Фейри с Арбата. Гамбит

Пролог

___________________________________

Книга выкладывается целикоми бесплатно. Если вам понравилось, вы можете отблагодарить авторов лайками, репостами и отзывами (в том числе на Лабиринте).

Подпишитесь на автора, автору будет приятно, а вы узнаете о конкурсах, акциях и новых историях.

___________________________________

Блины — это прекрасно, когда готовить их не тебе, думала Лиля, глядя Сеньке в спину. Сенька как раз взбивал белки для гурьевских блинов — правда, чем они отличались от любых других, Лиля не понимала. Сенька жужжал миксером очень сердито, так что пена клоками летела во все стороны.

Настасья поймала один такой клочок на выставленную ладонь. Слизнула. Наморщив выдающийся греческий носик, тряхнула черной в рыжие перышки челкой и пропела:

— Пе-ре-со-лил, — контральто у нее было хорошо поставленное, оперное.

— Влюбился, наверное, — сказала Лиля.

И тут же пожалела. Миксер замолчал, Сенька, тоже молча, шарахнул по столу кулаком, перевернув миску, обернулся и рявкнул:

— Не твое дело! Если и влюбился — все лучше, чем торчать за монитором круглые сутки, до отъезда крыши!

Глаза у него были красные, как будто не выспался. И злые.

Лиля растерянно стерла со лба брызги и посмотрела на Настасью.

— Чего это он?

Настасья пожала плечами и ближе подвинулась к своему Тыкве. А Сенька шагнул к Лиле, — шаг получился маленьким, кухня-то всего шесть метров, — навис над ней и сунул в руки миксер.

— Давай, блины магические, начинка из гоблинов. Твое коронное блюдо.

Лиля прикусила губу, чтобы не ответить какую-нибудь гадость. Ну, подумаешь, любит она играть. И что теперь? Враг народа и расстрел без права переписки?

Миксер все-таки забрала, обошла Сеньку, ожесточенно вытирающего руки полотенцем, и оглядела приготовленные миски: одну с почти тестом, одну — с желтками, и еще одну — с творогом. Мстительно смешала в одной миске все, кроме творога, и плюхнула на огонь сковородку.

— Гурьевские блины отменяются, — сказала, очень надеясь, что прозвучит спокойно. — Будет новый вид. "Поцелуй негра".

За спиной прыснули дуэтом, Настасья с Тыквой. А Сенька буркнул, рухнув на табурет:

— Не поцелуй негра, а привет от горлума. Я буду бутерброд, мне жизнь дорога.

— Приятно подавиться, — в тон ему буркнула Лиля.

Она категорически не понимала, что творится с Сенькой. Лучший друг, почти старший братик, — даже внешне похож, только Сенька высокий и плечистый, а она моль мелкая и белесая, — чуть не с пеленок вместе. От хулиганов защищал, алгебру с ней делал. Когда Лиля пыталась поступить в консерваторию, отпрашивался со своей охранной службы и ходил с ней. А потом отпаивал вином в ближайшей кафешке и героически тащил на себе мокрую от слез бездарность. До самой ванны, потому что ей было плохо. И никогда Сенька не жаловался, что она не умеет толком готовить. То есть умеет, но под настроение, а не так вот… Нет, совершенно непонятно, что за вожжа попала ему под мантию!

Первый блин предсказуемо сгорел. Второй прилип, порвался и был под укоризненными взглядами голодающих тоже отправлен в помойку. А третий испоганить она не успела: Настасья громко чихнула и жалобно-жалобно попросила:

— Сень, а Сень? Кушать хочется. Очень-очень.

— Колбасы на всех не хватит, — сказал Тыква и тяжко вздохнул: при его росте под два метра никакой колбасы не хватит. И впрок не пойдет, все равно так и останется тощим и нескладным, как циркуль.

Лиля покосилась через плечо, наткнулась на очень обиженный Сенькин взгляд и снова отвернулась к дымящейся сковородке. А она что, она ничего. Она предупреждала, между прочим! И вообще, может после двух часов игры на морозе у нее пальцы не гнутся…

— Богема, руки из одного места! — проворчал Сенька, отодвинул Лилю от плиты и с тихим незлым словом сунул горящую сковороду под кран.

