Фатма. Сеть вдовы.

Пролог.

Пролог

Фаина всегда считала, что у судьбы плохое чувство юмора.
Не злое — нет. Просто… слишком изобретательное. Такое, от которого сначала хочется рассмеяться, а потом — вытереть ладонью мокрый лоб и проверить, на месте ли сердце.
Она жила у моря — в Калининграде, где Балтика умеет быть красивой и безжалостной одновременно. Там вода не ласкает, а холодно касается кожи, словно проверяет: ты точно ещё живая? Ветер в её городе не был романтическим — он был деловым: заворачивал шарфы в узлы, рвал пакеты, выдувал из головы лишние мысли и оставлял только самые устойчивые.
Фаина была устойчивой.
Тридцать восемь — возраст, в котором женщина уже понимает, что подводка для глаз не спасает от жизни, а крепкий пресс и ухоженные руки — это, конечно, приятно, но гораздо важнее умение улыбнуться так, чтобы собеседник не понял: его только что поставили на место. Она умела.
Огненно-рыжие волосы всегда были её маленьким вызовом миру. В Калининграде рыжих любят разглядывать — особенно зимой, когда город серый и мокрый, и любой яркий цвет кажется почти неприличным. Её изумрудные глаза дополняли эффект. Муж когда-то называл её «лиса в пальто». Она смеялась и, как обычно, делала вид, что комплименты — это так, ничего особенного.
Муж.
Слово до сих пор иногда ударяло в горло.
Фаина не была бедной — но и богатой её назвать никто бы не рискнул. Хорошая квартира недалеко от Верхнего озера, машина, спортзал, косметолог раз в месяц, отпуск раз в год, кофе — только зерновой, и желательно такой, чтобы после глотка хотелось сказать: «Спасибо, жизнь, хоть что-то у тебя получается вкусно».
Работала она когда-то в экономике — не бухгалтером «на бумажки», а человеком, который умеет видеть систему. Таблицы, договоры, риски, логистика. В последние годы она почти не работала: после болезни мужа и его долгой реабилитации всё её расписание стало состоять из врачей, аптек и его усталого, раздражённого «я сам». Потом — из пустоты. А в пустоте, как выяснилось, очень легко потерять голос.
Она не потеряла.
Она просто стала говорить меньше — и точнее.
Смерть мужа не была красивой. Никакой героики, никаких последних слов, никаких закатов. Тромб. Скорая. Холодный коридор, запах хлорки и кофе из автомата, уставший врач с глазами человека, который давно перестал удивляться чужому горю. Он сказал «мы сделали всё, что могли» так же, как другие говорят «ваша карта не проходит».
Фаина тогда не плакала.
Она сидела на пластиковом стуле и медленно касалась ногтем указательного пальца подушечки большого — своё старое движение, которое появлялось всегда, когда мозг пытался удержать контроль. Один раз. Второй. Третий. Её пальцы дрожали, но лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным, чтобы это было нормально.
Плакать она начала позже — дома, ночью, когда сняла с него часы. Она аккуратно положила их в коробку, закрыла крышку, как будто закрывала целую жизнь, и только тогда её будто прорвало. Но даже тогда плач был тихим. Без надрыва. Она никогда не любила спектаклей — даже когда у неё были причины.
Прошло несколько месяцев. Потом год. Потом ещё немного.
И вдруг в её голове случился щелчок, который она бы сама объяснила как усталость нервной системы. В один из вечеров она включила сериал — не потому что хотела, а потому что в комнате было слишком тихо. «Великолепный век» она видела раньше кусками, по телевизору — мельком, когда готовила или собиралась в спортзал. Тогда ей казалось, что это красиво, но слишком театрально. Теперь она посмотрела первую серию внимательно. Потом вторую. Потом третью.
И внезапно поняла, что ей не хочется выключать.
Не потому, что «ах, султан, ах, гарем». Ей нравилось другое: механика власти. Как женщина без титула строит влияние. Как она учится жить среди чужих правил. Как она не просит разрешения — она создаёт необходимость. Это было не про любовь. Это было про выживание и ум.
Фаина смотрела и злилась.
— Слишком гладко, — пробормотала она тогда, и сама себе усмехнулась. — Ну да, конечно. Роксолана утром встала, ресницы нарастила, интригу провернула, вечером уже победила. Красота.
Но она продолжала смотреть.
Потом купила книги. Потом нашла лекции по Османской империи. Потом — статьи, документы, дневники. У неё появилась привычка: вечером, когда город темнел, она заваривала кофе по-турецки — в медной джезве, с кардамоном, хотя раньше считала это «понтом», — и садилась читать. Запах кофе смешивался с запахом дождя, который приносило с Балтики, и ей казалось, что в этом есть порядок: горечь, пряность и холод.
И однажды она решила учить язык.
Сначала — просто из принципа. Ей казалось унизительным быть «фанаткой Востока», которая знает только «мерхаба» и «гюзель». Она записалась на турецкий, потом поняла, что мозг оживает, когда ему дают задачу. Язык оказался живым: мягким в одних местах, резким в других. Фаина ловила себя на том, что повторяет слова вслух, пробуя их на вкус.
Через несколько месяцев добавился итальянский — потому что торговля, Венеция, договоры, порты, маршруты. Потому что ей нравилась мысль, что она понимает не только «кто кого любил», а «кто кому продавал и почему». Она всегда смотрела на мир через экономику — и это было её спасением.
Третьим она выбрала арабский. Не потому, что «красиво звучит», а потому что это ключ. К религии, к науке, к письму, к людям, которые считали себя хозяевами мира задолго до Европы. И Фаина, упрямая, как все женщины, пережившие потерю и не сломавшиеся, решила: если уж учиться — то серьёзно.
Она стала ходить на занятия, на встречи клубов, на лекции. И там — среди людей, которые тоже «болели» историей, — у неё появились новые друзья.
Марина — юрист с холодной улыбкой и коллекцией восточных украшений, которая могла спорить о праве наследования в Османской империи так, как другие спорят о рецепте борща.
Игорь — высокий, смешливый, увлечённый реконструктор, который шил костюмы сам и умел объяснить, чем отличается исторический кафтан от кинематографического «фантика». Он постоянно смеялся над сериалом, но цитировал османские титулы без запинки.
Аня — музейный сотрудник, тихая, внимательная, с глазами человека, который умеет рассматривать ткань так, как будто это карта чужой судьбы. Она однажды сказала Фаине: — Тебе бы в это время. Ты бы там не пропала.
Фаина тогда подняла взгляд и резко, почти машинально, разгладила рукав у запястья — жест, который появлялся, когда её трогали за живое.
— Я бы там… — она усмехнулась. — Я бы там была очень быстро мёртвая. Потому что мне бы захотелось всё исправить.
Она сказала это легко, но внутри подумала другое: я бы там была счастлива хотя бы потому, что там всё понятно. Правила жестокие — но честные. Не как у нас: улыбаются, пока режут по чуть-чуть.
В их компании не было истеричных «ах, я хочу в гарем». У них были обсуждения ткани, лекции о кухне, споры о налогах, разговоры о том, сколько стоит власть и сколько стоит жизнь женщины в мире, где её судьбу можно подписать одним приказом. Они встречались иногда в кофейнях, иногда — у кого-то дома, а иногда — на реконструкциях.
И вот однажды — в конце осени, когда Балтика уже стала стальной и ветер гнал по набережной тонкую морось — их клуб устроил вечер «Османский двор».
