусь в их владениях.

Продвигалась я медленнее, чем хотелось бы, но всё же в неплохом темпе. Теперь лес был настоящим — живым, сложным. Приходилось обходить буреломы, перелезать через поваленные стволы, иногда спускаться в неглубокие ложбины, где стояла холодная вода.