Сковорода матерно зашипела, но шеф-повар с ней договорился, и следующий блин вышел вполне съедобным. Даже очень вкусным: не дожидаясь, пока Сенька плюхнет его на пустую тарелку, блин цапнули сразу с трех сторон, по-братски поделили и проглотили, обжигаясь и дуя на пальцы.

Часть первая. Глава 1. Сакс

Конский топот и улюлюканье Деррил Сакс услышал на середине поля.

— Браконьер! Ату! — радостно заорали со стороны леса.

Нобли, принесла нелегкая чужаков!

В горле у Сакса мгновенно пересохло, сердце ухнуло вниз, рука сама потянулась к поясу, отцепить и бросить дичь. Только толку? Увидели уже, щучьи дети! Не тратя ни мгновения, Сакс кинулся к заросшему рябиной оврагу. Вдруг повезет, не станут стрелять? Зайцев же добыл, не рыбу! Это за рыбу вешают, как за оскорбление щучьего герба. А зайцы, что им, рыбникам, какая-то пара зайцев…

Помоги, Матерь, отведи беду! Пусть нобли будут с добычей, добрые!

Оглянулся на бегу: несутся из леса, со стороны Девьего озера, топча зеленый овес. Трое благородных ноблей в желтых беретах, на породистых жеребцах, — с копьями наперевес, — и полдюжины слуг с луками и пиками, но без единой оленьей туши.

— Ату! — снова крикнул один из рыбников, остальные подхватили по-своему.

Топот за спиной приближался — быстро, слишком быстро, а зеленые заросли словно убегали, и дыхание рвалось, и между лопатками уже почти вонзилась стрела!..

Сакс вильнул и пригнулся на бегу, и тут же справа, совсем близко, просвистело. И еще раз: вторая стрела воткнулась в землю перед ним, шагах в пяти.

Пугают, словно он им — заяц!

Едва не запнувшись о кротовину, Сакс вильнул снова — быстрее, к оврагу! Пусть пугают, может, успеет добежать, совсем же немного, еще чуть!..

Позади заржали нобли, что твои жеребцы.

— Стоять, дирт! — властно крикнул все тот же чужак.

«Грязь», — бездумно перевел знакомое слово Сакс. Чужакам все они — грязь!

Третья стрела свистнула слева, почти задев рукав.

Проклятье, почему овраг так далеко?! Не успеть, пристрелят, дери их!..

Сакс развернулся, хватаясь за длинный нож у бедра. Глянул на ближнего рыбника: успеет ли всадить нож, прежде чем сдохнет? Нобль выкатил злющие белесые глаза, ощерился — вылитая щука с луайонского флага. Затопчет? Или — копьем? Лучше бы попробовал затоптать, бить будет сподручнее!

Ну же, иди ближе, щука ты драная!..

Но ударить не удалось.

Нобль что-то выкрикнул по-своему, натянул повод — копыта пропахали землю в полушаге от Сакса, оскаленная морда жеребца вскинулась над его головой… Далеко, не достать! Но почему остановился? Передумал убивать?

От внезапной надежды сердце подпрыгнуло куда-то к ушам, в животе похолодело. Очень захотелось жить, подумалось, что отец с мамой ждут — Сакс у них последний остался. Не вернется, совсем пропадут одни.

Отступив на шаг, он отвел глаза: нобли как звери, не выносят прямых взглядов. И вздрогнул от боли: плеть со злобным свистом опустилась на руку, хорошо — не по пальцам, по кожаному рукаву.

— Брось нож, — картавя и ломая язык, велел рыбник. — Лук брось.

Кажется, убивать не будут, слава Матери!

Плавно, чтобы не ткнули пикой, отстегнул ножны. Уронил. Снял со спины лук, тоже уронил. Руки дрожали от досады и бессилия, чуть не до слез было жаль купленного в городе ножа и отцом сделанного лука.