Фаина готовилась к нему с той сосредоточенной тщательностью, с которой другие готовятся к свадьбе. Она не любила халтуру. Если уж надеть платье, то так, чтобы швы были правильные, чтобы украшения не выглядели дешёвым блеском, чтобы ткани не кричали «карнавал».
Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя, приподняв подбородок. Волосы уложены волнами, в ушах серьги с зелёными камнями, на шее — тонкая цепь. Платье — глубокого цвета морской волны, с вышивкой, которую Игорь помог подобрать по мотивам музейных образцов. Не слишком открыто, не слишком закрыто. Статусно.
— Ты красивая, — сказала Марина, поправляя на ней украшение. — В любой эпохе.
— В любой эпохе меня бы попытались пристроить, — ответила Фаина и улыбнулась только уголком губ.
— Тебя? — Марина фыркнула. — Тебя бы никто не пристроил. Ты сама кого хочешь пристроишь.
Фаина хотела пошутить, но вдруг ощутила, как в груди кольнуло — воспоминание о том, как когда-то муж смотрел на неё точно так же, как Марина сейчас: с уважением, с лёгкой улыбкой, с уверенностью, что она справится со всем.
Она вдохнула и на секунду прикрыла глаза.
Хватит.
Она не любила, когда прошлое пыталось присесть рядом и взять её за руку.
Вечер проходил в большом зале, где на стенах висели ткани и ковры, а на столах стояли блюда, приготовленные по старым рецептам. Корица, гвоздика, тмин, сладость мёда — всё смешивалось в воздухе. Музыка была негромкой, люди говорили чуть тише, чем обычно, будто действительно боялись нарушить невидимый этикет.
Фаина шла по залу уверенно, но внутри всё равно была та самая тихая дрожь радости. Не детской — взрослой, осознанной. Радости от того, что она снова чувствует вкус жизни. От того, что она снова в обществе. От того, что её глаза горят не от слёз, а от интереса.
Игорь подошёл к ней, поклонился преувеличенно низко. — Фатма-султан, ваше присутствие делает этот зал слишком бедным для ваших украшений.
— Бедным делает твой язык, — ответила она и подняла бровь.
Он рассмеялся. — Ты опасная.
— Я просто взрослая, — сказала Фаина, и это прозвучало почти как предупреждение.
Она заметила, что у сцены, где кто-то читал стихи на турецком, стоит мужчина в костюме янычара. Высокий, широкоплечий, с аккуратной бородой — явно не «костюм из проката». Он смотрел на людей спокойно, внимательно, будто оценивал. Фаина поймала его взгляд — и он чуть наклонил голову, не отводя глаз. Жест был странно естественным.
Фаина подумала, что это кто-то новый из реконструкторов. Но в следующую секунду её отвлекли: Марина позвала к столу, Аня показывала какую-то деталь вышивки, кто-то просил перевести фразу. Фаина быстро переключилась — как всегда.
Всё было хорошо.
Слишком хорошо.
Потом случилась мелочь. Абсолютная мелочь.
Она шла к выходу на балкон — хотелось вдохнуть прохладный воздух, чтобы голова не кружилась от пряностей и тепла. Подол платья зацепился за край ковра. Нога подвернулась. Она инстинктивно попыталась удержать равновесие, но ткань потянула вниз, словно кто-то схватил её за щиколотку.
Фаина не успела ни выругаться, ни рассмеяться над собой.
Она почувствовала удар — не сильный, но странно точный, как будто кто-то выключил свет одним движением.
Сначала была темнота.
Потом — ощущение тяжёлого воздуха, пахнущего не кофе и корицей, а влажным деревом, горячей тканью, маслом и чем-то лекарственным — резким, горьким.
Она открыла глаза.
Над ней был потолок. Высокий. Не белый. Деревянные балки, резьба, узоры, какие не делают в современных квартирах. Свет падал не от лампы, а от чего-то живого — огонь? свечи? — и дрожал на стенах.
Фаина хотела резко сесть — и замерла.
Тело было не её.
Нет… тело было её — и чужое одновременно. Оно слушалось, но ощущалось иначе: другая тяжесть груди, другая упругость кожи, другое положение рук. На пальцах — кольца, которых она не надевала. На запястьях — браслеты. На коже — запах, смешанный из масла, цветочной воды и пота, не её пота, а… чужой.
Она сглотнула. Горло пересохло.
— Султаным? — прозвучал голос рядом. Женский, приглушённый, осторожный. — Вы очнулись?
Фаина медленно повернула голову.
У кровати стояла женщина в тёмном платье, с платком, закрывающим волосы. Лицо — смуглое, глаза — тревожные. Она держала в руках ткань и миску, от которой шёл пар. За её плечом — ещё двое: молодая девушка, опустившая взгляд, и мужчина в длинной одежде, с особой осанкой. Не солдат. Не слуга-работник. Его взгляд был прямой, но осторожный. И главное — он был не «мужской» в привычном смысле. У него не было той тяжёлой уверенности, которая бывает у мужчин, знающих, что мир принадлежит им. У него была выученная нейтральность.
Евнух.
Фаина почувствовала, как по спине пробежал холодок — и тут же внутри поднялась другая волна: восторг, шок, невероятная, почти неприличная радость.
Нет. Нет. Не может быть.
Она хотела сказать: «Где я?» — но язык сам выбрал другое. Более мягкое, более правильное, будто кто-то вложил ей в рот нужную форму.
— Сколько… — она запнулась, и голос прозвучал ниже, бархатнее, чужим тембром. — Сколько времени я была без сознания?
Женщина у кровати заметно выдохнула. — Недолго, султаным. Сердце ваше билось ровно. Мы боялись… — она не договорила.
Фаина почувствовала лёгкую боль в виске. Не сильную — как после удара о край стола. Она подняла руку — рука была тоньше, изящнее, ногти ухожены иначе, чем у неё. Она коснулась виска, потом — невольно — подушечки большого пальца ногтем указательного.
Её жест.
Значит, я — это я.
Она опустила взгляд на себя.
На ней была рубашка из тонкой ткани — почти прозрачной, но плотной на ощупь. Поверх — лёгкое покрывало с вышивкой. Вышивка была настоящей, не машинной. Стежки ровные, аккуратные, нитки блестят, как будто в них вплетено золото.
Фаина почувствовала запах — жасмин? розовая вода? И ещё — лекарство. Настой? Мята? Горькая трава.
Она подняла глаза. — Кто… — она сделала паузу в одно дыхание, заставляя себя не говорить лишнего. — Кто знает, что со мной случилось?
Евнух шагнул ближе, чуть наклонился. — Никто, султаным. Я приказал не тревожить дворец. Только ваши люди.
Дворец.
Фаина ощутила, как внутри всё стало на место — страшно и прекрасно.
Османская империя. Это не реконструкция. Это не зал. Это… правда.
Она хотела засмеяться — и удержалась. Потому что женщина рядом смотрела на неё так, как смотрят на госпожу, от которой зависит их жизнь. Смех был бы странным. Смех мог стать приговором.
Фаина — нет, Фатма — медленно вдохнула.
Спокойно. Не дергайся. Не показывай слабость. Сначала — информация. Потом — действие.
Она заставила себя улыбнуться — только уголком губ. — Хорошо. Тогда скажи мне… — она посмотрела на евнуха так, чтобы взгляд был мягким, но режущим. — Какой сегодня день? И… где мой муж?
