Это не тушится

Пролог. Катя.

- Ну что, Гордеева, поздравляю тебя с успешно пройденным собеседованием! - пытается перекричать громкие басы и гомон голосов Машка.

Поднимает свой бокал с кислотно-зеленой жидкостью и предлагает мне чокнуться. Только вот я и так, похоже, чокнутая, раз поддалась на ее уговоры отметить принятие меня на новую работу в этом жутко дорогущем клубе. И хрен с ними, с деньгами, которых у меня по факту и нет. Не жалко потратить последние сбережения на веселый вечер с подругой, танцами и безумно вкусными коктейлями. Проблема в том, что эта наша тусовка выпала аккурат на последний день моего так называемого «бессрочного отпуска». Завтра в 8:00 я как штык должна быть в больнице и лично знакомится с моим коллегой. А сейчас на часах за полночь во мне плещется уже три «Маргариты», а подруга никак не хочет отпускать меня домой. Представляю, какое утром лицо будет у Ивана Владимировича, когда я случайно дыхну на него перегаром. И зная свою способность попадать в нелепые ситуации, это точно случится.

- Маш, - зову подругу, которая уже стреляет своими большущими голубыми глазищами на парней, танцующих недалеко от нашего столика. - Мне правда уже пора идти, иначе завтра точно буду в состоянии нестояния и сто пудово прохерю эту работу.

- Ну, Каааать, давай еще полчасика и вместе поедем? - ноет Зотова. Наклоняется ближе ко мне и заговорщически шепчет: - К тому же вон тот красавчик у барной стойки бросает на тебя такииие взгляды… Мамочки!

Любопытство идет впереди меня, поэтому оборачиваюсь и выискиваю глазами того, о ком она говорит.

- И правда — красавчик, - соглашаюсь задумчиво, рассматривая светловолосого парня в белой футболке и с идеальными мускулами.

И плевать, что лица его я не вижу, зато он явно сильный и выносливый. А такой на одну ночку мне бы пригодился. Я, конечно, не фанатка единоразового секса, но сегодня бы от него не отказалась, даже несмотря на то, что мне рано вставать. Потому что, если честно, я просто задолбалась, и мне не помешает немного расслабиться и получить удовольствие. А завтра забыть об этом, как о страшном сне.

Поворачиваюсь к подруге и, натянув на лицо свою самую соблазнительную улыбку, говорю:

- Уговорила, еще полчасика ничего не изменят.

Маша поднимает кулаки в воздух, изображая победный жест, а я, схватив ее за запястье, вытаскиваю на танцпол.

Плавно покачиваю бедрами, двигаясь ближе к блондинистой цели и, оказавшись напротив, разворачиваюсь спиной, открывая парню вид на свою задницу. Танцую так, как никогда прежде и в тот момент, когда ритмичный трек сменяется на более мелодичный, за спиной появляется он.

Крепкие обжигающие ладони ложатся на мою талию, твердая грудь прижимается к лопаткам, а безумно низкийхриплый голос, прошибающий насквозь все мое нутро, шепчет на ухо:

- Сексуально двигаешься… - медленно ведет носом вверх по шее, втягивая в себя аромат моих духов и собирая за собой толпу мурашек. Легонько прикусывает мочку уха, заставляя меня вздрогнуть, и добавляет: - И просто бомбически пахнешь…

Разворачиваюсь на сто восемьдесят и моментально оказываюсь впечатанной в его тело. От него исходит такой жар, что хочется крикнуть: «Вызывайте пожарных!».

Пробегаюсь глазами по его сильным рукам с рельефными мышцами, по широкой груди и мощной шее. Поднимаю взгляд выше и встречаюсь с темными омутами. Они затягивают как бездна, лишая способности думать и дышать. В этих глазах — обещание чего-то запретного, чего-то, от чего колени подкашиваются, а сердце настойчиво пытается выпрыгнуть из груди.

