Этот несносный праздничный день

Пролог

– …когда родители вернулись из роддома домой, бабушка посмотрела на розовый комочек и назвала меня крошкой Лу. Моя сестра не расслышала ее – бабуля сильно шепелявит – и решила, что она сказала «крошка Ру». С тех пор мое домашнее прозвище – кенгуренок.

Лу бросила взгляд больших голубых глаз на разворот домашнего задания и пошевелила ярко-розовыми, как клубничный леденец, губами. Она всегда так делала. Пробегалась по тексту, чтобы убедиться – ни один подпункт, ни одну строчку не забыла озвучить. Лу никогда не читала из тетради, распечаток или слайда презентации. Она готовилась к ответу в классе так педантично, словно собиралась бороться за пост президента на дебатах. И да, речь шла о президенте страны, а не лидере школьного клуба.

– Луисана Фишер, начальная школа имени Томаса Эдисона, – закончила Лу с серьезным видом. В такие дни, когда ей предстояло выступать перед классом или всей школой, она меняла два низких хвостика светлых волос на строгие аккуратные косички по бокам. Даже резинки и те были черными. Без страз, перышек и прочих странных украшений, как у остальных девочек.

– Молодец, Лу, очень трогательная семейная история, – похвалила ее учительница мисс Кинси. Она проводила взглядом девочку, которая не переставала держать спину слишком прямой, пока не вернулась за парту. – А теперь нам расскажет о своей семье Джулай.

Мальчик скорчил комичное выражение лица и скрутился, хватаясь за живот.

– Мисс Кинси, можно я отвечу на перемене? Мне нехорошо… – жалобно выдавил он.

Учительница недоверчиво сощурилась.

– Джулай, за этот месяц ты уже… – она пролистала свой ежедневник и ткнула ручкой в страницу: – …семнадцатый раз используешь эту отговорку.

– Это не отговорка, у меня правда болит живот! – Он застонал для большей убедительности и мысленно пожалел, что не может сымитировать бледность.

– Твои родители проверили тебя с ног до головы и принесли справку от врача. Ты полностью здоров, Джулай.

– Значит, это фантомные боли от нервов! – не сдавался он. – Можно я отвечу на перемене?

– Нет, милый, не можешь. – Покачала головой учительница. Ученики любили ее за ласку и доброту, но при этих качествах она не была мягкотелой и не давала ученикам помыкать собой. – Смелее, выходи к доске. Уверена, твой рассказ о семье очень интересный и всем нам понравится!

«Да уж, интереснее некуда…», – недовольно пробурчал про себя Джулай и нехотя выбрался из-за парты. Он как мог оттягивал свой выход к доске – нарочито медленно шел, пару раз запнулся. Даже намеревался упасть и расшибить себе нос, чтобы мисс Кинси отправила его к медсестре, но в последний момент передумал – слишком уж большая жертва.

– Ты не принес с собой фотографии или рисунки, как остальные ребята? – уточнила учительница и улыбнулась, подбадривая его.

– Я… – Джулай замялся. Еще одна плохая отметка, и родители сократят карманные расходы. Он и без того дважды превысил лимит замечаний. Испытывать терпение родителей не хотелось. Джулай оглядел кабинет, выцепил взглядом большую яркую брошюру «Экскурсия по праздникам» и взял ее с полки. – У меня большая семья. Есть старшая сестра и брат. Он тоже старший. А еще много кузенов и кузин. Иногда хотелось бы, чтобы их было меньше. Ну, или чтобы хоть кто-то был одного возраста со мной.

Джулай замолчал и исподлобья покосился на учительницу. Мисс Кинси, казалось, абсолютно не замечала его сигналов. Она села за свой стол и сложила на коленях тонкие, как у цыпленка, руки. Из-за излишней худобы и тонкой, едва ли не прозрачной, кожи она казалась старше, чем есть. Будто в ее теле по ошибке застряла душа бабушки и пыталась докричаться до остальных через болезненный вид совсем молодой женщины. Джулай лично разработал эту теорию, но не озвучивал ее, чтобы до мисс Кинси не дошли слухи. Ему не хотелось ее обижать.