На секунду тишина стала плотной, как ткань.
Женщина у кровати опустила глаза. — Султаным… ваш муж… — её голос дрогнул. — Мелек Ахмед-паша… умер.
Фаина почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не от любви — от осознания. От того, что она вошла в жизнь, где смерть — это не трагедия, а поворот в расписании.
И вместе с этим — другая мысль, острая, как игла:
Если муж умер — меня захотят выдать снова.
Она снова коснулась ногтем большого пальца — один раз. Второй. Третий.
Её глаза поднялись.
— Значит, — произнесла она тихо, и голос прозвучал удивительно ровно, — я вдова.
И в этой фразе было всё: и свобода, и опасность, и начало игры, в которую она ещё вчера играла только глазами по экрану.
Фаина — Фатма — посмотрела на людей вокруг и поняла: среди них уже есть те, кто шпионит. Кто доносит. Кто ждёт.
Она не собиралась устраивать истерику.
Она собиралась устроить себе жизнь.
— Принеси мне зеркало, — сказала она спокойно. — И позови управляющего. Я хочу знать, чем я владею. Сейчас.
Евнух чуть заметно улыбнулся — не открыто, нет. Скорее взглядом, который говорил: вот она, наша султаным, вернулась.
А Фатма уже чувствовала под кожей другое — море. Где-то рядом, за стенами, должно быть море. Не холодное, не Балтика. Другое. Тёплое. Солёное. И в этом море будут корабли.
И один из них однажды привезёт к её берегу мужчину, которого она ещё не знает… но которого уже выбирает разумом, как выбирают оружие: не по красоте — по силе.
Она медленно разгладила рукав у запястья.
И впервые за долгое время подумала не «почему со мной», а:
*как я этим воспользуюсь.*

Глава 1.

Глава 1.

Дом, который держит тишину
Фатма проснулась окончательно тогда, когда поняла: здесь даже воздух стоит иначе.
Не как в реконструкторском зале, где специи и благовония — декоративная россыпь, рассчитанная на впечатление. Здесь запахи были частью власти. Они лежали слоями, как ткани на её теле: сначала — тёплое масло на коже, потом — густая розовая вода, потом — слабая горечь лекарственного настоя, и под всем этим — тяжёлый, тёмный аромат дерева, которое прожило больше, чем она успела прожить в своей прежней жизни.
Она лежала на широкой постели, и даже простыни — не простыни, а тончайшая ткань — были не просто мягкими: они были дорогими. Дорогими так, что рука сама становилась осторожнее. Фаина на секунду поймала себя на смешном желании проверить шов, посмотреть изнанку — привычка человека, который слишком много видел дешёвых подделок и слишком мало — настоящих вещей. Но рядом стояли люди. Люди, для которых её желание “проверить шов” могло выглядеть как странность.
Она не делала лишних движений.
Она дышала ровно. И слушала.
Комната была большой — не огромной, но такой, где всё рассчитано на то, чтобы женщина её положения чувствовала себя хозяйкой пространства. По стенам — резные панели, узорчатые, как письмена. В углу — низкий столик, на нём медный поднос, на подносе — чаши, кувшин, маленькая тарелка с чем-то светлым: вероятно, лукум или засахаренные фрукты. У окна — решётчатая деревянная перегородка, за которой угадывался свет. Не электрический, конечно. Солнечный. Мягкий. Тёплый.
И тишина. Тишина такая, в которой слышно, как кто-то далеко, за стеной, ступает босыми ногами по камню, как шуршит ткань, как вода льётся в кувшин.
Фаина снова коснулась ногтем указательного пальца подушечки большого — один раз. Второй. Третий.
Это движение заземляло.
— Султаным, — негромко сказал евнух, тот самый, который уже успел взять контроль в свои руки, пока она лежала без сознания. Голос у него был бархатный и ровный, как у человека, который ежедневно видит страх и не считает его чем-то особенным. — Вам принести тёплой воды? Ваша голова…
— Вода, — ответила она коротко, и сама услышала, что говорит иначе: мягче, глубже, будто язык обёрнут в шёлк. — И зеркало.
Она не приказала “немедленно”, не подняла голос. Восток не любил истерик. Восток любил уверенность.
Евнух наклонился и сделал знак девушке у двери. Та исчезла так быстро, будто её и не было. Фаина — Фатма — отметила это: дисциплина здесь не просто правило, это воздух.
— Как тебя зовут? — спросила она, не потому что “вежливо”, а потому что ей нужен был первый узел сети. Имя — это первый крючок. Без имени человек расплывается.
— Хасан-ага, султаным, — ответил он, не моргнув.
Хасан-ага. Хорошо. Лицо запомнить легко: тёмные глаза, чуть опущенные ресницы, ровный подбородок, след старого шрама у виска. Он был не молод, но и не стар. Тот возраст, когда человек уже умеет, но ещё хочет.
— Ты сказал: никто не тревожил дворец. Значит, дворец ещё не знает, что я… — она сделала паузу в одно дыхание, как будто взвешивая слово. — очнулась?
— Дворец знает о смерти Мелек Ахмед-паши, султаным, — тихо произнёс Хасан-ага. — И о вашем горе. Но о вашем… недомогании… я доложил лишь управляющему и старшей женщине вашего дома.
Фаина почти улыбнулась. Почти.
“Горе”. Конечно. Вдова обязана “горевать”. Даже если мужа не любила. Даже если жили отдельно. Даже если её страх был не в смерти мужчины, а в том, что теперь на неё снова наденут чью-то волю.
Она посмотрела на Хасана-агу внимательнее.
— Где мы? Назови место так, как его называют люди. Не красиво. Правильно.
— В вашем приморском имении, султаным, — ответил он. — В окрестностях… — он произнёс название так, что Фаина внутренне шевельнулась: звучание было знакомым по карте, которую она когда-то рассматривала в лекциях. Тот самый берег, где воздух пахнет солью и смолой. — Здесь ваши сады, ваш дом, ваши склады у пристани и ваши земли вокруг.
Значит, море рядом.
Не холодная Балтика, а тёплое море, в котором ходят корабли, и где деньги пахнут не купюрами, а солью.
— Кто сейчас у власти? — спросила она, словно между прочим. Будто уточняет погоду.
Хасан-ага не удивился.
— Наш падишах — султан Мехмед-хан, да продлит Аллах его годы, — произнёс он формулу так ровно, что было ясно: это ежедневный автоматизм. — А в гареме и при дворе — валиде Турхан Хатидже-султан.
Вот оно.
Фаина почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло. Она знала это имя. Знала эпоху после смерти Кёсем: конец блестящего, кровавого женского правления и превращение гарема в более закрытую, более осторожную структуру. Турхан — не Кёсем. Турхан — не Роксолана. Она другая: осторожнее, упрямее, и в источниках её часто описывают как женщину, которая умеет терпеть и ждать, но при этом держит власть крепко.

Фаина не показала эмоций, только чуть наклонила голову — её фирменный жест, когда она слушает ложь. Но здесь лжи не было. Здесь было предупреждение.
— Великий визирь? — продолжила она.
— Кёпрюлюзаде Фазыл Ахмед-паша, султаным, — ответил Хасан-ага, и в голосе его мелькнуло уважение. — Он твёрд. Порта слушает его.

