Фарфоровая вдова

Глава 1. Треснувшая чашка

Глава 1. Треснувшая чашка
Чашка треснула в тот самый момент, когда графиня Орлова подняла её к губам — тонкая, как волос, линия пробежала от золочёного края до самого донца, и горячий шоколад потёк на белоснежную скатерть. Все замерли: в доме статской советницы Варвары Петровны Засецкой, которую за глаза называли Фарфоровой вдовой, треснувшая чашка означала больше, чем просто испорченный сервиз.
— Клеймо, — прошептала графиня, глядя на донце. — Это не императорское клеймо.
Варвара Петровна не шелохнулась. Она сидела во главе стола — прямая, как струна клавесина, в чёрном платье с брабантскими кружевами на воротнике. Её лицо — бледное, с тонкими чертами, словно выписанными кистью на фарфоре, — не выразило ничего. Только пальцы чуть сильнее сжали ручку своей чашки.
— Милая Катерина Ивановна, — сказала она графине голосом, в котором мёд мешался с уксусом, — вы так расстроены кончиной моего супруга, что видите дурные знаки повсюду. Это клеймо Императорского завода. Просто... старое.
Но я-то видел правду. Я, Алексей Данилович Вяземцев, переводчик при Коллегии иностранных дел, волею случая оказавшийся за этим проклятым столом, видел, как дрогнула жилка на виске хозяйки. И видел клеймо на разбитой чашке — двуглавый орёл был перевёрнут.

Глава 2. Дом на Миллионной

Меня пригласили в дом Засецкой по делу, не имевшему отношения к фарфору. Требовалось перевести письма покойного Петра Андреевича Засецкого — статский советник вёл обширную переписку с саксонскими мануфактурами, и вдове нужно было разобраться в долгах и обязательствах. Тридцать рублей за неделю работы — сумма, от которой не отказываются мелкие дворяне с хорошим образованием и скверными доходами.
Дом на Миллионной поражал не роскошью — роскошь в Петербурге дело обычное, — а какой-то выморочной точностью. Всё здесь было выверено, как в аптекарской лавке: расстояния между картинами, углы, под которыми стояли кресла, даже свечи в канделябрах, казалось, горели по расписанию. И везде — фарфор. Полки с фигурками пастушек и амуров, витрины с сервизами, каминные часы в фарфоровой оправе, табакерки, вазы, чашки...
— Покойный супруг собирал, — пояснила Варвара Петровна при первой встрече. — Говорил, что фарфор — единственное, что останется от нашего века. Всё сгниёт, развалится, а фарфор будет стоять и через тысячу лет.
— Если не разобьётся, — заметил я.
Она улыбнулась — быстро, как трещина пробегает по глазури.
— Всё может разбиться, сударь. Вопрос только — отчего и когда.

Глава 3. Перевёрнутый орёл

Письма Засецкого оказались странными. Среди обычных торговых бумаг — заказы на сервизы, счета, расписки — попадались послания, написанные шифром. Не государственным — я бы узнал, в Коллегии нас учили всем употребительным шифрам Европы, — а частным, любительским. Цифры вместо слов, инициалы вместо имён.
«С.Б. подтверждает: синяя кобальтовая даст нужный оттенок при 1200. Белая глина из К. проверена — чиста. Ждите образцы с меткой перевёрнутого орла».
Перевёрнутый орёл. Как на разбитой чашке.
Я переписывал, переводил, делал вид, что ничего не понимаю. Варвара Петровна заходила редко — скользила по комнате, как тень, проверяла мою работу, иногда просила прочесть вслух то или иное письмо. При этом её лицо оставалось непроницаемым, но я научился замечать знаки: чуть прикушенная губа означала тревогу, медленный поворот головы — раздумье, быстрый взгляд в окно — решение принято.
На четвёртый день она спросила:
— Что вы думаете о смерти моего мужа, Алексей Данилович?
— Я слышал, апоплексический удар. Печальная, но не редкая участь.
— Да. Не редкая. Особенно когда человек много знает и мало молчит.
Она вышла, оставив меня с бумагами и тревогой.

Глава 4. Письмо из переплёта

В тот вечер я обнаружил новое письмо — не в общей пачке, а выпавшее из переплёта немецкого торгового кодекса. Оно было адресовано не Засецкому, а его жене. И было написано почерком, который я видел в других бумагах — почерком самого покойного.
«Варенька, если ты читаешь это, значит, С.Б. сделал своё дело. Прости меня. Я думал, что смогу выйти из игры, но перевёрнутого орла не обманешь. Фарфор, который я делал для них — не просто фарфор. В глазури — белый порошок из аптеки Штоля. Одна чашка — и человек уснёт навеки, без следов, без подозрений. С.Б. грозился открыть правду, если я не продолжу. Теперь, видимо, он решил, что я знаю слишком много. Береги себя. Уезжай. Но сначала — разбей всё с перевёрнутым орлом. Всё до последней чашки. П.З.»