– Чем особенна твоя семья? – Учительница мягко подтолкнула его продолжить выступление.

Мученически вздохнув, он мрачно проговорил, будто вынося приговор:

– Виновниками торжества в нашей семье стал мой отец и его братья. Майкл, Скотт и Стив. Они тройняшки, но не близнецы.

– А кто такие тройняшки? – поднял руку Энди Тейт и нахмурил веснушчатый лоб.

Мисс Кинси опередила Джулая с ответом:

– Это значит, что дети родились все вместе, втроем за один раз.

Энди это развеселило:

– Это как в автомате с глюком! Покупаешь один батончик, а в отсек падают три.

– Я бы назвала это чудом, – ненавязчиво поправила его учительница и повернулась к Джулаю: – Так с чего все началось, милый?

– Еще детьми они шутили, что их неправильно назвали, и их имена не сочетаются с фамилией. Бабушка и дедушка рассказывают об этом каждый раз, когда мы собираемся всей семьей на день Благодарения, – без энтузиазма проговорил Джулай и развернул брошюру с праздничными фотографиями незнакомых людей. – В университете папа, дядя Скотт и дядя Стив нашли себе невест. И когда мама – тогда она еще не была моей мамой, – тетя Элли и тетя Фели услышали эту историю, они в шутку поклялись назвать детей «правильно». Спойлер – шутка затянулась.

Семейное древо Холидеев

Часть 1. Рождество Глава 1. Рождественский филиал ада

Крисмас с легкой улыбкой взял леденец-трость с подноса, который протягивала обаятельная стюардесса со снежинками на голубом платке. Старшая кузина пихнула его локтем в бок:

– Возьми мне зелено-белый.

Крисмас покорно выудил из разноцветных леденцов сразу два зеленых – для Истер и их соседки, которая сидела у иллюминатора. Когда он увидел ее в проходе самолета, то удивился, какому безответственному родителю взбрело в голову отправить двенадцатилетку в одиночку. И это перед самым Рождеством! Но, когда соседка обратилась к нему с просьбой закинуть сумку на багажную полку, он присмотрелся к ней и понял, что перед ним не девочка-подросток, а девушка. Мелкая, тощая, с щеками как у хомяка, задорными искорками во взгляде, но все же далеко не ребенок.

– А мы что, летим на древнем самолете? – невинным голоском поинтересовалась девушка, когда Истер передала ей леденец.

Стюардессу явно обескуражил этот вопрос. Она растерянно захлопала глазами, но тут же профессионально улыбнулась и уточнила:

– Почему вы так решили? Вы испытываете какие-то неудобства? – Она выразительно посмотрела на колени Крисмаса, которыми он упирался в кресло спереди. Но соседка уж точно не страдала от этого.

Крисмас готов был покляться, что девушка даже не доставала ногами до пола.

– Просто леденцы уже давно не раздают, – пояснила девушка. – Раньше так делали, чтобы помогать пассажирам сглатывать слюну и выравнивать давление при стремительной перемене высоты. Но современные самолеты лучше регулируют давление в салонах, поэтому теперь леденцы почти нигде не раздают. Только… в старых самолетах.

Стюардесса с облегчением выдохнула и успокоила ее:

– О, это всего лишь рождественская акция! Вам не о чем переживать, можете мне поверить.

Она двинулась дальше по салону, и вскоре самолет тронулся. Разогнавшись, он взлетел, оставляя позади колледж, переживания об учебе и друзей. К тому времени, как самолет набрал высоту, Истер и соседка уже сгрызли свои леденцы и принялись щебетать о предстоящих праздниках. Крисмас пожалел, что не захватил с собой беруши. Его раздражала не столько девчачья болтовня, сколько то, что именно они обсуждали.