Фаина отметила: Хасан-ага уважает визиря. Значит, Хасан-ага человек порядка. Это может быть полезно. Люди порядка редко любят хаос — и часто становятся лучшими союзниками тех, кто умеет порядок создавать.
Девушка вернулась с водой и зеркалом. Зеркало было небольшим, но чистым, в серебряной оправе. Фаина взяла его — и замерла.
На неё смотрела женщина, которую она знала по портретам и реконструкциям — но никогда не видела живой.
Лицо Фатмы — кукольное, ровное, без лишней резкости. Скулы мягкие, губы полные, и глаза… глаза были не её изумрудные. Эти были ярко-синие, холодные, будто в них лежит кусочек неба перед грозой. Волосы — каштановые с рыжиной, густые, ухоженные, собранные так, как умеют собирать только те, у кого за волосами ухаживает целый мир служанок.
Она дотронулась до щеки — кожа гладкая, теплая. Живая.
Значит, это не сон.
И тут — неожиданно — пришла волна радости. Неприличной, почти детской радости, которую она тут же придавила. Потому что радость в этом мире могла стать слабостью.
Но внутри она всё равно сказала себе:
Подарок судьбы. Подарок. Я попала не в безымянную нищету, не в грязь, не в смерть. Я попала в женщину, у которой есть ресурсы. И это значит — у меня есть шанс.
Шанс на что? На свободу? Здесь свобода была сложным словом. Здесь свобода измерялась тем, сколько людей стоит за твоей спиной и сколько ножей ты успела увидеть прежде, чем они вошли в тебя.
Она опустила зеркало.
— Позови старшую женщину моего дома, — сказала она. — И управляющего. И… — она на секунду задумалась. В XXI веке “дегустатор” звучит почти смешно. Здесь — это вопрос жизни. — И человека, который пробует пищу до меня.
Хасан-ага чуть заметно поднял бровь — на одну тонкую линию. Миг уважения. Миг признания.
— Как прикажете, султаным.
Через несколько минут в комнату вошли двое: мужчина средних лет, сухощавый, в чистой одежде, с глазами человека, который держит счета так же крепко, как другие держат меч. И женщина — плотная, уверенная, с таким лицом, на котором написано: “я видела, как менялись господа, и я осталась”.
Женщина поклонилась ниже, чем мужчина.
— Султаным… — произнесла она, и голос её был мягкий, но стальной. — Хвала Всевышнему, вы очнулись. Я — Неше-хатун.
Неше-хатун. Старшая служанка, возможно, ключница, возможно, управляющая женской половиной. Такие женщины держат дом крепче, чем мужчины держат меч.
— И ты? — взгляд Фатмы скользнул к мужчине.
— Мустафа-эфенди, управляющий вашего имения, султаным, — ответил он.
Фаина внимательно посмотрела на обоих. Не потому что “интересно”, а потому что сейчас она выбирала: кто станет её первым кругом.
Она медленно села, позволив покрывалу соскользнуть так, чтобы всё было пристойно. Восток любил приличия — и убивал за их нарушение.
— Я хочу знать всё, что мне принадлежит, — сказала она. — Сады. Земли. Склад. Доходы. Люди. И долги — мои и тех, кто мне должен. Сегодня.
Мустафа-эфенди открыл рот, видимо собираясь сказать что-то о “позже”, о “вашем горе”, о “трауре”. Но Фатма подняла руку — и он замер.
Пауза в одно дыхание. Её пауза.
— Не завтра, — произнесла она тихо. — Сегодня.
Управляющий кивнул.
— Как прикажете.
Неше-хатун стояла молча, но её глаза бегали: она смотрела на Фатму так, будто пыталась понять — это всё ещё прежняя госпожа или уже другая. Фаина знала этот взгляд: так смотрят люди, которые привыкли к одной системе и чувствуют, что она трещит.
— Неше-хатун, — сказала Фатма. — Кто здесь шпионит?
В комнате стало тише, чем было.
Мустафа-эфенди напрягся. Хасан-ага остался неподвижен, как статуя.
Неше-хатун опустила взгляд — на мгновение. И тут же подняла. И в этом движении было всё: осторожность, страх и уважение к силе.
— Султаным… — начала она осторожно. — Во дворце любят знать всё. Особенно о тех, кто далеко.
Фатма улыбнулась уголком губ.
— Я не спрашиваю, любят ли они знать. Я спрашиваю — кто.
Неше-хатун вдохнула.
— На кухне — Айше. Она носит письмо с хлебным караваем, когда гонец приезжает. В бане — Зейнеп, она много говорит и слушает ещё больше. В саду — молодой садовник, но он не злой, он просто бедный, и ему платят. И… — она замялась. — Одна из ваших девушек, султаным. Тихая. Её зовут Сафие.
Фатма запомнила имена. Айше, Зейнеп, садовник, Сафие.
И неожиданно не ощутила злости. Она ощутила облегчение.
Отлично. Значит, я знаю, где дырки. Значит, я знаю, куда льётся вода. И я могу направить поток.
— Они знают, что я знаю? — спросила она.
Неше-хатун покачала головой.
— Нет, султаным.
Фатма медленно разгладила рукав у запястья.
— Хорошо. Не трогать их. Пока.
Мустафа-эфенди резко поднял глаза.
— Султаным…
Она посмотрела на него спокойно — так, что ему захотелось опустить взгляд. Не потому что она кричала. Потому что она держала.
— Пусть доносят, — сказала она тихо. — Но пусть доносят то, что я хочу.
Неше-хатун почти незаметно выдохнула, как человек, который понял: госпожа не потерялась. Госпожа стала опаснее.
Фатма повернулась к управляющему:
— Мне нужен дегустатор, которому я доверяю. Не потому что он “верный”. Потому что у него нет причин меня ненавидеть и нет причин продавать.
Мустафа-эфенди ответил быстро, будто уже думал об этом:
— Есть один, султаным. Старый янычар на покое, Халиль. Он служил вашему отцу… — управляющий осёкся, заметив, как Фатма слегка изменилась в лице: память тела могла отреагировать иначе, чем память Фаины. — Он живёт здесь давно. У него нет семьи. Он благодарен дому.
Фатма кивнула.
— Приведи. И пусть он пробует всё. Воду тоже.
Хасан-ага сделал едва заметный шаг вперёд.
— Султаным, — сказал он. — Вам следует совершить омовение. И баня… — он произнёс это слово так, словно речь шла о церемонии власти. — Баня очистит вас после болезни. И люди увидят, что вы сильны.
Фаина внутренне усмехнулась: люди увидят.
Да. Здесь всё — про “видят”. Даже баня.
— Баня, — согласилась Фатма. — Но до этого я хочу бумаги.
Мустафа-эфенди быстро поклонился.
— Я принесу сундук с реестрами, султаным.
— И ещё, — добавила Фатма. — Принеси мне список тех, кто служит в доме: имена, кто кому родственник, кто откуда. И отдельно — кто пришёл по рекомендации дворца.
Управляющий напрягся, но кивнул. Он понимал, что это уже не “траур вдовы”. Это начало контроля.
Когда они вышли, в комнате осталась Неше-хатун и Хасан-ага.
Фатма посмотрела на Неше-хатун:
— Ты мне верна?
Вопрос был простым. В XXI веке он звучал бы театрально. Здесь он был… практичным.
Неше-хатун опустилась ниже.
— Я верна дому, султаным. И вам — если вы будете домом.