Нобли окружили его: мелькали края дорогих плащей, сапоги телячьей кожи со шпорами. Ни кабана, ни косули, ни завалящей утки — немудрено, что злые как боуги. А нечего было Отца и Матерь гневить, охотиться у Девьего озера! Нет на землях Девы добычи для рыбников, и самого озера нет!

Поднять глаза выше Сакс не решался, мало ли, нобли разозлятся. И в сторону оврага уже не смотрел, поздно. Догнали уже.

Нобли лопотали по-своему. Сакс различал отдельные слова: браконьер, повесить, грязь, моя земля, работать. Помянули солнечного бога, Асгейра. Хотят отдать браконьера в жертву? Совсем плохо. Лучше бы подстрелили, чем на костер…

Подумал о костре — как наяву почуял запах гари, увидел заросшие березняком остовы домов, закопченные стены замка, одноглазого мельника с ожогом на пол-лица… Клятые щуки, мало вам?!

Рука дернулась к поясу — но ножа не было. Зачем послушался, отдал? Теперь совсем зазря пропадет.

Глава 2. Сакс

На ярмарке было не до дудочки. Пока приехали, пока расторговались. Лишь к концу следующего дня, когда продали половину лошадей, отец отпустил Сакса побродить и купить еды. К обжорному ряду надо было идти через всю площадь, что перед ноблевым замком. А там, под стенами — веселье! Менестрели с дудками и лютнями, мужик с медведем — кто зверя поборет, тому кружка эля и народный почет. Какой-то парень лезет на столб, сорвать подружке ленту.

— …а лучшему лучнику приз — башмаки фейри! Настоящие, фейри потерянные, нами найденные! Лучшему лучнику, на удачу!

Зазывала орал, и как только глотку не порвал? Сакс скривился от досады: он бы поучаствовал, состязания лучников — дело хорошее, только отец велел не высовываться. Сакс и не высовывался, хотя зазывала… Чего он там кричит такое?!

Сакс даже остановиться не успел, а его уже цапнула за рукав румяная молодуха с шиповниковым цветом в косе:

— Добудь башмачки, поцелую! — и с хохотом убежала.

Сплюнув дважды, чтоб отвести сглаз, Сакс протолкался к рыжему зазывале. Перед ним и в самом деле лежали ботиночки, ярко-красные, маленькие, на взрослую бабу не налезут, только что на фейри. Увидев Сакса, зазывала обрадовался, разулыбался. И уже нормальным голосом спросил:

— Нравятся башмачки-то? — Рыжий подмигнул. — Ты не боись, самые что ни есть настоящие. А всего и делов, сбить горсть яблок. Собьешь — и башмачки твои, и сам принц Артур возьмет на службу. Его высочеству ох как нужны добрые тейронцы! Чтоб, значит, на нашей земле — наши воины, во как.

Подмигивал зазывала хорошо, и монетами в кошеле у пояса звенел тоже хорошо. Да и служба у принца чем плоха-то? Это вам не Зеленый легион, из которого возвращается едва каждый десятый, пусть с деньгами и почетом, но мертвому-то оно ни к чему.

Через толпу протолкался здоровый мужик, встал пред зазывалой. Цапнул башмачок, повертел, чуть не обнюхал — пряжка блеснула на солнце, рассыпала горсть солнечных зайчиков.

— Служба эт дело! — прогудел здоровяк. — И приз годится. Где нашли, хозяин? Давненько у нас не видали фейри… За башмаки-то они в услуженье идут. А выиграю я! Буду и при деньгах, и на службе, и с везеньицем!

— Погоди башмаки-то примерять, — усмехнулся Сакс.

И, не дожидаясь ответа, пошел прямиком к кучке лучников в дальнем конце площади, у самых замковых ворот. Хоть Сакс и храбрился, и задирал нос, а спину холодило: состязания — это вам не зайцев по лесам стрелять. Вдруг промажет, позору ж не оберется.