Рождество.

К счастью, кузине хватило ума представиться как Терри, а его назвать Крисом. Пожалуй, в чем они с кузиной были солидарны, так это в том, что не стоит всем подряд называть свои настоящие имена и в сотый раз пускаться в рассказ о креативе их родителей и многочисленных кузенах и кузинах, которым повезло не меньше.

За два часа полета Крисмас невольно узнал о Пэм – так звали их соседку – больше, чем планировал. А он вообще не планировал узнавать о ней хоть что-то, даже имя. Она первокурсница, изучает интегрированные маркетинговые коммуникации – и как только это можно выговорить? – и планирует сделать сюрприз своему парню, прилетев к нему на Рождество. Остальные подробности ее жизни Крисмас старательно удалил из памяти. Ни к чему ему забивать голову лишней информацией.

Он честно пытался отвлечься и погрузиться в свои мысли, но и там, внутри себя, ему было не по себе. А все из-за пресловутого Рождества. Чем ближе становился этот день, тем больше ему хотелось удавиться гирляндой.

Когда самолет, наконец, приземлился, Крисмас первым сорвался с места. Он не забыл достать с полки сумку Пэм, не очень галантно пихнул ее экс-соседке и потянул Истер за руку. Ему хотелось как можно скорее выбраться из самолета – теснота давила на него похлеще родителей, уговаривающих надеть рождественский свитер и улыбнуться в камеру. Нет, он не страдал клаустрофобией, но маленький самолет и болтливая кузина кого угодно доведут до панической атаки.

Спустя почти час им удалось забрать свой багаж с ленты. Пришлось спорить с парой других пассажиров, у которых оказались точно такие же чемоданы с потерянными в дороге бирками, а затем вызвать сотрудников аэропорта, чтобы разобраться в ситуации. Охрана предложила гениальное решение проблемы – назвать, что внутри чемодана, и забрать тот, содержимое которого совпадет. У всех, как назло, внутри было схожее наполнение: рождественские свитера, носки, подарки и бог весть что еще в красно-зеленой гамме.

Когда Истер удалось отвоевать их чемоданы, они снова увидели Пэм. Та уже не выглядела, как двенадцатилетка. Стоя посреди аэропорта и обтекаемая бурным потоком людей, она казалась похожей на десятилетнего потерянного ребенка. И смотрелось это весьма комично, учитывая реальный возраст девушки. Из грубых ботинок на платформе торчали ноги-спички, обтянутые черными колготками. Легкая шифоновая юбочка молочного цвета казалась совершенно неуместной, будто Пэм собиралась наспех и выдернула ее из летнего гардероба. Благо, почти до подола короткой юбочки доходил широкий красный свитер с белыми овечками. Присмотревшись, Крисмас заметил на груди одну овцу, выбивающуюся из стада – черную. Это тут же напомнило ему неподобающую компьютерную игру, в которую мама запрещала ему играть[1]. Тогда они с папой договорились проходить ее по очереди, пока один стоит на шухере.

Пэм тем временем отлипла от смартфона, сунула его в сумку и натянула бежевую дутую куртку на пару-тройку размеров больше. Из-за этого она стала походить на гигантское маршмеллоу на палочке. Крисмас весело хмыкнул, когда Пэм неумело водрузила шапку на голову. Помпон оттянул ее, и та криво сползла по каштановым волнам на бок. Пэм нахмурилась, сверкнула стеклами округлых очков в тонкой оправе, и упрямо поправила непоседу.

Глава 2. Громкость на максимум

Истер всхрапнула на заднем сидении, когда машина дернулась из-за очередного заноса на дороге. Крисмас мысленно чертыхнулся и крепче вцепился в руль, словно это могло уберечь от аварии. В прокате им явно подсунули свинью с весьма поношенными всесезонными шинами. Он обязательно сообщит об этом родителям и проверит, чтобы те поставили низкую оценку и написали в службу поддержки. Главное, поговорить об этом, когда рядом не будет вертеться Джулай – он все еще не перерос тот возраст, когда на любую жалобу, даже обоснованную, реакция одна: «Ябеда!».