Фаина оценила честность. Не “любовь”. Не “преданность”. Условие. Восток любит условия. На них держится всё.
— Хорошо, — сказала Фатма. — Буду.
Она отвернулась к окну, к свету за решёткой.
Кёсем…
Ей вдруг стало жалко, что она не застала её. Какой разговор мог бы быть между ними. Какой обмен жестокими, умными фразами. Фаина на секунду представила: Кёсем сидит за занавесью, голос спокойный, и в каждой фразе — нож.
Она бы хотела спросить: “Как ты выдержала?”
И получить ответ: “Я не выдержала. Я победила. Это другое.”
Но Кёсем умерла. Турхан у власти. Время изменилось.
Значит, придётся учиться самой.
Выживать.
Через час в комнату принесли сундук. Тяжёлый, обитый металлом. Мустафа-эфенди поставил его на ковёр и открыл. Внутри — свитки, книги, тетради, печати.
Фаина, которая когда-то вела бухгалтерию и проверяла договоры, почувствовала почти нежность. Бумаги — это опора. Бумаги — это власть, если умеешь читать.
Мустафа-эфенди начал перечислять:
— У вас, султаным, два сада: один — при доме, другой — выше по дороге, с цитрусовыми и гранатами. Земли вокруг — с оливами и виноградом, но виноград больше для изюма. Есть мельница, которую арендует деревня. Есть пристань, где сдаются два склада купцам. И…
Он развернул лист, прочёл дальше:
— Есть корабль… точнее, доля в корабле, султаным. Он был записан на вашего мужа, но по условиям договора часть дохода идёт вам. Капитан платит аренду каждый сезон.
Фаина не показала радости, но внутри всё улыбнулось. Корабль.
Вот почему её тянет к морю. Вот почему судьба сделала это место приморским.
— Имя капитана? — спросила она.
Мустафа-эфенди назвал имя. Оно было чужим и скользким. Фаина запомнила. Ей пока не нужно было знать “какой он человек”. Ей нужно было знать: он платит или нет.
— Долги? — спросила она.
Мустафа-эфенди замялся.
— Есть должники, султаным. Но… — он осторожно посмотрел ей в лицо. — Некоторые долги трудно взыскать, потому что люди прикрываются дворцом.
Вот оно. Сразу.
Фаина медленно коснулась ногтем большого пальца.
— Имена.
Он назвал два имени. Одно принадлежало человеку, который работал при Порте. Второе — купцу, у которого “друзья” в Стамбуле.
Фатма слушала молча. И чувствовала, как внутри растёт спокойная злость. Не истерика. Злость умной женщины, которая понимает: её хотят держать на коротком поводке.
— Хорошо, — сказала она. — Эти долги пока не трогать. Я хочу сначала знать, кто их прикрывает. Я не буду биться головой в стену, пока не узнаю, где дверь.
Мустафа-эфенди снова посмотрел на неё — уже иначе. С уважением. Потому что многие женщины её положения начали бы кричать: “Я султанша, верните!”
А она сказала: “Где дверь?”
Хасан-ага стоял рядом и молчал. Но Фаина видела: он слушает каждое слово.
— Сколько людей в доме? — спросила Фатма.
Мустафа-эфенди назвал цифру. Немало. Служанки, кухонные, садовники, охрана, конюхи, писцы.
— Писцы? — уточнила она.
— Один, султаным. Молодой, грамотный. Его прислали… — управляющий замялся.
— Из дворца, — закончила она за него.
Мустафа-эфенди опустил глаза.
— Да.
Фатма улыбнулась снова уголком губ.
— Пусть пишет. Мне даже удобно. Я буду говорить, чтобы он слышал. А он будет писать, чтобы дворец знал.
Это был первый шаг к тому, чтобы превратить шпиона в канал управления.
Она закрыла сундук.
— Баня, — сказала она.
И тут началась другая часть власти.
В баню её вели как в церемонию. Не просто “помыться”. Баня здесь была местом, где разговаривают, где оценивают, где слушают. Баня — это дипломатия без бумаг.
Коридоры были прохладными, камень под ногами — гладкий, тёплый от дневного солнца. На стенах — лампы, узоры, ковры. Служанки шли рядом, держали ткани, словно она — хрупкая вещь, которая может сломаться.
Фаина шла медленно. Не потому что боялась. Потому что каждая деталь была новой, и каждая деталь могла стать ловушкой.
Баня встретила её влажным жаром и запахом мыла, которое было не таким, как современное: густое, оливковое, с травами. Каменные стены блестели от пара. Где-то капала вода. В углу — медные тазы, кувшины, деревянные лавки. На полу — мозаика.
— Султаным, — тихо сказала Неше-хатун, — баня готова. Здесь только ваши женщины. Но… — она чуть наклонилась. — Зейнеп уже здесь.
Зейнеп. Баня. Шпионка.
Фатма кивнула.
— Пусть будет.
Она сняла верхнюю ткань — и служанки тут же подхватили её, как будто не ткань, а драгоценность. Фаина почувствовала, как тело Фатмы реагирует привычкой: не стеснение, нет. Привычка быть обслуживаемой. Это было странно. В XXI веке она сама закрывала молнию на спортивной куртке. Здесь молнию заменяли руки людей.
Она позволила.
Потому что отказаться — значит вызвать вопросы.
В бане ей мыли волосы, втирали в кожу масло, проводили по плечам мягкой тканью. Она закрыла глаза и заставила себя воспринимать это не как “спа”, а как разведку.
Зейнеп была рядом. Молодая, глаза бегают, язык быстрый. Она говорила с другими служанками о том, что “султаным сегодня выглядит лучше”, что “Аллах милостив”, что “как страшно было”.
Фаина слушала. И понимала: Зейнеп собирает слова, как монеты.
Она вдруг сказала — негромко, как будто обращаясь к Неше-хатун, но так, чтобы Зейнеп слышала:
— Передай валиде Турхан Хатидже-султан… — она произнесла имя спокойно, без дрожи, — что я благодарю её за заботу. И что я намерена жить тихо, в своём имении. Я не ищу дворца. Я ищу покоя.
Зейнеп замерла на секунду. Потом сделала вид, что не слышала. Но Фатма уже знала: услышала.
А внутри Фаина усмехнулась:
Вот вам, госпожа валиде. Вот вам моя первая маска. “Тихая вдова”.
Она открыла глаза и встретилась взглядом с Зейнеп.
— Ты любишь болтать? — спросила Фатма мягко.
Зейнеп испугалась — и тут же улыбнулась.
— Султаным… я просто… я молюсь за вас…
Фатма наклонила голову — тот самый жест, когда слушают ложь.
— Молись, — сказала она. — И помни: язык иногда быстрее ножа.
Зейнеп побледнела.
Фаина не улыбнулась. Не смягчила. В этом мире мягкость без силы — приглашение.
Она позволила служанкам завершить омовение. Ей подали ткани — лёгкие, пахнущие жасмином. Жасмин, да. Она почувствовала его наконец отчётливо, и сердце на мгновение дрогнуло: запах был такой восточный, что казалось — она всегда его знала.
Её вывели в прохладную комнату отдыха при бане. Там стояли низкие диваны, подушки, на столике — сладости и вода.
И тут случилось то, что она ждала: появились две служанки с подносом, на котором была чашка.
— Султаным, — сказала одна из них, Айше, кухонная. — Вам шербет.
Фатма посмотрела на чашку.