Его губы кривит легкая ухмылка, словно он знает, как влияет на меня. Словно видит, как я теряю самообладание.

- Так бы и откусил от тебя кусочек, - наклоняясь ближе, хрипит он этим своим сводящимся с ума голосом.

Наши дыхания смешиваются, воздух потрескивает, как будто наэлектризован до предела. И мне уже неважно, что передо мной совсем не тот блондинистый красавчик, который зацепил меня изначально. Потому что передо мной — чистый, неразбавленный огонь. И я тоже хочу откусить кусочек от него.

Он не спешит. Смакует каждый мой напряженный вдох и выдох. Каждое трепетание ресниц. Наблюдает, как краска постепенно окрашивает лицо и шею. Медленно, почти лениво скользит пальцами по моей спине, очерчивая каждый позвонок. Зарывается ладонью в волосы, слегка надавливает на затылок, сокращая расстояние между нашими лицами.

- Позволишь? - спрашивает, глядя на мои губы хищным, жадным взглядом. Облизывает свои и, заметив мой легкий кивок, захватывает губами мою нижнюю. Оттягивает ее, прикусывает, посасывает. Низко стонет, отпуская, и как дикий зверь, рычит: - Вкууусно…

Вторая его рука, лежавшая до этого на моей талии, опускается ниже и, крепко сжав пятую точку, прижимает меня вплотную к огненному телу. В живот упирается каменная эрекция, и я не могу сдержать в себе мучительный всхлип, вырывающийся из горла.

Ходячий секс снова довольно ухмыляется, а затем обрушивается своими губами на мой рот. Безумно. Жадно. Как будто я его добыча. Как будто он присваивает меня. Его язык встречается с моим в отчаянной борьбе. Доминирует.

Я даже не успеваю понять, каким образом мы оказываемся в маленьком темном помещении. Не замечаю, как он закрывает дверь. Как усаживает меня на какую-то прохладную поверхность. Потому что, когда он шипит: «Хочу тебя. Сейчас», а его пальцы находят путь в мое самое заветное место, я просто теряю связь с реальностью. Уплываю куда-то в бездну наслаждения. И лишь одна мысль отчетливо пульсирует в голове: я тоже его хочу.

Глава 1. Катя.

«Все могло быть гораздо хуже» — первая мысль, которая посещает меня после пробуждения от назойливого сигнала будильника.

С трудом разлепляю глаза, рассматривая полумрак комнаты. Дом. Родные стены. Не совсем родные, конечно, но сейчас это неважно.

На улице еще темно, а у меня почему-то практически нет похмелья. Легкая головная боль и сушняк, от которого можно избавиться одной кружкой растворимого кофе.

Перекатываюсь на край старой скрипучей кровати, стараясь не шуметь. Голые стопы касаются холодного пола. Сгруппировавшись, медленно принимаю своей тушкой сидячее положение и щелкаю выключателем лампы, стоящей на прикроватной тумбочке. Протираю глаза костяшками пальцев. Глубоко зеваю и, собравшись с духом, заставляю себя подняться. Голову слегка ведет, но это скорее легкие отголоски прошлой веселой ночи, чем жуткое напоминание.

Бросаю быстрый взгляд на свое отражение в стеклянную дверцу шкафа. И замираю. На шее — большое красное пятно. Касаюсь его кончиками пальцев, обводя нечеткие края. Блин. Похоже, вчерашний темноволосый бог секса решил оставить на мне свою метку. Мозг услужливо подкидывает отрывки воспоминаний. Его темные, почти черные глаза, уверенные прикосновения, обжигающий жар его кожи. Наши сдавленные крики в такт безумному ритму его бедер...

Водолазка. Белая, с высоким воротником. Именно ее я надену вместо новенькой симпатичной блузки, которую я купила специально для сегодняшнего дня. Ну и хрен с ним. Главное — я отлично, нет, шикарно, крышесносно, умопомрачительно провела время. И плевать, что даже не знаю, как его зовут. Это была лишь одна ночь. Даже не ночь, а пара часов. И больше это не повторится. И не потому, чтомы не знакомы, а потому, что одного раза вполне достаточно.