Крисмас никогда не был ябедой. Он просто ценил комфорт и безопасность. Особенно на занесенных снегом дорогах Берлингтона[2]. Если верить радиоведущей, то за последние сутки выпало аномальное количество снега, и пока жители твердили о рождественском чуде, лепили снеговиков и делали «снежных ангелов», спецслужбы в поте лица боролись с сугробами.

Когда они отъехали от города, Крисмас всерьез начал опасаться, что они застрянут на середине пути. С одной стороны, это принесло бы ему облегчение. С другой – пришлось бы откапывать машину и дожидаться помощи. Поэтому из двух зол он все-таки выбирал Рождество с семьей.

– Никогда не видела снег, – вдруг призналась Пэм.

Она сидела рядом на пассажирском сидении и восторженно смотрела в лобовое стекло. Особенно ее завораживал хоровод крупных снежинок, что кружил в свете фонарей. Благо из-за погоды они ехали медленно, и Пэм удавалось рассмотреть эти снежные танцы.

И все же Крисмас видел глубокую печаль на ее лице, которую нисколько не скрывало очарование первой в жизни снежной зимой. Порой она уходила в свои мысли и смотрела вдоль с таким несчастным видом, что Крисмасу хотелось всучить ей кружку горячего шоколада с самой большой горкой маршмеллоу, которую только можно возвести. Все, что угодно, лишь бы ее нижняя губа не подрагивала так опасно!

Девичьи слезы – второе в жизни, что он ненавидел после Рождества. Протекающую ванну слез не заткнуть ни одной пробкой, уж это Крисмас знал наверняка. Его кузина Джубили любила устраивать драму на пустом месте и выть, подобно кентервильскому приведению, а младшая сестра Фиеста в детстве была той еще плаксой. Как бы сказал Джулай: «Девчонки такие девчонки, что с них взять! Литр слез и сопли на сдачу».

Вот и сейчас вау-эффект от снега сошел на нет, быстро уступив место грусти. Крисмас бросил взгляд в зеркало заднего вида в надежде, что кузина уже проснулась и утешит Пэм, предотвратив начинающийся водопад хрустальных слез. Но Истер, утомленная борьбой за последнюю пачку замороженного горошка в супермаркете, бессовестно дрыхла.

Крисмас издал протяжный вздох. Все приходится делать самому!

– Хочешь, раскрою тебе секрет? – кашлянув, неловко предложил он.

Пэм равнодушно пожала поникшими плечами. Крисмас расценил это как согласие.

– Мое полное имя Крисмас Холидей, а у нее, – он кивнул назад. – Истер Холидей.

Пэм недоверчиво скосилась на него.

– Это не смешно.

Крисмас страдальчески вздохнул:

– Полностью с тобой согласен.

Они с минуту помолчали, пока Пэм переваривала неожиданное откровение.

– Это ведь шутка, да? – спросила она.

– Могу показать водительское удостоверение, – криво усмехнулся Крисмас.

Пэм вытаращила глаза и всмотрелась в снежные виды, которые в вечерней темноте выхватывали фары и подсвечивали редкие придорожные фонари. Чем дальше они продвигались на северо-восток, тем меньше признаков жизни наблюдали. Дедушка и бабушка ценили уединение, и когда ушли на пенсию, тут же продали свой дом и переехали в тихое местечко близ озера Шамплейн. От соседей их отделяли целых две мили[3].

– То есть это правда. – Пэм скорее утвердила, чем спросила.

– Ага.

Крисмас не стал ждать расспросов. За свою жизнь он успел выучить все вопросы, которые только можно задать человеку с праздничным именем. Поэтому, стоило Пэм открыть рот, он перебил ее и привычно отрапортовал ответы на все, что она хотела узнать.

