Фасифиен. Ковен Луны

Пролог

Зима. Лес. Ночь.

Маленькая избушка в глубине густого соснового леса. За окном воет зловещий ветер. С надрывом, словно кто-то огромный и древний пытается прорваться сквозь стены и без того накренившегося домика. Здесь, среди голых стволов величественных деревьев, другого укрытия нет.

Несмотря на жуткие морозы и пронзающий до костей ветер, в избушке достаточно тепло. Глиняная печь, сложенная руками самой хозяйки, дышит жаром, и в ее чреве потрескивают остатки поленьев. На столе из темного дерева стоит одинокая свеча. Ее огонек слаб, но упрям, не гасит его даже сквозняк, гуляющий по углам. В спертом воздухе стоит запах сушенных трав, можжевельника и чего-то горького. То ли полыни, то ли сосновой коры.

На тахте, что служит в этой избушке кроватью, застеленной овчиной, мечется дитя. Совсем крохотная и слабая, этой девочке не было и семи зим. Ее рыжие волосы прилипли к мокрому лбу, щеки горят лихорадочным румянцем, а губы шепчут что-то бессвязное. Жар не спадает уже третий день.

Рядом, на низкой скамье, сидит старуха. Лицо ее в морщинах, как печеное яблоко, ладони сухие, но теплые. Эти руки знали и траву, и коренья, и, может, даже что-то еще, о чем в деревнях говорят лишь шепотом. Она гладит бедное дитя по голове и тихонько наговаривает что-то напоминающее молитву.

— Бабушка, — шепчет Луиза, и голос ее сух как прошлогодний лист. — Мне страшно. Тени ходят по избе, я вижу утопших.

— Это не тени, дитя, — старуха на самом деле оглядывает углы, но ничего не замечает. — Это огонь играет по стенам. Не бойся.

Но худое тельце начинает бить более крупная дрожь, тонкие губы поджимаются, а веки подрагивают. Лихорадка заставляет ребенка испытывать первобытный страх, спутав сознание. Но даже в таком состоянии Луиза тихо прочит:

— Бабушка… расскажи сказку.

Старуха молчит. Смотрит на названную внучку. Ее взгляд блуждает по болезненному лицу и останавливается на волосах. Такие рыжие волосы плохая примета. Они словно клеймо. Ведьма, проклятая, чернь. И не важно, правда ли человек носит в себе магическую силу или же просто не повезло родиться с таким цветом волос. Бабушка вновь гладит дитя по голове, отодвигает со лба влажные пряди и тихо вздыхает.

— Сказку говоришь? Что ж, будет тебе сказка.

Она садится на лавку поудобнее, бросает быстрый взгляд на уже обугленный фитиль свечи, и глаза ее уходят куда-то далеко. Туда. Где не было ни этой избушки, ни леса, ни зимы.

Голос старухи становится ниже, ровнее, и в нем появляется что-то от шороха сухих трав, от течения глубокой реки, от ветра, который помнит больше, чем люди. Свеча на столе начинает потрескивать, а огонь в печи, кажется, наоборот притихает, чтобы не пропустить ни слова.

— Слушай, дитя, и внимай. Сказка ли это или явь, решать тебе. Есть на свете пять великих ковенов. Были, есть и будут, пока земля держится. И каждого ковена есть своя Верховная. Не богини, вовсе нет. Это люди из плоти и крови. Но такие, что одним словом могут реки осушить, да ветер остановить.

— Первая — на юге. Там, где земля дышит огнем, а небо летом белое от зноя. Ковен ее зовут Черным пламенем, и главу его ты должна запомнить, дитя. Аспасия — так зовут Верховную того клана. Говорят, что эта ведьма родилась в год, когда солнце не заходило три луны, и в ее жилах течет не кровь, а самый настоящий расплавленный камень. Она молода, но не столь юна, как может показаться на первый взгляд. Внешность ее обманчива, а сладкие речи жестоки. Аспасия не прощает, а добра не помнит. Если ковен Черного Пламени двинется на север — вся земля задрожит. Никто не встанет на пути этой ведьмы.

