Фархад. За долги. Моя навсегда

Глава 1

Дождь за окном был лучшим звуковым фоном для конца света. Он барабанил по жестяному козырьку над балконом нашего старого бакинского дома, нестройно и навязчиво. Я пыталась читать конспект по макроэкономике, но слова расплывались, превращаясь в белый шум. Весь день в животе сидела чёрная, тяжёлая кошка. Папа не ночеал дома. Третий день.

Я ждала. Не знала чего. Просто ждала, закутавшись в бабушкин плед, будто он мог защитить от чего-то большего, чем осенняя сырость.

Шаги в подъезде заставили меня замереть. Не папина быстрая, нервная поступь. Медленные. Тяжёлые. Уверенные. Два разных ритма.

Ключ скрипнул в замке — звук, знакомый до боли. Но дверь открылась не сразу, будто её на мгновение заклинило. Потом створка отъехала, впустив в коридор промозглый запах мокрого асфальта, дешёвого табака и… что-то ещё. Стойкий, дорогой аромат кожи и пряных мужских духов, который разил ноздри своей чужеродной силой.

Сначала я увидела отца. Он словно вполз, сгорбившись, маленький и бесконечно жалкий в своём промокшем насквозь пиджаке. Лицо было серым, землистым, глаза пустыми, смотрящими в никуда. Он не посмотрел на меня.

А потом в дверном проёме появился Он.

Мой мир сузился до этой точки.

Он не просто вошёл — он заполнил собой всё пространство крохотного коридора. Высокий, мощный, в идеально сидящем длинном чёрном пальто, на котором дождь оставил лишь мелкие, переливающиеся капли, как ртуть. Он снял перчатку, не спеша, пальчик за пальчиком, и его взгляд, тёмный и всепоглощающий, как безлунная ночь над Каспием, медленно прополз по стенам, по потрескавшейся краске, по старой вешалке и наконец упал на меня.

Меня будто ударили током. По коже побежали мурашки, а в горле встал холодный ком.

— Патимат, — хрипло позвал отец, всё ещё не глядя. — Иди сюда.

Ноги подчинились сами, двигаясь на автопилоте. Я встала, плед соскользнул на пол. На мне были старые треники и слишком большая футболка брата. Я почувствовала себя голой под этим тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Вот она, — произнёс Незнакомец. Его голос был низким, бархатно-гладким, и от этого каждый слог врезался в сознание с леденящей чёткостью. — Твой единственный актив, Камал. И мой теперь — долг.

Отец съёжился, будто от удара.

— Фархад, я умоляю… ещё неделю. Я продам гараж…

— Твой гараж — это мусор, — холодно отрезал Фархад. Его внимание даже не дрогнуло, оно было целиком на мне. Он изучал меня, как бухгалтер изучает баланс. — Ты уже продал то, что не принадлежало тебе по праву. Проиграл в карты мои деньги. А за мои деньги, — он сделал едва уловимую паузу, — платят кровью. Или чем-то равноценным.

Я наконец нашла голос. Он прозвучал тонко, сдавленно, как у испуганного ребёнка.
— Папа? Что… что происходит?

Отец поднял на меня глаза. И в них я увидела не любовь, не отчаяние. Я увидела животный, всепоглощающий страх. И стыд. Такой густой, что им, казалось, можно было подавиться.

— Доченька… прости… — он простонал.

«Прости». Это слово повисло в воздухе, смешавшись с запахом его мокрой одежды и дорогим парфюмом Фархада.

— Что он должен? — спросила я, обращаясь уже не к отцу, а к этому человеку-горе, человеку-приговору. Внутри всё замерло и онемело.

Фархад слегка склонил голову набок, будто удивлённый, что игрушка заговорила сама.
— Цифры тебе ничего не скажут, куколка. Суть проста: его жизнь теперь стоит столько, сколько я за неё назначу. И сегодня я решил, что цена — ты.

Мир покачнулся. Звук дождя за окном вдруг стих, заглушённый гулом в ушах.

— Нет, — вырвалось у меня. — Это невозможно. Я вызову полицию.

На его губах, полных и жестоких, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Он не рассмеялся. Это было бы лучше. Он просто явил ей — эту ледяную усмешку превосходства.
— Полиция, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Хорошая идея. Позвони. Прямо сейчас. — Он мотнул головой в сторону старого домашнего телефона на тумбе. — Объясни им, как твой отец полгода брал у меня деньги под свои фантазии и драл горло за моим столом, что отдаст всё. Они будут очень рады новой теме для разговоров в курилке.