Выслушав его, Пэм похлопала ресницами и сняла очки, чтобы потереть глаза. Водрузив их обратно, она выдохнула:

– Невероятно… У твоей семьи очень интересная история. Будет что рассказывать детям и внукам. Кстати, а вы…

– Нет, мы не планируем продолжать традицию и давать детям нестандартные имена, – слишком резко ответил Крисмас и, заметив, как дернулась Пэм, добавил с шутливыми интонациями: – Иначе спустя пару поколений населению планеты придется придумывать новые праздники.

Пэм коротко улыбнулась.

Глава 3. Безбашенная экосистема Холидеев

Когда Крисмас остановился у гаража, который своими габаритами походил на бывшую конюшню, у Пэм, наконец, привыкли глаза к рождественскому сиянию дома. Она даже смогла различить мальчишку лет дести, воюющего с лопатой. Со стороны казалось, что он скорее закидывал крыльцо снегом, баррикадируя вход – или выход? – нежели расчищал дорожку. Если Пэм ничего не перепутала, то это был Джулай – самый младший Холидей, брат Истер и Валентайна. По совместительству – самый шкодливый член семейства.

Стоило ей выбраться из машины, как Джулай прекратил махать лопатой и закапывать вместе с крыльцом ближайших эльфов. Всмотревшись в нее и убедившись, что это не Истер, он бросил свое орудие для наведения беспорядка и пронзительно завопил:

– Девчонка! У Крисмаса появилась девчонка!

Он затопал ботинками, облепленными комками снега, по ступенькам и хлопнул дверью, продолжая кричать о сенсации. Венок из можжевельника на двери опасно качнулся, едва не потеряв пару декоративных шишек и алую веточку ягод падуба.

– Джулай, чтоб тебя! – гаркнул Крисмас и поспешил следом за кузеном. – Нет у меня никакой девчонки!

Конечно же, когда он ворвался в дом, чтобы схватить Джулая за капюшон и заткнуть рот перчаткой, его уже встречала половина семейства. Вторая половина шумно сбегалась из всех концов дома, чтобы впиться любопытными взглядами в «девчонку Крисмаса».

На мгновение у него закружилась голова от пестрящих красно-зеленых свитеров, пижам, переливающихся гирлянд и пары десятков рождественских керамических фигурок. И это он не успел пройти и метра дальше порога.

Крисмас выставил ладони вперед, защищаясь от галдящих нападок родственников:

– Джулай все неправильно понял! Та девчонка… Тьфу, девушка! Это… наша с Истер университетская подруга.

Хэллоуин намотала на палец прядь крашенных волос цвета осеннего листопада и лукаво заметила:

– Просто подруга, которая прилетела из другого штата?

Крисмас мысленно попросил прощения у Пэм за следующие слова:

– Ее бросил парень, поэтому Истер любезно пригласила ее отметить Рождество с нами. Пожалуйста, проявите немного тактичности, хоть она и не свойственна половине из вас!

Он благоразумно не стал вдаваться в подробности, что они с кузиной подобрали Пэм в аэропорту, подобно забытой пассажиром сумки. Иначе ее вывернут наизнанку, как подозрительно оставленную вещь.

Три поколения Холидеев переглянулись – кто-то в недоверии, кто-то в смятении – и одновременно загомонили. Крисмас прикрыл глаза и поморщился. Самый несносный праздничный день не просто наступал, он прокатывался по нему катком.

Дверь позади него распахнулась, впуская легкий мороз, ворох снежинок и двух девушек, тащащих за собой чемоданы и пакеты из супермаркета. Истер, пыхтя, одарила кузена недовольным взглядом и съязвила:

– Спасибо, что поставил машину в гараж и помог все донести! Ты такой галантный!

Джулай высунулся из недр родственников. Скользнув по Пэм менее заинтересованным взглядом, чем раньше, он кивнул на чемоданы и спросил у сестры:

– Там подарки или твои лифчики?

