Фарфоровый кумир (черновик)

П Р О Л О Г

За кулисами всегда холодно. Кондиционеры жутко мощные, чтобы оборудование не перегревалось, поэтому я стою в этом своем дурацком пиджаке, расшитом стразами, и чувствую, как мурашки бегут по спине. Или это не от холода.

Стадион гудит так, что вибрация проходит сквозь пол, через кроссовки, и отдается где-то в груди. Я в наушниках-мониторах, музыка из них долбит прямо в мозг, но даже сквозь нее слышно этот звук. Толпа там, за стеной. Пятнадцать тысяч человек. Они ждут нас.

Глотка пересохла. Пытаюсь сглотнуть - не получается, язык будто прилип к нёбу. Ладони мокрые, и я незаметно вытираю их о штаны, хотя знаю, что нельзя - ткань дорогая, будут разводы. Но пофиг. Камера пока не видит.

— Лиан, пять минут! - мимо пробегает Помин, наш главный координатор. У него лицо человека, который сейчас либо разрыдается, либо убьет кого-то. Планшет в руках, глаза бегают. Он даже не смотрит на меня. Я для него сейчас просто пункт в списке.

Пять минут.

Я подхожу к зеркалу. Оно все в мелких брызгах от лака для волос, в разводах. Смотрю на себя и вижу не себя. Вижу Лиана. «Золотого мальчика Кореи». Волосы уложены так, что каждый волосок на месте - платиновый пепел, под светом софитов будет огонь. Кожа гладкая, фарфоровая - спасибо тональнику за полмиллиона вон. Глаза подведены, чтобы казаться больше, наивнее, как у олененка. Скулы острые, как лезвия. Красивый. Идеальный. Чужой.

Под всей этой херней, под тональником и хайлайтером, прячется Алихан. Пацан из Алматы, который в детстве гонял по снегу с гор на куске картона, потому что сноуборд был недостижимой мечтой. Который помнит запах баурсаков от бабушки и вкус горячего чая с молоком после того, как нагуляешься по морозу. Который сейчас паникует так, что, кажется, сердце выпрыгнет.

Я здесь пять лет. Пять лет, мать его. Тренировки по восемнадцать часов, никакой личной жизни, никаких друзей, кроме таких же паникующих идиотов в группе. Я почти забыл, как звучит мой родной язык. Иногда, когда остаюсь один, ловлю себя на том, что напеваю какую-то казахскую хрень, которую слышал в детстве. И мне становится страшно. Потому что если это услышит кто-то из агентства - скажут, что я «странный». А «странный» в К-попе - это приговор.

- Лиан, блять, очнись!

Чан. Лидер нашей группы «Apex». Подходит сзади и со всей дури хлопает меня по плечу - даже зубы клацнули. Он злой, как черт. Напряжение такое, что, кажется, у него сейчас пар из ушей пойдет. На меня он всегда срывается. Потому что я иностранец. Потому что я должен быть благодарен, что меня вообще взяли.

- Ты слышишь меня вообще? - шипит он прямо в ухо, и от него пахнет мятой и кофе. - Прямой эфир на весь мир. Пятьдесят стран. Если ты сейчас облажаешься - я лично тебя прикопаю где-нибудь в парке. Твоя задача - улыбаться и не выёбываться. Вовремя поблагодарить спонсоров. Петь в фанеру, если голос сядет, но рот открывай вовремя. Ты понял? Ты здесь не солист, ты - картинка.

Я киваю. Киваю, как китайский болванчик. В горле комок размером с кулак, но я киваю и улыбаюсь. Улыбаться я научился идеально.

- На сцену! - орёт рация.

Свет за кулисами гаснет. Я иду по темному коридору, заставленному какими-то ящиками, проводами, мимо суетящихся людей. И вижу его - этот белый свет в конце. Он льется из-за кулис, яркий, как вспышка атомной бомбы. Там, за ним - ужас. Или счастье. Хрен поймешь уже.

- На сцену! - орёт рация.

Глубокий вдох. Выдох.

Шаг.

Охренеть.

Это единственное слово, которое приходит в голову, когда я выхожу под этот свет. Потому что это не просто свет - это стена. Белая, горячая, она бьет в глаза, и секунду вообще ничего не видно. А потом глаза привыкают, и я вижу ЭТО.

Залив. Нет, океан. Океан светящихся палочек - лайтстиков. Они колышутся, переливаются розовым, золотым, синим. Их так много, что трибуны превратились в живое, дышащее море. И над этим морем - визг. Такой громкий, что, кажется, лопнут динамики. Пятнадцать тысяч глоток орут так, будто начался конец света.

Я стою и просто смотрю на это. Секунду. Две. Потому что это очень красиво. И капец как страшно.

- Лиан, вставай в позицию, дебил! - голос Чана в ухе, в наушнике. Он уже на сцене, справа от меня, и зыркает так, что, кажется, прожигает дыру.

Врубается музыка.

Первые аккорды «Crimson» - нашего главного хита. Басы такие мощные, что, кажется, пол под ногами вибрирует. И мое тело включает автопилот. Потому что если я сейчас начну думать - я просто упаду в обморок.

Резкий взмах рукой - и стразы на пиджаке вспыхивают под софитами. Я вижу свое лицо на огромных экранах по бокам сцены. Идеальное. Спокойное. Уверенное. Никто не знает, что у меня внутри все трясется.

Чан начинает петь. Голос мощный, он умеет. Хёк, наш третий, мрачный и в черном, подхватывает высокие ноты. Моя очередь.

Я подношу микрофон к губам.

И пою.

Голос льется ровно, чисто. Ни одной запинки. Спасибо бесконечным урокам вокала, когда я уже не чувствовал связок и орал до хрипоты. Теперь это просто механика. Вдох - выдох - нота. Попал. Идеально.

Я делаю шаг вперед, к самому краю сцены. Там, за ограждением, охрана с каменными лицами сдерживает девочек из первого ряда. Они тянут ко мне руки, плачут, орут так, что у них, наверное, голоса срываются. «Лиан-оппа! Оппа, смотри сюда!».

Я смотрю. Улыбаюсь своей знаменитой улыбкой, той самой, которую репетировал перед зеркалом. Глаза прищурить, губы чуть приоткрыть. Камера ловит это, и на экранах мое лицо - лицо ангела.

Танец. Мы двигаемся синхронно, как роботы. Поворот, шаг, прыжок. Хёк делает кульбит под бит - зал взрывается. Чан берет сумасшедшую ноту, я подхватываю, и наши голоса сливаются в идеальной гармонии. Я смотрю в зал и чувствую это. Адреналин. Власть. Я здесь бог.

Песня за песней. Я забываю про страх, про холод, про свои мокрые ладони. Я просто делаю то, что умею лучше всего. Импровизирую на ходу - наклоняюсь к камере на кране, медленно провожу пальцем по губам, глядя прямо в объектив. Экран взрывается моим лицом крупным планом, и визг в зале становится просто нечеловеческим. Девочки в первом ряду падают в обморок, охрана их ловит.