Луиза приоткрыла глаза, внимательно вслушиваясь в рассказ старухи. Жар еще не отпустил ее, но глаза уже не столь мутные. В них загорается огонек любопытства.

— Вторая — на западе. Там, где озера тянутся до самого края света, а по ночам над водой встают серебряные туманы. Это ковен Белого Омута. А Верховная того ковена — Тумана. Она старше Аспасии, намного старше, дитя. Говорят, ведьма видит то, что было, и то, что еще только случиться. В замок их клана не добраться без ее на то воли или позволения. Тумана ни с кем не воюет, но и помощи у нее просить бесполезно, все равно, что просить у воды: придет, когда сама захочет.

— Третья — на востоке. Земли там плодородные, хлебные. На тех землях обитает ковен Золотого Колоса. Верховную ведьму зовут Фидина. Она самая богатая верховная из всех ныне живущих. В ее амбарах не иссякает зерно, а в подвалах — мед и вино. Но не думай, что она мягкая, дитя. Золото — это тяжелый металл, и Фидина подобно ему умеет держать вес. С ней торгуются, перед ней кланяются, но никто не знает, что у нее на уме. Иллюзии и морок ее вторая суть. Ведьма показывает то, что хочешь увидеть, а не то, что есть на самом деле.

Луиза зашевелилась под одеялом, попыталась сесть, но бабушка мягко уложила ее обратно.

— Лежи-лежи. Сказка лечит не хуже трав. Внимательно слушай, девочка.

— А что же до четвертой Верховной? — тихонько спросила внучка, затаив дыхание.

— Четвертая — это те, кто в самом сердце всех земель. Ковен Чертополоха. И глава у них вовсе не Верховная, дитя, а Верховный. Ведьмак. Единственный среди пяти. Зовут его Черн. И его ковен — самый темный и самый закрытый. Ведьмы чертополоха владеют тем, о чем другие боятся говорить вслух. Темной магией, более известной как Черная нить. И Верховный ведьмак… он не такой, как остальные. Говорят, он молод, но глаза у него старые, словно он помнит то, что забыли боги. Тело его настолько пропитано Черной нитью, что и кровь потемнела, поменяла свой истинный цвет. Весь ковен имеют один общий недуг, эта магия убивает их изнутри.

Глава 1

Дарея

Замок ковена Северной Крови стоял на скале, как старый зуб, вросший в небо. Его серые башни уходили в тучи, и казалось, что если поставит ухо к холодному камню, можно услышать, как ветер поет внутри стен песни, сложенные еще до того, как люди научились говорить.

Внизу, у подножья, шумел сосновый лес, черный и плотный, как ночь. А еще ниже, в ущелье, ревела река — та самая, о которой говорили старые ведьмы. Словно она помнила имена всех тех, кто родился на территории севера.

Дарея стояла у окна в своей башне и смотрела на тлеющий закат. Ей было пятнадцать. Пятнадцать зим она прожила в стенах этого замка, каждая из которых была холодной, как и положено на севере. Ведьма любила этот холод. Любила, когда пронзающий своим дыханием ветер рвал волосы из косы. Любила, когда снег хрустел под сапогами и когда по утрам у кромки воды расцветали ледяные узоры, похожие на ветки деревьев, которых не существовала ни в одной лесу.

Она любила этот замок: его тяжесть, его древность и его упрямство. Порой, Дарее казалось, что и сам замок любит ее — не так, конечно, как старшую сестру, но по-своему. Как старый волк смотрит на неловкого волчонка, который еще не научился бить лапой по снегу.

— Дарея, — голос старшей сестры и по совместительству Верховной ведьмы этого ковена, вывел ее из размышлений.

Голос был спокойным и ровным. Без тени упрека или гнева. Но Дарея все равно непроизвольно вздрогнула.