Истер кивнула, сгружая ношу на дубовый паркет:

– Подарки-подарки. Но если будешь донимать нашу гостью, получишь… – Она осеклась. – Нет, лифчик ты все же не получишь.

***

Пэм замерла, испуганно всматриваясь в незнакомые лица. Некоторые были схожи, имея общие черты. Она сразу узнала маму Крисмаса – стройную высокую женщину со смуглой кожей, черными глазами и темными волосами, собранными в пучок. Его сестра Фиеста была копией матери, только худощавая и угловатая, как и почти любой подросток ее возраста.

– Фелиситас. – Женщина вышла вперед и добродушно протянула ей руку. – Мать этого молодого человека.

– Памела, – робко представилась она. – Можно просто Пэм.

Обмен рукопожатиями послужил спусковым крючком. В один момент ее обступили всевозможные родственники Крисмаса, наперебой представляясь, задавая вопросы, снимая с нее куртку и шапку, провожая за собой в просторную гостиную… Пэм растеряно кивала, пытаясь запомнить, кто есть кто, и невпопад отвечала. Внезапно у нее в руках оказалась тарелка еще теплого овсяного печенья с вкраплениями шоколада, которая быстро сменилась миской конфет, а затем рамкой с фотографией. Она тщетно пыталась вычленить из потока слов хоть одно связное предложение, но вместо этого в голове смешались имена, отдельные фразы и смех.

Глава 4. Корица или курица?

Облокотившись о стол-остров и подперев щеку кулаком, Крисмас меланхолично наблюдал за тем, как мама и тетя Кэрри разбирали пакеты. Из порвавшейся сетки вырвался крупный апельсин и задорно покатился по гранитной столешнице. Мама ловко поймала его, при этом обхватывая другой рукой семикилограммовую банку с шоколадными каплями.

Обе женщины как в ускоренной съемке раскладывали покупки в холодильник, по шкафам, полкам и ящикам. Вскоре пакеты опустели, и Крисмас пораженно вскинул брови – он убил полтора часа, чтобы найти в супермаркете все из списка, а мама и тетя разложили продукты по местам за пять минут. Феноменальная скорость!

– Где корица? – встревоженно спросила мама, проверяя пакеты. Она даже запускала в них руку, будто сомневалась в собственном зрении.

Крисмас на секунду задумался и выдал:

– В супермаркете.

Мама и тетя Кэрри с грозным видом уставились на него.

– Крисмас, это очень глупая шутка, – укоризненно покачала головой тетя. Правда, с гигантскими розовыми бигудями это выглядела не устрашающе, а комично.

– Ее же не было в списке, – напомнил он.

– Как это «не было»? Я отчетливо помню, как писала про нее! – упрямо стояла на своем мама. – Корица, три штуки!

– Я купил все, что было в списке. Истер заставила меня дважды перепроверить, пока мы стояли в очереди! Корицы там не было.

– Крисмас, твои попытки испортить Рождество переходят все границы! – всплеснула руками тетя Кэрри.

Она неустанно припоминала ему случай, который произошел лет десять назад. Тогда Крисмас нашелся забавным баловаться с рубильником и обесточивать дом. В конце концов от его шалостей и скачков электроэнергии закоротило проводку. А еще сгорел холодильник, тостер и новенький телевизор.

– Я не пытаюсь его испортить! – застонал он. Как бы Крисмас ни ненавидел Рождество, но до откровенных пакостей опускаться не собирался.

Мама вооружилась разделочной доской в форме елки, но, подумав, разумно вернула ее на место и полезла в смартфон. Она намеревалась ткнуть его носом в несчастную – и некупленную – корицу.

– Ага! – победно воскликнула она и тут же сникла. – Курица… Автозамена исправила корицу на курицу!

Крисмас вытащил за ноги куриную тушку из холодильника, которую убрала туда тетя Кэрри. Он потряс ею, а затем шлепнул ладонью еще две такие же на полке.

– Я же сказал – купил все строго по списку.