Для начала выставили обычные мишени, деревянные, в двадцати шагах. Ребенок попадет. Потом на сорок шагов — двое промахнулись. С шестидесяти — ушли еще четверо, бормоча что-то неласковое про везучего щенка и плохой ветер. А вот с последнего захода осталось всего трое стрелков. Сакс, тот здоровый мужик и еще один, явно охотник: сухой, жилистый, на щеке четыре полосы, как рысь лапой мазнула. Пока рыжий орал, призывая люд добрый поглядеть на смельчаков, что состязаются во славу принца Бероука, — о как, подумал Сакс, уже и во славу принца! — два стражника подвешивали на бечевках яблоки.

Здоровяк все хвастался, он-де таких яблочек дюжину да одной стрелой. Охотник молчал и слушал ветер. А Сакс разглядывал его лук, отличный лук, на зависть, и думал: как получит у принца жалованье, себе купит такой лук. И матери красную шаль, с кистями.

— А теперь, кто больше яблок собьет, того его высочество на службу и возьмет! — Рыжий широко улыбнулся. — Стреляем по очереди, не торопимся!

Первым пошел здоровяк. Сбил яблоко. Толпа радостно завопила.

Вторым — Сакс. Тоже сбил. Про себя удивился еще, для чего так близко повесили?

Охотник мало того, что попал, так еще и перебил бечеву ровно посередине. Здоровяк завистливо покосился, но смолчал.

— Вот! Глядите, добрые люди! Не перевелись в Тейроне зоркие глаза да верные руки! — снова разорялся зазывала.

Добрые люди шумели, свистели, подбадривали стрелков. Молодуха с шиповником в косе протолкалась в первый ряд зевак, таращилась во все глаза. Сакс ее увидел — и забыл. Девок много, а как он в гвардию попадет, будет еще больше. Сейчас бы лук не подвел — второе слева яблоко, с красным бочком, уже звало стрелу лучше любой девки.

Сбил. И здоровяк сбил. И охотник. А ровно в тот миг, когда яблоко упало — заревели трубы. Толпа всколыхнулась и подалась к воротам замка. Там, за опускной решеткой, уже виднелись зеленые и желтые стяги, блестели пики и шлемы. Королевский выезд. Точнее — принцев, сам-то король стар и немощен, уже лет пять не покидает своего замка в Тейре. Зеленые штандарты Бероуков третий день висели на стенах вперемешку с желтыми, асгейровыми, и желто-синими, местного нобля. Вся ярмарка ждала, когда ж принц явится народу. Явился. Саксу даже не пришлось оборачиваться, с его места было отлично видно, как поднимается решетка и выезжает кавалькада, из ворот — сразу к лучниками.

Интермедия 1

День был душный и жаркий, — что нетипично для московского апреля, — вонючий, — что типично для заправки, — и скучный до одури. Клиент шел мимо, к соседям-конкурентам, начальство по случаю субботы отдыхало на природе, даже воробьи, и те облетали одинокую заправку стороной. Один Джафар, трудолюбивый таджикский дворник, мерно шваркал метлой по асфальту. Любой другой заправщик спокойно подремал бы на рабочем месте, но Миша Шпильман не мог себе этого позволить. Сидя на ящике с песком, он тщетно пытался поймать вдохновение. Все необходимое для ловли (общая тетрадь, ручка и открытая банка ледяного пива) было при нем, но муза так и не снизошла. А может, и снизошла, прокралась за спиной у страдальца, выпила все пиво и, глумливо хихикая, сбежала к другим. Удачливым, растиражированным по лоткам продажным бездарям!

Продажные бездари Мишу так расстроили, что он даже приложился к банке, забыв, что она уже пуста. Из банки пахло горько и кисло. Понятно, музы на такое не ловятся, музам подавай коньяк. Или мартини.

«Вот допишу роман, издамся и куплю тебе Чинзано. Литр!» — пообещал Миша капризной музе.

Муза то ли не поверила, то ли не захотела ждать, вдохновение не появилось, Главный Герой тупо смотрел на поднимающиеся за Дремучим Лесом башни Ужасного Черного Замка и не трогался с места.