Он вынул из кармана пальто телефон, смартфон с тёмным матовым корпусом.
— А я пока позвоню на работу к твоей тёте Лейле. В школу к твоему братишке Рамину. Скажу, что мы тут с Камалом волнуемся о них. Что, может, им нужна помощь.

В его голосе не было ни угрозы, ни злости. Только факты. Страшные, неоспоримые факты. И я поверила. Поверила мгновенно и бесповоротно, что он сделает это. Разорит, унизит, сломает всех, кто мне дорог. Потому что может.

Силы покинули ноги. Я прислонилась к косяку, ощущая шершавую краску под пальцами. Это была единственная реальная опора.

— Что ты хочешь? — прошептала я.

Он убрал телефон.
— Я уже сказал. Ты. Твой отец передаёт мне права на тебя. Ты переезжаешь ко мне. Будешь жить в моём доме. Выполнять мои правила. — Его взгляд скользнул по моей фигуре, и в нём вспыхнул холодный, безэмоциональный интерес. — Все мои правила. До тех пор, пока я не решу, что долг погашен. Или пока ты мне не надоешь.

«Надоешь». Как вещь. Как поношенная обувь.

Отец вдруг зашёптал, ползя к нему на коленях по грязному полу:
— Фархад, она хорошая девочка, она учится, она не для этого… Возьми лучше меня, я буду работать, я…

Фархад посмотрел на него так, будто увидел что-то неприятное и назойливое. Он не стал его бить, кричать. Он просто сказал:
— Заткнись. Ты уже всё выбрал.

И отец заткнулся. Затих, опустив голову на грудь. Его рыдания были беззвучными, постыдными.

В ту секунду что-то во мне сломалось. Не любовь к нему — нет. Сломалась последняя иллюзия. Иллюзия защиты. Мира. Справедливости. Осталась только голая, дрожащая правда: я одна. И меня продали.

Фархад смотрел на меня, ожидая. Его терпение было частью пытки.

— И если я откажусь? — спросила я в последний раз, уже зная ответ.

— Тогда начну с Рамина, — ответил он просто. — Ему семнадцать? Очень… впечатлительный возраст. Легко ломается.

Глава 2

Машина плыла по ночному городу, как чёрный корабль по чёрной воде. Огни города расплывались за тонированными стёклами в разноцветные полосы. Я сидела, прижавшись к дверце, пытаясь создать хоть какие-то сантиметры пространства между мной и ним. Его присутствие было физической горечью на языке, давлением в висках.

Он не обращал на меня внимания. Работал на телефоне, изредка отдавая тихие, односложные указания водителю. Казалось, он уже забыл, кто сидит рядом. Но я чувствовала его кожей. Как и его взгляд, который иногда, будто случайно, скользил по моим рукам, сжатым в белых кулаках, по моему лицу, упёршемуся в стекло.

Мы ехали долго. Центр, широкие проспекты, сверкающие небоскрёбы остались позади. Мы поднимались выше, туда, где улицы становились шире, а за высокими заборами угадывались не дома, а особняки, утопающие в зелени.

Машина наконец замедлила ход, подъехав к массивным кованым воротам. Водитель что-то сказал в переговорное устройство, и створки бесшумно разъехались, впуская нас на территорию.

У меня перехватило дыхание.

Это не был просто дом. Это была крепость. Современная, строгая, построенная из бетона, стекла и тёмного дерева. Она возвышалась на холме, подсвеченная снизу, и выглядела абсолютно неприступной. Холодное великолепие, лишённое тепла.

Мы остановились у парадного входа. Водитель быстро вышел, чтобы открыть дверь. Фархад вышел первым, не оглядываясь. Я замерла на сиденье, будто приросла к нему.

— Выходи, — его голос прозвучал снаружи. Он не повышал тон, но это было приказание.

Я выбралась, и меня обдало влажным ночным воздухом. Передо мной зияла дверь — огромная, из матового стекла и чёрного металла.

— Вперёд, — сказал Фархад, положив руку мне на спину.

Его прикосновение обожгло, заставив невольно вздрогнуть и сделать шаг. Рука на спине была не поддержкой, а управлением. Он направлял меня, как марионетку.

Мы вошли.