— Пусть попробует Халиль, — сказала она.
Айше дрогнула, но улыбнулась.
— Султаным… это свежий…
— Пусть попробует, — повторила Фатма. Тихо. Но так, что спорить невозможно.
Через минуту пришёл Халиль — седой, сухой, с лицом человека, который видел кровь и не боится её запаха. Он поклонился.
— Султаным.
Фатма посмотрела на него внимательно. Он не отводил глаз. Это было хорошо.
— Ты будешь пробовать мою пищу, — сказала она. — И мою воду. Если ты умрёшь — значит, я была глупа. Если ты живёшь — значит, я умна. Ты понимаешь?
Халиль усмехнулся одним уголком губ.
— Понимаю, султаным. Я живучий.
Он взял чашку и сделал глоток. Помолчал. Кивнул.
— Чисто.
Фатма сделала глоток — и почувствовала сладость, холодок, аромат фруктов. Вкус был приятным. Но приятное здесь ничего не значило. Здесь значило только “безопасно”.
Она поставила чашку.
— Хорошо, — сказала она. — Халиль остаётся при мне. Мустафа-эфенди, — она повернулась к управляющему, который стоял у двери, — выдели ему людей. И пусть охрана меняется. Я хочу знать, кто стоит у моих дверей ночью.
Мустафа-эфенди кивнул. Он уже не пытался спорить.
Фаина чувствовала: она начинает собирать круг. Медленно. Без глобальных планов “торговля-империя”. Это будет потом. Сейчас — основа.
Она вернулась в дом уже другой. Чистой, пахнущей жасмином и маслом, но внутренне — холодной и собранной.
В комнате её ждали бумаги. Мустафа-эфенди принес список слуг. Фатма читала имена, отмечала происхождение, связи. Это было похоже на работу аналитика — только ставки другие.
— Этот писец, — сказала она, — как его зовут?
— Мехмед, султаным.
— Хорошо. Пусть сегодня вечером перепишет для меня один текст, — сказала она. — И пусть сделает две копии. Одну — в сундук. Одну — “куда нужно”.
Мустафа-эфенди напрягся.
— Султаным…
Она подняла взгляд.
— Я знаю, что он пишет в дворец, — сказала она спокойно. — И мне удобно, чтобы в дворце читали то, что я им даю.
Хасан-ага впервые позволил себе едва заметный взгляд одобрения.
Фаина почувствовала, что усталость подкрадывается — тело Фатмы было ещё не полностью “её”. Но останавливаться нельзя.
Она встала, подошла к окну. За решёткой — сад. Деревья. Свет. И где-то дальше — море. Она слышала его, хотя не видела: глухой шум, словно дыхание.
Море принесёт мне людей.
И снова — мысль о Роксолане и Кёсем. Она невольно сравнивала. Роксолана в сериале улыбалась и побеждала. Кёсем шла по крови и интригам. В реальности всё было грязнее. Но принципы — те же: власть держится на людях, страхе и деньгах.
Фаина тихо сказала сама себе:
— Я не хочу их судьбы. Но я хочу их ум.
И вслух — уже для Неше-хатун:
— Завтра я начну благотворительность.
Неше-хатун подняла глаза.
— Султаным?
— Вдовы, — сказала Фатма. — Женщины без мужей. Я хочу баню для них раз в неделю. И лекаря — чтобы смотрел, кто болен. Не бесплатно для всех — для моих. Для тех, кто живёт на моих землях. Я хочу, чтобы меня любили.
Она улыбнулась уголком губ.
— Любовь народа — это стена. Иногда тонкая. Но стена.
Неше-хатун медленно кивнула.
— Это умно, султаным.
Мустафа-эфенди вмешался осторожно:
— Лекарь есть в деревне, султаным, но он…
— Мне нужен хороший, — перебила Фатма. — Найди. Заплати. И пусть знает: если он будет врать мне — он потеряет всё.
Она не сказала “голову”. Она не сказала “жизнь”. Она сказала “всё”. В этом мире “всё” часто означало и голову, и жизнь — но звучало приличнее.
Фаина снова ощутила усталость, но внутри была энергия — та самая, которую она потеряла после смерти мужа. Энергия смысла.
Она не хотела “в гарем”. Она хотела в игру. Игра была страшной. Но она была честной: правила видны. Ножи блестят. Люди продаются. Люди покупаются. Люди становятся верными — если правильно выбрать крючок.
А у неё крючки будут.
Вечером она приказала принести ужин в её комнату. На столе поставили блюда: рис с шафраном, мясо с пряностями, лепёшки, фрукты. Халиль пробовал всё первым. Айше стояла в стороне, улыбаясь слишком старательно.
Фатма посмотрела на неё.
— Айше, — сказала она мягко. — Ты любишь письма в хлебе?
Айше побледнела.
— Султаным… я…
Фатма сделала паузу в одно дыхание.
— Ничего, — сказала она. — Продолжай. Только помни: когда ты несёшь письмо, ты несёшь и мою волю. Если ты исказишь её — ты не донесёшь больше ничего.
Айше задрожала, но кивнула.
Фаина увидела страх. Хорошо. Страх — это первая ступень дисциплины. Потом будет выгода. Потом — привычка. Потом — лояльность.
Она села, взяла чашку с водой, посмотрела на свет свечи.
И впервые за день позволила себе короткую, очень человеческую мысль:
Господи… я правда здесь.
В XXI веке она бы сейчас написала подруге: “Ты не поверишь.”
Здесь она могла написать только себе — в голове.
Она подняла взгляд на Хасана-агу.
— Завтра утром, — сказала она, — я хочу увидеть пристань. И склады. И корабль — если он в гавани.
Хасан-ага кивнул.
— Как прикажете, султаным.
Фаина откинулась на подушки. Тело Фатмы было тяжёлым от дня, полного новых запахов, новых тканей, новых голосов. Но мозг работал ясно.
Она знала: завтра начнётся настоящая адаптация. Сегодня она только обозначила границы.
Сегодня она сказала миру: “Я не слабая вдова.”
И где-то далеко, в Стамбуле, валиде Турхан Хатидже-султан получит донос: Фатма очнулась. Фатма молится. Фатма хочет жить тихо. Фатма занимается баней и вдовами. Фатма не просится ко двору.
И валиде, умная женщина, наверняка подумает: “Тихие — самые опасные.”
Фаина улыбнулась уголком губ в темноте.
— Да, — прошептала она почти беззвучно. — Самые опасные.
И коснулась ногтем подушечки большого пальца — один раз. Второй.
Третий — уже как обещание.
Завтра она выйдет к морю. Завтра увидит людей. Завтра начнёт строить круг.
А пока — ночь.
В этом доме ночь пахла жасмином и властью.

Глава 2.

Глава 2.

Голоса дома и дыхание моря
Утро в поместье Фатмы начиналось не со света.
Сначала приходил звук.
Где-то далеко, за стенами, мягко перекликались птицы — не те, резкие и крикливые, что в её прежней жизни носились над холодной Балтикой, а другие… ленивые, тёплые, будто даже их крылья двигались медленнее из-за густого воздуха. Потом слышался шорох метлы по камню. Тихий плеск воды. Шаги — босые, осторожные.
Дом просыпался, как огромное животное, которое знает свою силу и не спешит её показывать.
Фатма лежала с открытыми глазами и слушала.
Она уже не пугалась.
Не сомневалась.
Не проверяла, сон это или нет.