Господи, кого я обманываю?!

Ладно, Катя, пора собираться на работу. Давай, приводи себя в порядок и вперед к новым начинаниям!

Бесшумно проскальзывая в душ, выполняю все утренние процедуры. Вытираясь наспех, оборачиваюсь в полотенце и, распахнув дверь, чуть не врезаюсь в Валентину Васильевну. Старушка — божий одуванчик, с бледно-голубыми глазами, серебристыми от седины кудряшками и вставной челюстью — хозяйка квартиры, в которой я снимаю комнату, а по совместительству еще и моя соседка.

- Ой, Катенька, ты проснулась? - щебечет она тихим голосом. - А я уж думала будить тебя. Не дай бог, на новую работу опоздаешь. Вчера же вон как поздно вернулась.

- Все в порядке, баб Валь, - выпаливаю, натягивая на лицо самую невинную улыбку, и инстинктивно прикрываю шею полотенцем. - Сейчас кофейка бахну и побегу.

Проскальзываю мимо старушки в коридор и только хочу скрыться за дверью своей комнаты, как меня догоняет ее вопрос:

- Хорошо вчера погуляли с «подружкой»?

И так она выделяет слово «подружка», что моментально хочется провалиться сквозь землю.

- Да нормально, - отвечаю расплывчато, оборачиваясь обратно к ней.

- Ладно тебе преуменьшать-то, Катюш, - одаривает меня хитрым взглядом. - Заметила я, как «нормально».

Лицо заливается стыдливой краской. Опускаю глаза на пол, делая вид, что там есть что-то безумно интересное.

- Не смущайся, девочка. Тоже молодая была когда-то. Помню еще, какого это, когда красивый мужик сети свои расставляет, - Баб Валя делает паузу, мечтательно вздыхая. - Ох, и мастера же они по этой части, Катюш! Особенно те, что с темными глазами да с крепкими руками... Был у меня один такой… Витенька. Ухаживать не умел, зато говорил красиво. Все девчата на него вешались. Да и я исключением не была. Помню, как он меня однажды на сеновал затащил…

Ох, господи, прошу, пожалуйста, не нужно мне знать эти подробности. И так уже вся красная как помидор.

- Баааб Валь, я, правда, опаздываю, - перебиваю ее, пока она мне лишнего не наговорила.

- Ах, да, беги, беги, Катенька, - кивает она, но ее бледно-голубые глазки хитро прищуриваются, когда добавляет вдогонку: - Только при следующей встрече с тем, кто оставил на тебе такую красноречивую метку, сразу не сдавайся. Помучай его немного.

Этот ее последний выстрел про «красноречивую метку» заставляет меня буквально давиться воздухом.

- Мы больше не увидимся, - зачем-то оправдываюсь писклявым голосом кошки, которой придавили хвост.

- Встретитесь еще, помяни мое слово, - со знанием дела говорит баба Валя. - Чувствую я так, а чуйка меня еще никогда не подводила.

Бормочу что-то неразборчивое в ответ и, наконец, скрываюсь в своей комнате. Приваливаюсь спиной к двери, прикрывая веки. Глубоко вздыхаю, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Слова Валентины Васильевны эхом отдаются в голове. «Встретитесь ещё». Как она может быть настолько уверенной? Ведь это всего лишь случайная ночь. Просто вспышка страсти, не более того.

Но почему же, стоит только закрыть глаза — перед ними сразу вспыхивает его темный, уверенный взгляд. По телу волнами растекается жар от воспоминаний о его прикосновениях…

Хватит, Гордеева!

Нельзя позволять себе эти мысли. Нельзя увлекаться. Одного раза мне вполне хватило. И речь сейчас не о случайном сексе с незнакомцем, а об отношениях в целом.