С тоски Миша решил сменить метод приманивания музы. На чукотский. То есть что вижу, о том и пою. Даже написал в тетради целых полторы фразы, правда, голимого реализма… ну не тянул таджик на Великого Злодея! И на героя не тянул. И на целых две фразы — тоже. Ну нет ничего интересного в таджикском дворнике!

Смяв пивную банку, Миша бросил ее в сторону урны. Промазал. Снова уставился в тетрадь. Шварканье метлы затихло.

Миша обрадованно напрягся: вот только скажи свое «ай, нехорошо мусорить!»

Но таджик молча подобрал банку, сунул в урну и снова зашваркал метлой. Не понимает, дитя природы, что без конфликта нет жизни в произведении! Вот посещал бы семинары, слушал умных людей — понимал бы. Да что с него взять, дворника?!

Муза согласилась, что с дворника взять нечего, и решила сделать Мише подарок. Не очень, правда, роскошный — вполне кореллирующий с качеством пива. Но хоть что-то: на заправке остановился байк. Черный, немного потрепанный и рычащий, как заходящий на посадку дракон. С байка сползла синеволосая девица готичного вида — Миша посмотрел на нее разок, содрогнулся, назначил Любимой Женой Главного Злодея, дал ей имя Брома и поспешно перевел взгляд на, собственно, байкера. И восторженно замер. Вот он! Великий-Ужасный-Могучий Злодей! Здоровенный, сутулый и длиннорукий, как горилла, с черными немытыми патлами ниже плеч, в криво повязанной бандане с черепами — чудо!

Могучий Злодей пошевелил горбатым носом, покопался в поясной сумке, с невнятным рыком сунул девице скомканную банкноту и ткнул пальцем в сторону ларька. Готка фыркнула что-то нецензурное, но к ларьку пошла. А Злодей обернулся к Мише и уставился на него в упор. Само собой, Миша тоже уставился на Злодея: настоящий писатель никогда не упустит шанса достоверно описать образ, и неважно, что никто не узнает о скромном подвиге труженика литературной нивы…

Единственного мгновения хватило Мише, чтобы навеки запечатлеть в сердце (скорее, скорее записать в тетрадочку!) по-звериному черные, почти без белков, глаза, НКВД-шный прищур, нос с горбинкой, тяжелый подбородок в недельной щетине, хищную посадку на байке, словно на необъезженном мустанге — боже ж ты мой, какой образ! Какой напишется роман! Продажные твари с лотка будут кусать локти от зависти!!!

— Ну?! — проворчал Великий Злодей и угрожающе подался к Мише.

— Да! Сей момент! — восторженно отозвался Миша, схватился за тетрадь… и сообразил, что если он сей же момент не заправит байк, получит в глаз. Тяжелой злодейской рукой. Конечно, ради достоверности образа надо было бы испытать на практике силу удара, чтобы ни одна сволочь потом не посмела заявить, что, мол, Михаил Шпильман не знает, о чем пишет, и погибающий от рук Злодея Герой неправдоподобен, но… но… — Вам полный бак? — спросил Миша, подбегая к Злодею с заправочным пистолетом наперевес.

Злодей согласно буркнул. А в кармане у него заорал телефон. Причем заорал не что-то из Rammstein, а "Полет шмеля". Не иначе, Злодей был крайне коварен и работал под прикрытием…

Творческая мысль так бурлила и кипела, что Миша едва не пропустил самое интересное. А именно — появление на заправке еще одного персонажа. Совершенно неожиданного.

— Слушаю вас, — раздался прямо над ухом знакомый до боли голос артиста Янковского.

Миша вскинулся, чуть не вырвав истекающий бензином пистолет из бака, обернулся — и от неожиданности сел. Прямо на прислоненный к колонке пожарный щит.

Глава 3. Лиля

Свет ударил в глаза. Тонко, на грани слуха, запищал кардиомонитор.

Лиля заморгала, прищурилась — виски сдавило, к горлу подкатила тошнота. Как и в прошлый раз.

Над ней наклонилось белое пятно: куратор, сейчас отлепит датчики и поможет выйти из камеры. Еще про коктейль напомнит.