– Отлично, к индеечному соревнованию у нас добавилось три курицы! – проскрежетала зубами мама. – И ни щепотки корицы! До ближайшего магазина несколько миль, Крисмас. И тот закрылся на три дня, чтобы работники провели время с семьей.

Тетя Кэрри трагично провозгласила, подытожив:

– Рождество испорчено!

Если бы не появившиеся на кухне Истер и Пэм, то страшно даже представить, чем могло все закончиться. Возможно, Крисмаса отправили бы ехать обратно в Берлингтон в круглосуточный супермаркет. Или бы преподали нравственный урок, заставив с раскаявшимся видом лично извиняться перед каждым Холидеем. Перед Джулаем, который съедает столько сникердудла[6], сколько в нормального десятилетнего мальчишку просто не может влезть. Перед Хэллоуин, которая с пафосным видом наливает в свою гигантскую термокружку латте с корицей и потом таскается с ней по дому, как ребенок с плюшевым мишкой. Перед Джубили и Фиестой, которые души не чают в булочках с корицей. Перед Истер и Валентайном, которые готовы продать душу за яблочный пирог с корицей и фирменный бабушкин эгг-ног[7]. А что уж говорить о старших поколениях, для которых корица на Рождество все равно что якорь у корабля!

Истер моментально оценила накалившуюся обстановку, считав напряжение по выражениям лиц. Она закусила губу с видом человека, который надеется, что случившаяся катастрофа – не его зона ответственности.

Пэм застенчиво выглянула из-за ее плеча и попыталась закатать рукава пижамной рубашки, но скользкий шелк разворачивал их обратно. Штанины волнообразными складками собирались на щиколотках, так и подстрекая Пэм запутаться в излишках ткани и запнуться.

– О, милая, тебе бы подшить пижаму, – сочувственно заметила тетя Кэрри.

Она была тем самым образцом домохозяйки из старых журналов шестидесятых, которая знает, как из килограмма лимонов приготовить пять блюд, чем вывести въевшееся пятно от кетчупа и своими руками сошьет детям костюмы на Хэллоуин.

Пэм смущенно поджала губы, а Истер деловито осведомилась:

– Что у нас случилось? Судя по вашим лицам, Санта внес наш дом в черный список.

Крисмас закатил глаза:

Глава 5. Экспедиция под звездами

Пэм нисколько не удивилась, когда увидела чан глинтвейна на заднем дворе. Возможно, еще полчаса назад она бы с полной уверенностью заявила, что такого не бывает, но попав в дом Холидеев она быстро уяснила – здесь нет слова «невозможно».

Не удивилась она и рождественскому вертепу[8] в натуральную величину, который устроили прямо на террасе. Выйдя из дома, Пэм машинально поздоровалась с Иосифом, приняв его за очередного Холидея, и лишь спустя секунду поняла, что перед ней всего лишь фигура. За спиной Марии, склонившейся над яслями с младенцем Иисусом, мягко светились ангелы с нежными перышками на крыльях. Волхвы и пастухи размеренно шевелили руками, а барашки умиротворенно, блеяли.

Пожалуй, реалистичнее вертепа Пэм в жизни не видела.

Она вздрогнула от гула паровозика, который выехал из-за угла дома. Из вагончиков выглядывали машущие снеговики, пряничные человечки и Щелкунчики. Пыхтя и выпуская густой пар, он пересек задний двор и направился к хозпостройкам.

Ладно, этому она все же удивилась. Пэм проводила взглядом последний вагончик и спустилась к Кристмасу.

Чан, с тлеющими под ним углями, расположился в двух шагах от террасы, чтобы к нему можно было быстро выбежать, налить кружечку глинтвейна и юркнуть обратно в дом. Из него поднимался густой пар, разносящий ароматы виноградного и гранатового сока, апельсина, корицы, имбиря, кардамона и чего-то еще… Пэм назвала бы этот запах уютным и рождественским. Подойдя ближе, она приоткрыла рот от восторга, глядя на плавающие в чане звездочки бадьяна, дольки лимона и яблока, ягоды и веточки розмарина.