Поэтому отключив мозг, стараюсь сосредоточиться на сегодняшнем дне.

Глава 2. Катя.

Мелкий дождь, смешанный со снегом, тихонько барабанит по подоконнику рабочего кабинета. Скоро конец первого рабочего дня, а я в утренней спешке совершенно забыла о существовании зонта. И если утром по дороге в больницу мне повезло с погодой, то не представляю, как буду добираться обратно.

Прищуриваюсь, вглядываясь в монитор компьютера, и пытаюсь разобраться с базой данных пациентов. Глаза нещадно горят и слезятся от усталости и бесконечного разглядывания мелких иконок и значков. Черт, похоже, все-таки придется купить очки для работы с компом, иначе, чувствую, попрощаюсь со своим зрением.

С другого конца стола слышится нетерпеливое постукивание ручкой по столешнице. Перевожу взгляд на Ивана Владимировича, который, в свою очередь, смотрит на меня.

- Извини за любопытство, но могу я задать вопрос? - начинает он.

- Валяйте. То есть… Извините. Задавайте.

Богатырев коротко хмыкает, улыбаясь уголками губ.

- Да ничего, Кать, - отмахивается он. - Ты же не матом кроешь. Хотя, если хочешь, можешь и матом, мне без разницы, - замолкает на секунду, как будто обдумывает дальнейшие слова. Воздух в кабинете густеет. Его лицо меняется за секунду – вся насмешливость слетает, сменяясь какой-то непроницаемой, давящей серьезностью. - У тебя… какие-то проблемы? Может, обижает кто-то? Нужна помощь?

От его слов сердце убегает куда-то в пятки. Застываю, как каменная статуя, не в силах не дышать, не говорить.

Нет… Быть этого не может… Не мог же он узнать о?..

- Что?.. - голос хрипит. Пытаюсь сглотнуть ком горечи, образовавшийся в горле, но получается это очень плохо. - Что вы имеете в виду?

- Ну… У тебя… - Иван Владимирович слегка наклоняет голову. Взгляд его зеленых глаз становится пристальным, почти сканирующим.

Чувствую, как по спине бегут мурашки. Он знает. О Боже, он все знает. Но я же так тщательно пыталась скрыть свое прошлое… Откуда, черт возьми, он мог узнать?

- …на шее, - выдает он наконец. - Синяк. Приличный такой. Кто-то… ударил? Или…

Выдох облегчения выходит со свистом. Расслабляюсь, откидываясь на спинку стула. Он имеет в виду синяк. Всего лишь…

Мысль настигает меня как удар током. Щеки второй раз за день покрываются краской стыда. Если он это заметил… значит, видели все. Весь день. Вся больница. Моя спасительная водолазка с высоким воротником оказалась бесполезной. Я проходила весь день, красовалась на обходах, знакомилась с коллегами, а у меня на шее этот… этот яркий пурпурный опознавательный знак моей вчерашней слабости.

Блиииин… Какой позор!

- Я… Это… - начинаю запинаться.

Мозг лихорадочно перебирает оправдания, но ничего толкового так и не приходит в голову.

Иван Владимирович молча наблюдает за моей внутренней борьбой. На его лице снова появляется насмешливое выражение, и только горящие кончики ушей выдают смущение врача.

- Все ясно, Гордеева, - наконец говорит он. - Не нужно ничего объяснять. Извини, что лезу не в свое дело.

«Все ясно». Эти два слова звучат как приговор и прощение одновременно. Он все понял. Не стал давить, не стал допытываться. Просто... понял. Он видит мой ужас и стыд, но дает мне возможность сохранить лицо. Это профессионально. И по-человечески тактично. И я чертовски благодарна ему за это.

- Ладно, - Богатырев отодвигает свой стул и встает, разминая спину. - На сегодня хватит. Пора домой, - выглядывает в окно, рассматривая ноябрьскую мерзкую погоду. - Дааа уж… Кать, у тебя хоть зонт-то есть?

