Фальшивое Сердце. История одного контракта

Визуализация главных героев

Со Джин

Тэ О

ПРОЛОГ

Капельница отсчитывала смерть не звуком, а светом. Каждая прозрачная капля падала в пластиковую колбу с такой размеренной неторопливостью, будто время здесь имело другой вес, более тяжёлый, более липкий, чем там, за окнами больницы «Тэджон Святой Марии». Со Джин сидела на пластиковом стуле, который за два месяца научилась ненавидеть всеми мышцами своего восемнадцатилетнего тела. Спинка давила ровно между лопаток, сиденье было чуть тёплым от её собственного тела, потому что она не вставала уже четыре часа с тех пор, как медсестра Хан сменила капельницу и сказала тем голосом, которым говорят родственникам безнадёжных: «Дышите глубже. Ей нужна ваша энергия».

Со Джин не знала, как перерабатывать свою жизнь в энергию для матери. Она сидела и пыталась дышать так, чтобы звук её вдохов доходил до кровати, где под бежевым одеялом лежало тело, которое ещё три года назад таскало её за ухо из интернет-кафе, а теперь даже моргать умело только через раз.

Палата была рассчитана на четверых, но остальные три койки пустовали. Соседка справа умерла в прошлый вторник, когда Со Джин вышла купить кофе из автомата. Она вернулась, а кровать уже застилали свежей простынёй. Медсёстры делали это с профессиональной безмятежностью, и Со Джин тогда впервые поняла, что значит слово «регламент». Смерть здесь была просто пунктом в журнале учёта. Койка слева опустела ещё раньше, пациентку перевели в хоспис, что звучало как приговор, но мать Со Джин почему-то обрадовалась: «Значит, мне пока рано». Она улыбнулась тогда, и в её улыбке было столько надежды, что Со Джин захотелось разбить об стену монитор, который показывал ровные линии сердцебиения слишком ровные, слишком спокойные для человека, который медленно превращался в тень.

Четвёртая койка, напротив, пустовала уже неделю. На ней оставили подушку с пятном чужой крови: маленьким, бурым, похожим на карту неизвестной страны. Со Джин смотрела на это пятно каждый раз, когда поднимала глаза от телефона, и каждый раз думала: кто-то здесь умер, а его кровь осталась. Будет ли где-нибудь пятно от её матери? Или её смерть будет чистой, стерильной, как хирургические перчатки?

Мать спала. Или не спала, просто лежала с закрытыми глазами, а аппараты дышали за неё. В последнюю неделю она открывала глаза всё реже, а когда открывала смотрела в потолок с таким выражением, будто видела там кино, которое никто больше не мог посмотреть. Со Джин иногда звала её: «Омма, омма», — и тогда взгляд медленно, как подводная лодка, всплывал к поверхности реальности. Мать улыбалась. Говорила: «Иди домой, отдохни». И снова уходила в своё кино.

Со Джин не хотела домой. Дом был однокомнатной квартирой в старом районе Тэджона, где пахло газом и чужими голосами из-за стен. Дом был местом, где на столе лежали недочитанные книги матери: романы Ли Чхон Джун, которые та перечитывала по десять раз, потому что новые покупать было не на что. Дом был тишиной без материнского кашля, и эта тишина пугала больше, чем любой звук.

Поэтому она сидела в больнице. Смотрела на капельницу. Считала капли — сто двадцать в минуту, ровно две в секунду, если аппарат работает нормально. Сегодня он работал нормально. Сегодня был хороший день.

В коридоре кто-то плакал. Женщина, наверное, голос был высоким, ломким, похожим на звук рвущейся ткани. Плач длился недолго, минуту, может, две, а потом резко оборвался, будто плачущую заткнули силой. Со Джин подумала: ещё одна. Ещё одна семья узнала, что чудес не бывает. Она не встала посмотреть. За два месяца она научилась не смотреть. Чужая боль прилипает, как капельницы если подойдёшь слишком близко, потом не отклеишься.

Ровно в семь вечера пришла медсестра Хан, женщина лет сорока с лицом, которое никогда не улыбалось, но и не хмурилось. Она просто существовала в своём рабочем пространстве, как ещё один аппарат жизнеобеспечения. Проверила показатели, записала что-то в планшет, поправила одеяло на матери. Её пальцы были холодными, Со Джин это заметила, когда медсестра на секунду коснулась её руки, передавая бумажку.

— Оплата за следующую неделю. До пятницы нужно внести, иначе переведём в общую палату.

— Я поняла, — сказала Со Джин.

Голос звучал чужой. Иногда она забывала, как он звучит, потому что говорить в этой палате было не с кем. Мать не отвечала. Медсёстры не слушали. Другие родственники, если они появлялись, смотрели сквозь неё, как сквозь стекло.

Медсестра Хан ушла, и Со Джин осталась одна с бумажкой в руке. Сумма была написана чёрной ручкой — 430 000 вон. Почти половина её месячной зарплаты в кафе «Утренняя роса», где она мыла посуду по ночам и иногда воровала просроченные кексы, потому что есть было нечего. Но сейчас она не думала о деньгах. Она думала о том, что следующая неделя, возможно, последняя. Врач сказал это вчера, выбрав слова, которые должны были звучать мягко, но резали как скальпель: «Мы сделали всё, что могли. Сейчас речь идёт о качестве оставшегося времени».

Качество оставшегося времени. Со Джин ненавидела эту фразу. Качество — это когда мать могла выпить свой любимый томатный сок без трубочки. Качество — это когда она смеялась, даже если смех превращался в кашель. Качество — это когда она открывала глаза и узнавала дочь.

А сейчас качество измерялось тем, что аппарат пикал ровно, а не прерывисто.

В палате стало темнеть. За окном, больничный двор с единственной сосной, которую украсили к прошлому Рождеству и так и не сняли гирлянду. Теперь она висела мёртвой змеёй, перегоревшая и ненужная. Со Джин смотрела на неё и думала о том, что Рождество было три месяца назад. Тогда мать ещё могла сидеть. Они вместе смотрели телевизор, и мать сказала: «В следующем году купим живую ёлку. С запахом». Со Джин кивнула, хотя знала, что денег нет. Иногда ложь была единственным способом сохранить улыбку на лице того, кто умирает.