Ее мама обычно выливала в кастрюлю бутылку виноградного сока, высыпала готовую смесь из пакетика и доводила до кипения, пока напиток не начнет убегать и марать плиту. Не то чтобы она совсем уж плохо готовила… Скорее, она всегда была слишком занятым человеком, который вместо деревянной лопатки держит телефон и разгребает рабочие вопросы. Они не требовали отлагательств в отличие от лазаньи или макарон с сыром. Зачастую именно Пэм собирала себе и брату ланч в школу, потому что мама влегкую могла завернуть в бумагу сухой хлеб, забыв намазать тосты арахисовым маслом и джемом.

– Он безалкогольный, да? – на всякий случай уточнила Пэм, протягивая Кристмасу свою термокружку.

– Разумеется, у нас же полный дом детей. – Он склонился над чаном и, с видом средневекового лекаря, который придумал новое лекарство, набрал полный половник напитка.

– Сколько здесь литров? – полюбопытствовала она.

– Ровно столько, чтобы хватило на один вечер и осталось немного на ночь, если кого-то одолеет бессонница.

– Один вечер?! Я думала, это на все рождественские праздники!

Из дома донеслась латиноамериканская музыка и радостные возгласы.

– Бабушки каждое утро варят свежий. – Кристмас передал ей полную термокружку и накрыл чан крышкой. – Если есть еще вопросы, не стесняйся, задавай. Дорога предстоит долгая.

Он зажег фонарик, и они побрели по неосвещенной фонарями тропинке. Впереди чернела непроглядная тьма, глинтвейн разливался теплом по рукам, нутру и душе, а Пэм удивлялась сама себе – надо же быть такой авантюристкой! Если бы утром ей кто-то сказал, что она пойдет обменивать курицу на корицу у полоумной женщины, живущей в глуши, Пэм ни за что бы в это не поверила. Как и в то, что ее кинет парень, а она будет встречать Рождество с незнакомцами.

При мысли о предательстве Патрика, который явно не воспринимал их отношения всерьез, она помрачнела. Чтобы отвлечься, она сделала еще глоток глинтвейна и спросила:

– Как твоим бабушке и дедушке удается содержать такой большой дом?

– Если ты про уборку, то они вызывают клининг, а нежилые комнаты прибирают только перед приездом гостей. Если про финансовую сторону, то все просто – успешный семейный бизнес.

– Какой?

– Сеть гольф-клубов.

– Никогда не играла в гольф, – призналась Пэм. Она всегда считала это занятие уделом снобов. Правда Холидеи совсем не походили на тех, кто смотрит свысока и кичится показным статусом…

Кристмас улыбнулся:

– Только не говори об этом, когда вернемся. Иначе тебе всучат клюшку и начнут обучать прямо в коридоре.

– Значит, вы все играете в гольф?

– А то! Когда нормальные родители учат ребенка кататься на велосипеде, Холидеи – забрасывать мячик в лунку.

– Знаешь, а звучит довольно неплохо, – искренне произнесла Пэм. – Велосипед, гольф, плавание… Какая разница, чем заниматься, главное – делать это вместе!

Она знала, о чем говорит. Ее родители слишком много работали, чтобы проводить время с детьми. Нет, они, конечно, устраивали барбекю (с подгоревшими сосисками), а по вечерам сидели у телевизора. Но Пэм всегда хотелось большей близости с родными. Доверительных разговоров, настоящих семейных традиций… Что уж там, она была бы рада просто всем вместе съездить на пляж! Не зря ведь они жили во Флориде. Но вместо этого Пэм получала лишь пустые обещания. Мама заключала с ней сделки, как с партнерами по работе, только никогда не сдерживала свое слово. «Потом» – это слово Пэм слышала чаще, чем «доброе утро» или «спокойной ночи».