Она здесь.
И сегодня она выйдет из комнаты как хозяйка, а не как женщина, которая только что пришла в себя.
Она медленно повернула голову.
Сквозь резную решётку окна лился свет — золотистый, густой, словно растворённый в меду. Лучи ложились на ковёр, на низкий стол, на серебряный кувшин с водой. В воздухе стоял запах жасмина — ночной, чуть влажный, смешанный с ароматом нагретого дерева.
Она вдохнула глубже.
Тёплый воздух… непривычно.
В Калининграде утро пахло сыростью, асфальтом и ветром. Здесь — жизнью.
Она поднялась с постели без резкости — тело Фатмы двигалось иначе, чем её прежнее. Оно было мягче, пластичнее, словно каждая мышца знала, как выглядеть красиво даже в обычном движении.
Когда служанки вошли, они уже застали её сидящей, прямой, спокойной.
Неше-хатун поклонилась.
— Султаным хорошо спали?
— Достаточно, — ответила Фатма. — Сегодня я хочу видеть дом.
Служанки переглянулись — едва заметно.
Это было правильно.
Хозяйка, которая не смотрит владения — слабая хозяйка.
— Одежду, — сказала Фатма.
Её одевали долго — но не суетливо. Всё происходило с тем особым ритмом, в котором нет спешки, но есть порядок.
Сначала тонкая рубашка из почти невесомого хлопка. Потом платье — тёплого кремового оттенка с узкими рукавами, расшитыми тончайшим золотым узором. Поверх — лёгкий шёлковый халат цвета светлого граната. Ткань скользила по коже, как прохладная вода.
Когда Неше-хатун закрепляла пояс, Фатма заметила, как женщина смотрит на неё — внимательно, оценивающе.
Она проверяет, кто я теперь.
Фатма чуть повернула голову.
— Что ты думаешь?
Неше-хатун моргнула.
— О чём, султаным?
— О том, как я держусь.
Женщина помолчала. Потом сказала честно:
— Как госпожа, которая знает, где стоит её дом.
Фатма улыбнулась уголком губ.
— Значит, всё правильно.
Когда она вышла из своих покоев, дом раскрылся перед ней полностью.
Высокие потолки. Мозаичные стены. Длинные прохладные галереи, по которым гулял лёгкий ветер. Служанки, склоняющиеся при её появлении. Каменный пол под ногами — гладкий, чуть тёплый.
Каждый шаг отдавался тихим эхом.
Она не шла быстро.
Она шла так, будто всегда здесь ходила.
Но внутри — наблюдала всё.
Расположение комнат.
Ширину проходов.
Количество слуг на участке пути.
Куда падает свет.
Где можно спрятаться.
Где можно услышать разговор.
XXI век в её голове делал то, что умел лучше всего — анализировал систему.
— Султаным желает завтрак? — спросил Хасан-ага.
— Позже. Сначала двор.
Она вышла во внутренний сад — и остановилась.
Перед ней был жасмин.
Не куст — облако. Белые цветы густо покрывали ветви, запах стоял сладкий, густой, почти опьяняющий. Между кустами — узкие дорожки из камня. Низкие фонтаны. Тень от гранатовых деревьев.
Сад был ухожен… но не идеально.
Фатма прищурилась.
— Здесь давно не подрезали ветви, — сказала она.
Мустафа-эфенди удивлённо поднял голову.
— Султаным?
— Свет падает неравномерно, — спокойно ответила она. — Нижние ветви забирают влагу. Через два месяца часть цветов осыплется раньше срока.
Садовник, стоявший у края дорожки, побледнел.
— Я… я прикажу…
— Ты сам будешь следить, — сказала она мягко. — Я люблю жасмин. Не разочаровывай меня.
Садовник поклонился почти до земли.
Фаина внутри тихо усмехнулась.
Контроль начинается с мелочей. Даже с цветов.
— Султаным… — осторожно произнёс Керим-ага, появившийся словно из воздуха.
Вот он.
Младший евнух. Лицо живое, глаза быстрые, уголки губ постоянно готовы к насмешке.
— Да?
— У ворот торговка. Постоянная. Очень… разговорчивая.
— Имя?
— Дона Эстрея Бен-Саадия.
Фатма остановилась.
Сефардская еврейка.
Торговка.
Мобильная информация.
— Пусть войдёт.
Керим-ага склонился… и пробормотал почти шёпотом:
— Сейчас начнётся театр.
Дона Эстрея вошла так, будто это её дом.
Невысокая, плотная, глаза чёрные и живые. Платье яркое, но со вкусом. Руки в кольцах. Улыбка — широкая, опасная.
Она поклонилась… не слишком низко.
— Buenas tardes, mi señora.
(Добрый день, госпожа.)
Фатма посмотрела прямо на неё.
И ответила:
— Buenas tardes, doña Estrea. ¿Cómo está usted?
(Добрый день, дона Эстрея. Как вы поживаете?)
Торговка застыла.
Керим-ага издал тихий смешок.
— О… — медленно произнесла Эстрея. — La señora habla mi lengua…
(Госпожа говорит на моём языке…)
— Немного, — спокойно ответила Фатма.
Эстрея прищурилась.
— Тогда мы подружимся… или станем опасными врагами.
— Это одно и то же, — сказала Фатма.
Керим-ага фыркнул.
— Наконец-то достойный разговор.
Эстрея повернулась к нему.
— А ты кто, острый язык?
— Тот, кто знает, когда ты врёшь.
— Тогда ты будешь очень занят.
— Я уже занят.
Они уставились друг на друга.
Фатма наблюдала — и внутри чувствовала удовольствие.
Они будут прекрасны вместе.
— Покажи товар, — сказала она.
Ткани. Масла. Украшения. Шёлк, мягкий как вода. Янтарь. Пряности.
Эстрея говорила быстро, живо, перескакивая с темы на тему. И одновременно — наблюдала.
Фатма вдруг сказала тихо:
— В Стамбуле неспокойно?
Эстрея замерла.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что ты привезла меньше серебряных украшений, чем обычно. И больше тканей.
Торговка медленно улыбнулась.
— Вы опасная женщина.
— Я внимательная.
Пауза.
Эстрея наклонилась ближе.
— В порту говорят… скоро прибудет новый морской капитан. Жёсткий. Удачливый. Слишком быстро поднимается.
Фатма не дрогнула.
Но внутри что-то тихо щёлкнуло.
Он.
Она не спросила имени.
Не сейчас.
Керим-ага тихо сказал:
— Султаным, если позволите, я буду следить, чтобы торговка не украла серебро.
Эстрея вскинула голову.
— Я не ворую!
— Конечно нет. Ты просто забываешь вернуть.
— А ты просто забываешь молчать.
— Я профессионально говорю.
— Профессионально раздражаешь.
Фатма подняла руку.
Тишина.
— Дона Эстрея будет приходить каждую неделю, — сказала она. — У неё будет постоянный заказ.
Эстрея улыбнулась — медленно, победно.
— Тогда я буду приносить вам лучшие новости… вместе с лучшими тканями.
— Noticias primero. Luego telas.
(Сначала новости. Потом ткани.)
Торговка рассмеялась.
— Мы точно подружимся.
Когда она ушла, Керим-ага покачал головой.
— Она змея.
— Да, — спокойно сказала Фатма. — Но моя змея.
Она повернулась к морю.
— К пристани.
И пошла вперёд.