Если снаружи это была крепость, то внутри — музей. Музей современного искусства, где экспонатом была я. Полы — полированный тёмный бетон, отражающий как зеркало. Стены — белые, на них висели абстрактные полотна в тонких рамах, скорее всего, оригиналы. Высокие потолки, от которых веяло пустотой и холодом. Всё было идеально, стерильно и абсолютно бездушно. Ни одной лишней вещи, ни одной намёка на уют или случайность.

В вестибюле нас ждал мужчина лет пятидесяти, в безупречном тёмном костюме, с лицом учтивым и абсолютно непроницаемым.

— Магеррам, это Патимат. Она будет жить здесь. Покажи ей её комнату. Верхний этаж, та, что с видом на сад.
— Слушаюсь.

Его взгляд скользнул по мне без малейшей эмоции, будто оценивая новый предмет мебели, который нужно разместить. Не осуждение, не любопытство. Просто констатация.

— Иди с Магеррамом, — Фархад наконец убрал руку с моей спины. — Он всё покажет и объяснит правила дома.
— А вы? — сорвалось у меня, и я тут же пожалела.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул холодный, заинтересованный огонёк.
— Ты скучаешь уже, куколка? — Его губы тронула та же ледяная усмешка. — Не волнуйся. Я найду тебя, когда ты мне понадобишься. У нас будет достаточно времени.

От этих слов по коже пробежал ледяной пот. Он повернулся и пошёл вглубь дома, к широкой лестнице из чёрного дерева, скрывшись за поворотом стены.

— Пожалуйста, за мной, — произнёс Магеррам. Его голос был ровным, без интонаций.

Я поплелась за ним, волоча за спину свой жалкий рюкзак, который здесь выглядел как поношенный мешок нищего. Мы поднялись по другой, менее парадной лестнице. Она тоже была широкой, но более светлой.

— Это восточное крыло, — пояснял Магеррам, не оборачиваясь. — На этом этаже находятся гостевые спальни, библиотека и ваши апартаменты. Западное крыло — частные покои господина Фархада. Доступ туда строго воспрещён без его прямого приглашения. Терраса и бассейн на нижнем уровне. Вход в сад через зимний сад. Распорядок дня вам сообщат завтра.

Он остановился у высокой белой двери, открыл её и отступил в сторону.

Комната была огромной. Больше, чем вся наша квартира. Огромная кровать с белоснежным бельём, панорамное окно от пола до потолка, за которым сейчас было только чёрное стекло ночи, диван, туалетный столик из светлого дерева. Всё в оттенках бежевого, серого и белого. Красиво, безвкусно дорого и так же бездушно, как и весь дом.

— Ванная комната — через эту дверь. Гардеробная — там. В шкафах вы найдёте одежду, соответствующую вашему размеру. Если что-то не подойдёт, сообщите. Ужин будет подан через тридцать минут в вашу комнату. Завтрак — с восьми до девяти тридцать в зимнем саду.
— Я не голодна, — прошептала я.
— Это будет доставлено в любом случае, — ответил он, не реагируя на мой отказ. — Правило первое: отказ от еды считается нарушением. Господин Фархад не одобряет нарушения.

Он произнёс это так же спокойно, как мог бы сказать «завтра возможен дождь».
— Какие ещё… правила? — с трудом выдавила я.

Магеррам на мгновение задержал на мне свой бесстрастный взгляд.
— Все правила вы узнаете от самого господина Фархада. Моя задача — обеспечить быт. Есть ли у вас вопросы по функционалу комнаты?

У меня был миллион вопросов. Но не по функционалу комнаты.
— Нет.
— Тогда приятного отдыха. — Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Я не услышала щелчка замка, но подбежала и дёрнула ручку. Дверь открылась. Я не была заперта. По крайней мере, физически.

Это открытие не принесло облегчения. Я была в огромной, роскошной клетке с открытой дверцей, потому что знала: вылететь из неё нельзя. И стены этой клетки были куда прочнее железных прутьев.

Я опустила рюкзак на пол. Он лежал на идеально гладком паркете, как инородное тело, как свидетельство моего прошлого, которое здесь было неуместно. Я подошла к окну, прижала лоб к холодному стеклу. Внизу, в темноте, угадывались очертания сада, подсвеченные дорожки, тёмная гладь бассейна. И высокий забор. И за забором — огни города, который был уже недосягаем.