- Нет, - бросаю коротко, быстро запихивая свои вещи в сумку. - Мне тут недалеко. Всего пару остановок на трамвае. Так что не успею промокнуть.

- Мой возьми, - говорит тоном, не принимающим возражений. - До остановки еще дойти надо. Я бы предложил подбросить тебя, но, увы, сегодня без колес.

- Но вы же тоже тогда промокнете, - возражаю неуверенно.

- Меня друг заберет. Давно еще договаривались о встрече.

- Ну, тогда… Спасибо огромное, - сдаюсь я. - Завтра верну.

Иван Владимирович кивает, протягивая мне зонт. Поспешно выхватываю вещь из его рук и направляюсь к выходу из кабинета.

Улица встречает меня настоящим апокалипсисом. Шквалистый ледяной ветер, ливень вперемежку со снегом. Делаю глубокий вздох и нажимаю на кнопку зонта. Сильнее кутаюсь в куртку и, добираясь до остановки мелкими перебежками, как раз успеваю запрыгнуть в подошедший трамвай.

Уже в квартире скидываю мокрые куртку и ботинки в коридоре и, уставшая и слегка потерянная, плетусь на кухню.

Опустошаю остатки кефира, пока перебираю в голове события сегодняшнего дня.

Работа не простая, но интересная. Коллектив вроде ничего. Лишь некоторые личности вызывают вопросы. Впрочем, с этим разберусь потом.

Достаю из сумки телефон. Экран усыпан уведомлениями от Машки. Десять пропущенных и куча сообщений. Она заспамила так, что Богатырев начал бросать на меня недовольные взгляды. Пришлось отключить звук и засунуть мобильник в самый дальний карман моей безразмерной сумки.

Проигнорировав сообщения, сразу же набираю номер подруги. Она снимает трубку еще до первого гудка, будто сидела, уставившись в экран, и ждала моего звонка.

Глава 3. Максим.

I’ve given up.

I’m sick of feeling.

Is there nothing you can say?

Что за?.. Какого хрена вообще происходит?

Take this all away.

I’m suffocating.

Tell me, what the fuck is wrong with me?

А, ну да. Честер, царство ему небесное, Беннингтон. Только вот в пятницу в шесть утра он — последний, кого я хочу слушать. Особенно когда он задает чертовски неудобные вопросы.

С дикой силой швыряю руку в сторону прикроватной тумбы. Промахиваюсь. Слышу, как на пол с глухим стуком падает пачка сигарет, зажигалка и какой-то одинокий шелестящий фантик. С трудом нащупываю проклятый телефон, вибрирующий в такт гитарному ритму, усугубляя и без того адскую пульсацию в голове. С первого раза по кнопке сброса не попадаю. Второй, третий.

Наконец, мобильник затыкается, и в комнате воцаряется тишина. Оглушительная, давящая. В ушах все еще звенит навязчивый мотив, но теперь он звучит только в моей раскаленной голове.

Откидываюсь на спину, зажмуриваюсь. Не помогает. Комната плывет, а в мыслях зарождается один важный вопрос: как можно было вчера так нажраться, чтобы додуматься поставить на будильник этот депрессивный трек?

«Tell me, what the fuck is wrong with me?»

Да хрен его знает, Честер, хрен его знает. Мне бы с самим собой разобраться.

Кое-как разлепляю веки, и в глаза сразу бросается яркий свет от фонаря за окном, который пробивается сквозь распахнутые шторы.

Заставляю себя подняться с кровати, но сразу же жалею об этом. Каждое движение отзывается тупой болью в мышцах и тошнотворным всплеском где-то в районе желудка. Опираюсь о стену, пытаясь прогнать волну дурноты. Не помогает. Горло сжимает спазм. Срываюсь с места и бегу в ванную, по пути больно задевая плечом о косяк двери. Руки инстинктивно хватаются за прохладные края раковины, пока меня выворачивает наизнанку.