Она обернулась. В дверях стояла Велора. Старшая сестра была высока и прекрасна. Волосы ее, длинные и светлые, были заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо. Сегодня Верховная надела темный плащ с меховой оторочкой, длинное плотное платье и высокие черные сапоги. Несмотря на обычные одеяния, от ведьмы прямо искрила сила и величие, которые заставляли обычных людей преклоняться, а врагов — бежать без оглядки. Такой была Верховная ковена Северной Крови. Такой была ее старшая сестра.

— Велора, — Дарея в почтительном жесте опустила голову и улыбнулась. — Ты рано.

— Шабаш закончился раньше, чем я предполагала.

— Что-то случилось?

Сестра не ответила. Она вошла в комнату, и Дарея вдруг почувствовала, как здесь стало тесно. Не потому, что сестра занимала много места, вовсе нет. Она умела быть незаметной, когда хотела. Дело было в ее присутствии, которое всегда приносило с собой что-то, что Дарея не могла никак описать. Уважение? Страх? Силу? Все вместе, переплетенное так тесно, что нельзя было распутать этот клубок ни с одной из сторон.

— Ты сегодня была внизу, — Велора не спрашивала, а утверждала.

Дарея знала, что сестра чувствует, все, что происходил в ее замке. Связь Верховной ведьмы с кланом была не слухами и не красивой сказкой. Верховную и ее «сестер» всегда связывала особая нить, тянущаяся от сердца к сердцу. И Велора держала в своих руках все эти нити, как ткачиха держит основу.

— Да, — Дарея отвернулась к окну. — Я хотела посмотреть на учения.

— Ты вмешалась.

— Марта не справлялась. Она пыталась поставить щит, но у нее не получилось. Я просто показала…

— Ты не должна была.

Голос Велоры не изменился. Он оставался таким же ровным и невозмутимым, но Дарея уже знала этот тон. Старшая сестра всегда использовала его с теми, кто посмел нарушить правило. Не криком, не угрозой — просто констатацией факта, что было тяжелее любого наказания.

— Я просто хотела помочь, — тихо сказала Дарея.

— Знаю.

— Марта не обидела. Она даже поблагодарила меня.

— Знаю, — повторила Верховная. Она подошла к окну, встала рядом с сестрой. Теперь обе ведьмы смотрели как оранжевая полоса заката разрезает серое небо. — Дарея, ты понимаешь, почему я просила тебя не вмешиваться?

— Потому что я младшая.

— Нет.

— Потому что я не должна показывать силу, чтобы не… — она запнулась, подбирая слова. — Чтобы не подрывать твой авторитет?

Велора усмехнулась. Это была коротка, сухая улыбка, без тепла, но и без злости.

— Мой авторитет не подорвать, сестра. Даже если ты в одиночку поставишь защитное заклинание на весь замок, это ничего не изменит. Я — Верховная этого ковена. И пока я жива, меня не волнует, кто сильнее.

— Тогда почему?

Верховная долго молчала. Так долго, что Дарея уже подумала, что сестра и вовсе не ответит. А потом Велора повернулась к ней, и в глазах старшей сестры она увидела то, чего видеть скорее всего не должна была. Усталость.

— Потому что ты должна научиться быть в тени, — спокойно ответила Велора. — Не сейчас, но скоро.

— В тени? — непонимающе переспросила молодая ведьма.

— Ты знаешь, что значит быть младшей сестрой главы ковена?

Дарея не ответила. Конечно, она знала. Как могла не знать? С самого детства ей приходилось сдерживаться, добровольно занимать второе место. Принимать с почтением, что когда на тебя смотрят, видят не тебя. Видят ее — старшую, великую, несравнимую. С самого детство Дарею учили, что ее сила, какой бы она ни была, всегда будет вторичной. Что если ты поднимешь руку, обязательно кто-нибудь скажет: «Смотрите, младшая учиться у старшей». А если ты ошибешься — «Смотрите, младшая не доросла до старшей». И так всю жизнь. Такова судьба.