Этот хрупкий лёд

Глава 1. Лада

От автора:

Этой историей я прикасаюсь к памяти мамы — человека, ушедшего слишком рано из жизни. Она была моим нерушимым берегом: к нему я прибивалась в шторма, на него опиралась, когда подкашивались ноги. Её вера в меня жила до последнего вздоха — и живёт во мне до сих пор. Она научила меня видеть в мире не только холод, а еще и тёплые руки, готовые подхватить, когда ты падаешь.
Моя мама отдала юность хрупкому льду — он был для неё глотком воздуха, мечтой, пульсирующей в венах. Но коварная зависть той, кого она любила как родную сестру, перечеркнула путь: сборы, что могли решить её судьбу, остались позади.

Тогда мама выбрала иной путь — посвятила жизнь спасению людей, поступив в медицинский. Но в глубине души она так и не покинула лёд. Он навсегда остался местом, где застыла её юность, —остался прекрасным и безжалостным, как теплое воспоминание.

Спасибо за терпение, которое ты в меня вложила.

Ты — свет, что никогда не погаснет в моем сердце.

Вечная память. Вечная любовь.

***

Контроль — он всегда начинался с мелочей. С того, как именно я складывала последние вещи в спортивную сумку. Как поправляла ремешок на чехле для коньков, будто от этого зависело всё. Как воздух рвался у меня в груди, когда дверь захлопывалась за моей спиной, оставляя позади всё, что я знала. А впереди не было ничего. Кроме пустоты, обещавшей стать новым миром.

Я считала шаги. Семьдесят два ровных, отмеренных шага от такси до стеклянных дверей общежития. Одна улыбчивая консьержка. Двое дворников, сметающих прошлое с тротуара. Три автомата с кофе, выстроившиеся в ряд на первом этаже, и сотни незнакомых лиц, в которых мне предстояло потеряться.

Вся моя новая жизнь помещалась в две спортивные сумки, чехол для коньков и небольшой чемодан. Мама пыталась вручить мне ещё один пакет — с домашним вареньем и фотографиями в рамочках. Я мягко отстранила её руку. Некоторые вещи нельзя было брать с собой.

Они тянули назад.

— Так, посмотрим… — консьержка уткнулась носом в список, водя по нему острым ногтем. Я сглотнула. Комок в горле был тугим и неподатливым. — Пе-чё-ри… — бубнила она.

Я оглянулась. Место было новым — пахло свежей краской и чужими надеждами. Плитка на полу блестела так, что в ней можно было утонуть. Я уставилась на мыски ботинок, словно надеялась найти там ответы на свои вопросы. Но вместо них увидела лишь своё отражение.

Оно было размытым, но достаточно чётким, чтобы разглядеть усталую и амбициозную фигуристку. Ту, что мечтает оправдать ожидания родителей, мечтает, чтобы они гордились ею.

— Ага, нашла, — голос консьержки вывел меня из оцепенения.

Конечно, я была в списках. Весь мой путь — от Красноярска до Петербурга — был расписан и утверждён. Но знать что-то головой и чувствовать это нутром — две разные вселенные.

И тут за моей спиной раздался смех — громкий, раскатистый, беспечный. Я обернулась.

По коридору шли трое. На полголовы выше меня, с широкими плечами, будто привыкшими расталкивать мир на своём пути. Их самоуверенные улыбки словно заявляли: «Мы здесь хозяева».

Спортивные костюмы, чехлы с коньками за спинами…

Хоккеисты.

От них веяло запахом победы и безнаказанности, которая даётся лишь избранным.

Я усмехнулась про себя — горько, почти незаметно.

Парни…

Последнее, что мне было нужно на пике карьеры. Мои мысли принадлежали только льду, грядущему чемпионату — и ничего больше. Абсолютно ничего.

Но даже сквозь всё это что‑то внутри щёлкнуло, включилось само по себе. Какая‑то женская внутренняя шкала оценки, которую я вовсе не просила себе в подарок.

— У тебя третий этаж, женское крыло… — доносился голос консьержки, будто из‑под толщи воды.

А я смотрела на них. Они почти поравнялись со мной, споря о чём-то с жаром.

О тренировке. О девчонках. О чём угодно, что давалось им так же легко, как дышать.

Тот, что светлый, жестикулировал так, словно доказывал, что лёд на арене принадлежит только ему. Двое других подначивали его, смеясь над каждым словом.

Меня буквально выворачивало наизнанку от такого вот типажа.

— Эй, новенькая? — один из темноволосых замедлил шаг.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, прошелся по фигуре, задержался на чехле с коньками, уставился в лицо. Я почувствовала, как предательское тепло разливается по щекам, и возненавидела и его, и саму себя за эту мгновенную слабость.

Я просто смотрела сквозь него.

— Похоже, немая, — фыркнул его клон, второй темноволосый.

— Или просто слишком хороша для таких, как мы, — с наглым хохотом вставил первый..

Но тот, что был светлее других, лишь тихо хмыкнул, перебрасывая свой чехол на другое плечо. И его глаза… Серые, холодные и прозрачные, как лед на Неве в феврале, на секунду поймали мои.