После нескольких мучительных минут поднимаю голову и встречаю в зеркале свое отражение. Бледное, осунувшееся лицо. Темные круги под глазами. Взгляд пустой и разбитый.

Включаю кран, пытаясь смыть последствия вчерашней пьянки. Брызгаю в лицо холодной водой, чтобы хоть немного прояснить сознание. Только вот ни хрена это не помогает, поэтому, стянув с себя пропотевшие боксеры,заваливаюсь в душевую кабину.

Стою под ледяными струями, пока кожа не покрывается мурашками, а дыхание не сбивается от холода. Хуевый способ протрезветь, но единственный, который работает.

Забив на полотенце, шлепаю на кухню в чем мать родила, оставляя за собой мокрые следы. И чтобы уж наверняка прийти в себя, варю в турке крепкий черный кофе.

Пока чудо-напиток варится, бросаю взгляд на время на микроволновке. Ярко-желтые цифры будто прожигают сетчатку. Пиздец. Я уже опаздываю на смену.

В рекордные сроки осушаю кружку обжигающего кофе, почти не чувствуя вкуса, и лечу собираться.

Наспех натягиваю первое, что валяется на стуле — темные джинсы, черную футболку, кожанку. Вываливаюсь на улицу в раннее промозглое ноябрьское утро. Воздух обжигающе холодный, пахнет снегом и едкими выхлопными газами.

На общественный транспорт времени нет, да и видок у меня слишком подозрительный. Поэтому, положив хуй на дичайший перегар, запрыгиваю в свой черный, матовый Гелик. Двигатель заводится с пол-оборота, глухо рыча.

Пока выруливаю с парковки, набираю номер матери погромкой связи. Она почти сразу снимает трубку и, как всегда, начинает свой бесконечный допрос. А я как всегда вру, что у меня все охуеннно.

Когда все вопросы матушки иссякают, я, наконец, задаю свой единственный, который имеет значение:

- Как Соня?

- С Сонечкой все хорошо. За один вечер ничего не случилось и не поменялось, - с тяжелым вздохом выдает мама.

- Точно? - пытаю родительницу, пока перестраиваюсь в средний ряд, обгоняя старую ржавую «копейку».

- Точно, сынок. Все хорошо. Абсолютно.

- Хорошо, - выдыхаю, но напряжение никуда не уходит.

Торможу на красном светофоре, нервно постукивая пальцами по рулю. Нащупываю рукой пачку «Кента» и, вытащив одну сигарету, прикуриваю. Глубоко затягиваюсь, выпуская струю едкого дыма в закрытое пространство салона. Сизый тухлый смрад моментально смешивается с запахом кожи и моим перегаром.

- Максим, - слышится уставший голос родительницы из колонок. - Прекрати уже искать проблемы там, где их нет. Ты замучил уже всех, в том числе и самого себя, своими пустыми переживаниями.

- Ладно, - отбиваю хрипло, давя полуокурок в пепельнице. - Заберу Соньку завтра ближе к вечеру, только отосплюсь немного после смены. Созвонимся, мам.

Сбрасываю вызов, не дожидаясь ответа. Зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как накатывает знакомая тошная волна бессильной ярости.

Как же, блядь, мне надоело, что все вечно тыкают носом в мою мнительность по поводу здоровья дочери. Да я и сам, сука, это понимаю. Но ничего поделать с собой не могу. Каждый раз, как представлю, что болезнь Алины могла передаться и Соне, по телу разливается ледяной ужас. Хочется выть и крушить все вокруг, биться головой о стекло, лишь бы этот червяк сомнения, наконец, заткнулся.

Врачи, конечно, успокаивают. Говорят: маловероятно. Именно. Маловероятно. А это значит, что есть пусть крошечный, ничтожный, но шанс. Такая же маленькая вероятность, что и мой Ангел может улететь от меня так же внезапно и безжалостно, как это сделала ее мама.