Сегодня она увидит корабли.
И день только начинался.

Глава 3.

Глава 3.

Камень, вода и язык власти
Фатма проснулась раньше, чем её разбудили.
Это было новое ощущение — просыпаться не потому, что тело отдохнуло, а потому что день уже ждёт решения.
Она лежала неподвижно, глаза открыты, дыхание ровное. Свет ещё не заполнил комнату полностью — он только собирался, словно осторожно пробовал стены, ткани, узоры. Воздух был прохладнее, чем вчера вечером. Ночная влажность ещё держалась в камне.
Она прислушалась.
Шаги за дверью — мягкие, с паузами.
Шёпот — не разговор, а согласование.
Лёгкий звон металла — поднос.
И глубже, ниже, едва слышно — гул воды в хаммаме.
Сегодня дом не просто жил.
Сегодня дом работал.
Фатма медленно села, опустила ноги на ковёр. Ткань была густой, плотной, чуть тёплой. Она провела пальцами по ворсу — привычка из прежней жизни проверять качество вещей никуда не исчезла.
Хорошая работа. Плотная. Не дешёвая.
Она коснулась ногтем подушечки большого пальца.
Один раз.
Второй.
Сегодня много людей будет смотреть на неё. Не украдкой. Прямо.
Сегодня она будет не наблюдателем.
Она будет центром.
Неше-хатун вошла первой. За ней — две служанки с водой и одеждой.
— Султаным, хаммам готов. Мустафа-эфенди ожидает после омовения. И… — она чуть замялась. — Пришёл лекарь.
Фатма подняла взгляд.
— Уже?
— Он сказал: «Es mejor ver temprano que lamentar tarde».
(Лучше увидеть рано, чем жалеть поздно.)
Фатма едва заметно улыбнулась.
— Он говорит по-испански?
— Да, султаным. Он учился у сефардов.
Интересно.
Очень.
— Пусть ждёт.
Одежду сегодня выбрали иную.
Не домашнюю.
Не мягкую.
Слои ткани ложились на тело медленно, точно. Нижняя рубашка. Верхнее платье глубокого цвета тёплого мёда. Пояс с тонкой золотой цепью. Ткань тяжёлая — такая заставляет держать спину прямой.
Это была одежда не для красоты.
Это была одежда для позиции.
Когда Неше-хатун закрепляла застёжку, Фатма тихо сказала:
— Сегодня в бане будут не только мои женщины?
— Да, султаным. Две вдовы из деревни. Жена мельника. И дочь торговца тканями — она просила разрешения.
Хорошо.
Очень хорошо.
Баня — это разговор.
А разговор — это информация.
Хаммам встретил её теплом, которое сразу ложилось на кожу.
Пар поднимался мягко, не густо — его регулировали точно. Каменные стены блестели от влаги. Медные чаши отражали свет.
Женщины уже были внутри.
Они замолчали, когда Фатма вошла.
Поклоны. Шёпот. Отведение глаз.
Она не спешила.
Она села.
Позволила служанкам полить руки тёплой водой. Вдохнула запах мыла — оливковое, с лавром.
Одна из вдов — худенькая, с впалыми щеками — смотрела на неё слишком долго. В её взгляде было не страх… ожидание.
Фатма заговорила первой.
— Как тебя зовут?
— Айлин, султаным.
— Давно вдова?
— Второй год.
— Дети?
— Один сын.
Фатма кивнула.
— Сколько тебе платят за работу на мельнице?
Женщина замерла. Она не ожидала такого вопроса.
Назвала сумму.
Фатма перевела её в голове в зерно, в хлеб, в ткани.
Мало.
Очень мало.
Она повернулась к Неше-хатун.
— Раз в неделю баня для вдов. Бесплатно. И лекарский осмотр.
Шёпот пронёсся по помещению.
Вдовы опустили головы ниже. Но не от страха.
От благодарности.
А благодарность — это память.
Лекарь ждал в прохладной комнате после хаммама.
Невысокий, сухой, с глазами человека, который привык смотреть на боль без лишних слов.
Он поклонился.
— Paz y salud, mi señora.
(Мир и здоровье, госпожа.)
Фатма ответила спокойно:
— La salud viene con orden.
(Здоровье приходит с порядком.)
Он резко поднял глаза.
— Вы говорите…
— Немного, — сказала она.
Он смотрел долго.
— Тогда мы сможем понимать друг друга быстрее.
— Именно поэтому ты здесь.
Он осмотрел её тщательно. Пульс. Глаза. Кожу. Давление ладонью.
— Вы сильны, — сказал он. — Но напряжены.
— Это лечится?
— Да. Властью над обстоятельствами.
Она чуть улыбнулась.
— Хороший рецепт.
После полудня состоялся первый официальный приём дома.
Мустафа-эфенди стоял слева. Хасан-ага — справа. Керим-ага чуть позади, но так, чтобы слышать всё.
Дона Эстрея появилась последней — как всегда, когда разговор уже начался.
Она поклонилась с улыбкой.
— Buenas noticias viajan rápido.
(Хорошие новости путешествуют быстро.)
— Какие именно? — спокойно спросила Фатма.
— Все говорят: султанша заботится о вдовах. Это красиво. Это разумно. Это… опасно.
Керим-ага усмехнулся.
— Ты всё превращаешь в угрозу.
— Я всё превращаю в информацию.
— Это одно и то же.
Они уставились друг на друга.
Фатма сделала паузу.
— Дона Эстрея, сколько кораблей пришло сегодня?
Торговка моргнула.
— Три. Один из Смирны. Один из Александрии. Один…
Она замолчала.
Фатма не двинулась.
— Говори.
— Один без флага.
Тишина стала плотнее.
Хасан-ага тихо произнёс по-турецки:
— “Kimliğini gizleyen ya korkar ya da av arar.”
(Тот, кто скрывает имя, либо боится, либо ищет добычу.)
Фатма кивнула.
— Узнайте, кто капитан.
Керим-ага тихо сказал:
— Если он не хочет быть найденным?
Фатма ответила без паузы:
— Значит, он будет стоить дороже.
Позже, когда гости разошлись, Эстрея задержалась.
Она подошла ближе и тихо сказала на ладино:
— Ese hombre… no obedece fácil.
(Этот человек… не подчиняется легко.)
— И хорошо, — ответила Фатма. — Я не люблю лёгкое.
Эстрея прищурилась.
— Тогда вы точно подружитесь… или убьёте друг друга.
— Это тоже форма союза.
Керим-ага простонал:
— Я чувствую, что скоро станет очень интересно. А когда мне интересно — мне опасно.
— Тебе всегда опасно, — сказала Эстрея.
— Потому что я красивый.
— Нет. Потому что ты громкий.
Вечером Фатма осталась одна.
Перед ней лежали списки людей. Доходы. Имена. Связи.
Она провела пальцем по строкам.
Порт.
Дом.
Баня.
Вдовы.
Торговка.
Шпионы.
Круг начинал вырисовываться.
Медленно.
Правильно.
Она подняла голову к тёмному окну.
Где-то далеко глухо ударилась волна.
Она тихо сказала по-турецки:
— “Sabır güçtür.”
(Терпение — это сила.)
Потом добавила по-русски, едва слышно:
— А я очень терпеливая.
Она коснулась ногтем подушечки большого пальца.
Один раз.
Второй.
Третий.
И впервые за этот день почувствовала не напряжение.
Предвкушение.