Фейерверки

Фейерверки

Фейерверки

Когда-то Алла и Дмитрий любили друг друга. Им было двадцать два каждому, они были молоды, верили в чудо и обожали сладкую вату (частично на этом они и сошлись). Однако первая любовь подобна японскому стихосложению – имеет склонность к неожиданному концу; довольно скоро эти двое расстались. Потом чувства вспыхивали опять, затем снова гасли, затем Алла и Дмитрий принимали за них эхо любви и снова сходились. Но раз за разом у них не склеивалось и постепенно из их взаимоотношений исчезли нежность, улыбки и даже привязанность. На их месте осталась одна только страсть, причем не дикая даже, а скорей одомашненная – несмотря ни на что, тела их тянуло постельным магнитом. Тогда-то они и условились встречать Новый год вместе, в отдалённом городе, название которого здесь не так важно, но предположим, что это К.

Там, напротив пустой городской площади, где, как и повсюду в таких местах стоят только ёлка да правительственное здание с флагом России, располагался многоквартирный дом, с правой стороны подбоченившийся автобусной остановкой. Этажей было больше двадцати четырех, но меньше двадцати шести, а на семнадцатом располагалась милая комнатка с ватрушками на обоях. Месяца за полтора Дмитрий договаривался со старушкой-владелицей, затем встречал на вокзале Аллу, а после они украшали стены пушистым дождиком, готовили блюда, какие хотели, бочок к бочку садились на кровать и, глядя в окно, обнимали друг друга. В тайне от них самих, искра снова проскакивала где-то в их сердце.

Минут за тридцать до традиционного «–– Это был тяжёлый год, но...» они переходили к тому, для чего придумали слово «прелюдии», а когда минутная стрелка подбегала к двенадцати, они любили под взрывы и вспышки. Фейерверки, эти разноцветные огненные хлопки, долетавшие до окон с городской площади, пробегали по коже, отражаясь, как в зеркале, на бокальном стекле, смешиваясь со светом телевизионных программ, где голосистые гости поздравляли друг друга. Когда же стекло переставало дрожать, а вспышки гасли, их чувства тоже обретали покой, и они оба, слегка отстранившись, молча смотрели внутрь себя, размышляя о том, как должно быть глупо они сейчас выглядят, а также о том, можно ли отпустить того, кого любишь? Любят ли они друг друга и если да, то почему именно так? Можно ли любить, как заводные часы?

Несколько таких лет отмеряли куранты. На пятую годовщину она испекла небольшой торт. В этот период новогодних каникул они не ссорились никогда, шутили, даже ворковали за завтраком и толкались у раковины, моя посуду. То были десть/двенадцать дней счастья.

***

И вот однажды она не пришла.

Причем до этого она пропала где-то за месяц, не выходила на связь и... Не приехала. Он всё равно снял квартиру, до последнего её ждал, смотря на укутанные дождём ватрушки, на стоявшее на столе оливье, затылком чувствуя холод, а в двенадцать сидел сам не свой, вдавив большие пальцы под нижнюю челюсть. За окном снова били фейерверки. Его одиночество их не отменяло.

Минувшие за тем десять дней протекли для него болезненно медленно, вертясь вокруг мысли: «Может вернется?».

Покидал он квартиру походкой аллергика, раздавленного августом. Тихая лестничная клетка в ночи показалось еще темней, а блики пролётных окон, казалось, настойчиво гнали его и может поэтому его Алла показалась ему еще милей и нужнее, чем прежде. Впервые после далёкого охлаждения, он подумал о ней не просто как о новогоднем чуде, но как о радости, которую он за чем-то так долго от себя отшивал.

На следующий год он опять приехал в К., уже как турист, а не как любовник. В доме поставили домофон и подняться к той самой квартире не получилось. По соседству с подъездом выросла тянущаяся к небу стройка и кучи кирпичей, ограждённые лабиринтом заборов из листового железа. Алла Решетникова была в сети один год назад. Через полчаса должны были наступить два года. Дима поднял глаза и стал считать этажи. Дойдя до семнадцатого, он подумал о том, что другую он так и не встретил.

Никуда не спеша, Дмитрий поднялся на семнадцатый этаж, по долгу останавливаясь у бесформенных жёлто-красных граффити, которыми К.-ская молодежь выражала миру своё важное мнение. В без десяти двенадцать он был напротив их комнаты счастья, которая теперь была также черна, как и всё вокруг. Старушка, должно быть, легла пораньше.

В отдалённых домах, окружённых парком, видны были расцвеченные бликами шторы. Пара рабочих топталась внизу, подготавливая дистанционное оборудование для поднятия в воздух праздничного настроения.

Он снял шапку и холодный ветер потрепал его за волосы. В груди давило, дыхание было медленным. Главные часы страны пробили двенадцать. Он узнал об этом по первым огненным ужикам, разбежавшимся в небе над площадью. Его старые друзья были всё также здесь. Они хлопали буквально в нескольких метрах, в последний раз даря те каски, которые навсегда покинули жизнь. Небо улыбалось приветливо, хоть и грустно.

Внизу кто-то всё же заметил его. Усатый мужчина толкнул молодого локтем и указал тому на балкон семнадцатого. Молодой схватился за брови, что-то сказал и бросился к лестнице. Дмитрий перевел взгляд опять вверх, где уже замолкало цветное шипение. Улыбнувшись впервые за два года, он шагнул в ночь.

***

Он разбился, лишь чудом не задев пару, шедшую по тротуару. Едва он упал, мужчина инстинктивно закрыл собой закричавшую женщину. Волна грязи и снега испачкала ему подол пальто. С полминуты они стояли, он – в легкой растерянности, она – в ужасе. Наконец их обступили рабочие и он увел спутницу подальше от тротуара. В испорченном настроении они скрылись в ночи, сетуя на командировку. Шедшая с ним Алла Демидова, так и не узнала, кто разбился в ту ночь. Два года назад, покидая К. поездом, она встретилась в купе с Демидовым Ваней, которому было, как и ей, по пути. Он оказался очень добрым, внимательным и заботливым. К тому же он совсем не пил. Через полгода он сделал ей предложение. Она согласилась. Её мать была счастлива.