Фея в беде

Глава 1. Свадебный переполох

Если бы мне восемь лет назад, в первый день службы, кто-то сказал, что однажды я буду стоять в комнате невесты и примерять на себя чужую фамилию, я бы задала ему два вопроса.

Первый: где ты достал такую дурь.

Второй: сколько стоит, я возьму ящик и раздам по нашей казарме, чтобы никто больше не пытался шутить о моем будущем.

Потому что всё это, честное слово, выглядело как плохо написанный сценарий. Слишком много позолоты, слишком мало воздуха, слишком много людей, которые улыбаются так, будто у них внутри встроенный автопилот.

А я не была создана для автопилота.

В зеркале напротив отражалась фея. Не та, что из сказок с колокольчиком и фразой “ой, как мило”. Моя раса вообще редко бывает “милой”, если честно. В нас слишком много электричества и слишком мало терпения.

Уши у меня аккуратно заострённые, не длинные, не как у этих высокомерных эльфов. Просто чуть-чуть, чтобы любой человек сразу понял: да, ты не туда вляпался, приятель. Кожа светлая, но не фарфоровая. Нос обычный. Веснушки упрямые, на переносице и щёках, будто кто-то насыпал на лицо пыльцу и забыл сдуть. Глаза зелёные, яркие, слишком честные для политических интриг. И волосы тёмные, густые, длинные, волнами, которые невозможно полностью победить ни одним лаком.

Платье на мне было… не платье. У фей моего рода церемониальная одежда больше похожа на высокотехнологичную броню, только для мирного выхода. Ткань пластичная, переливающаяся, по швам тонкие световые жилы, как если бы на тело надели кусочек рассвета. Оно подчёркивало фигуру так, словно дизайнер лично ненавидел моё право на комфорт.

Крылья тоже были. Не перья, конечно. У меня энергетические пластины, прозрачные, как стекло, и живые, как мышцы. Они раскрываются сами, когда эмоции уходят в красную зону. Их сейчас пытались удержать под специальным плащом и фиксаторами на лопатках, чтобы “не нарушать линию спины”.

Линию спины. Пффф…

Я в этот момент думала о линии, по которой можно без лишних слов провести кулаком по лицу одного конкретного человека.

Мама стояла за моей спиной и аккуратно расправляла тот самый плащ. У неё руки всегда были идеальные. Идеальная осанка. Идеальный голос. Идеальная способность делать вид, что всё, что происходит, нормально, правильно и даже полезно для «семьи».

— Дыши ровнее, Лиара, — сказала она, будто я лежала у врача, а не в клетке, которая пахнет дорогими цветами и чужой волей. — Ты вся напряжена.

Я попыталась сделать вдох. Воздух показался густым, сладким, с примесью парфюма и чего-то металлического. Как в ангаре после старта, когда тепло ещё держится в стенах, а в носу остаётся озон.

— Я всегда напряжена, — ответила я. — Профессиональная деформация. Я военный пилот. Помнишь, вы же так любили хвастаться этим в интервью.

Мама чуть сжала губы. Это была её любимая мимика, когда она не может сказать “заткнись”, потому что мы всё ещё “семья”.

— Я прошу тебя сегодня быть… мягче.

— С кем? С ним?

— С ситуацией.

Ситуацией называли Триана Вольмера. Богача, владельца половины верфей и четверти медиа-сетей, человека, который умел покупать всё, что не успевало убежать.

Он был старше меня на десять лет и, что хуже, знал это. Носил эту разницу как титул, как право на снисходительную улыбку и на руки, которые задерживаются там, где им задерживаться нельзя.

Я увидела его впервые, когда мне было двадцать. На приёме, куда меня притащили родители, чтобы я “не выпадала из круга”. Я тогда ещё не была капитаном, только младшим пилотом с горячей головой. Он подошёл ко мне слишком близко, наклонился и сказал, что таким малышкам нужен наставник. Сильная рука. И что он любит девушек с крыльями, они “пугающе красивые”.

Я помню, как у меня тогда раскрылись пластины за спиной. Так резко, что мама потом неделю лечила “неприличный инцидент” звонками и подарками.

Я помню, как я его оттолкнула. И как он улыбнулся, будто оттолкнуть его было разрешено, потому что он всё равно вернётся, когда я устану сопротивляться.

Сегодня он вернулся.

— Ты взрослая, — сказала мама, поправляя застёжку у моего горла. — Ты всё понимаешь сама.

Вот тут я чуть не рассмеялась, но смех вышел бы слишком истеричным, а мне хотелось держаться. Чисто из принципа. У меня внутри было то самое холодное, военное спокойствие, которое приходит перед боем. Когда мозг перестаёт метаться и начинает просчитывать варианты.

Я понимала, да.

Понимала, что меня продают.

Понимала, что это называют союзом.

Понимала, что отец уже подписал документы, а мама уже выбрала фильтры для трансляции.

И понимала, что если я сейчас промолчу, то через год мне будут говорить “терпи”, через два “ты же сама согласилась”, через три “ты же не хочешь позорить семью”.

— Он спрашивал, готова ли ты, — тихо сказала мама. — Я сказала, что ты волнуешься.

— Пусть волнуется он, — ответила я. — Я умею садиться в шторм. А вот он в шторме обычно покупает спасательный круг и заставляет кого-то другого грести.

В дверь постучали.

Стук был деликатный, но уверенный. Так стучат люди, которые уверены, что им откроют.

Мама напряглась, но тут же расправила плечи.

— Войдите.

Дверь открылась.

И в комнату вошёл Триан Вольмер.

Он был красивый. Не той красотой, до которой хочется дотронуться, а той, которая выверена по стандартам: правильные черты, ухоженность, дорогой костюм, аромат, который стоит как мой месячный оклад пилота. Седины почти не было, только лёгкая пыль на висках, как демонстрация возраста, который он считает преимуществом. Глаза спокойные и тяжёлые, будто он смотрит не на людей, а на активы.

Он остановился на пороге, оценил меня с головы до ног. И в его взгляде было столько собственнических замашек, что у меня внутри что-то скрипнуло, как металл на перегреве.

— Лиара, — произнёс он мягко, будто мы давно пара. — Ты прекрасна.

Мама улыбнулась. Её улыбка была такой, какую обычно включают перед объективами.