Ухватилась за поданную руку, сначала села — голова закружилась. Сколько она в этот раз пролежала? Сутки, двое?.. Неважно. Надо вставать. Перекинула ноги через бортик, сползла на пол. Одернула задравшийся халатик.

Над ухом кашлянул куратор, сразу поймал за руку, уколол палец — экспресс-анализ крови. Потом заглянул в глаза, проверил реакцию зрачков, кивнул, что-то записал в планшет.

— Голова не болит? Судорог нет?

Она отрицательно хмыкнула, в горле было сухо и больно, должно быть, лежала не меньше суток.

— Вот и хорошо, вот и ладно. Дотронься указательным пальцем до носа, умница. Теперь другим, ага…

Он снова что-то отметил в планшете и взял Лилю за запястье, считать пульс. А она, наконец, смогла толком сфокусировать зрение и прочитать надпись на бейджике: Дубовицкий Михаил Васильевич. ИЦ «Дорога домой». Потом подняла глаза на самого куратора, блеклого блондина лет сорока с незапоминающимся лицом и удивительно яркими сине-зелеными глазами, в точности того же цвета, что вделанные в изголовье камеры кристаллы — полупрозрачные, крупные, не меньше ладони. Что-то эти кристаллы такое напоминали, где-то она такие уже видела… Нет, не вспомнить, и голова кружится.

Курато все еще считал пульс, сверяясь с часами-луковицей на цепочке: их он носил в кармане темно-малинового жилета, такого же старомодного и уютного, как часы. А белый форменный халат не застегивал, а набрасывал на плечи. Все это вместе почему-то упорно наводило Лилю на мысли о Белом Кролике — хотя ничего от грызуна во внешности Михаила не было.

— Теперь, Лиля, коктейль. — Он улыбнулся, показав ровные белые зубы с крупноватыми клыками. — Сначала кислородный. Не быстрее, чем за три минуты. Потом переоденься, и белковый — десять минут. Пока пьешь, погуляй по центру, в общем зале сегодня турнир.

Ободряюще подмигнул и ушел. Лиля потянулась к столику рядом с камерой. Взяла тот стакан, что поменьше. Потянула коктейль через трубочку — мм, с кленовым сиропом. Вкусно!

Допила, поставила бокал обратно и пошла переодеваться. Халатик повесила в шкаф, натянула джинсы, потом майку, свитер — и нахмурилась. А носки где? Точно же были! В сумке носков не оказалось, в кармане джинсов — тоже. Лиля почесала затылок, подергала себя за косу, пощелкала пальцами — и вытащила скомканные носки из правого сапога. В прошлый раз, кажется, запихивала их в карман куртки. Наверное, надо все-таки привыкнуть класть их в одно место. Застегнула сапоги — опять заело молнию на правом, что ж такое-то — и взялась за второй стакан. Здоровенный, на поллитра. Тоже с трубочкой.

Отпила, поморщилась — белковый коктейль это вам не кленовый сироп! — и вышла из комнаты. Турнир в общем зале — это хорошо, посмотрим, как другие игроки спасают мир от Суши.

Большой зал находился за зимним садом, а тот — в конце узкого коридора с шестью дверями, с каждой стороны по три. Комнатки за этими дверями были небольшие и обставлены совершенно одинаково: шкаф для одежды, столик с медоборудованием и камера, похожая на горизонтальный солярий. И попадали в эти комнатки в лучшем случае полсотни человек за год, а хотелось каждому игроку. Еще бы: почти настоящий мир, любимые персонажи, несколько суток игры! Когда выходишь — внимание, расспросы, восторги…

Наверняка ее тоже станут расспрашивать, а рассказать нечего. "Неправда, есть что рассказать!" — самой себе возразила Лиля. Вспомнилась улыбка Эри, неловкий поцелуй, и на сердце потеплело, захотелось радоваться и праздновать невесть что. Вот только никого кроме нее это не касается, и вообще не надо о таком рассказывать. Никому.

Но ведь было же и другое! Ярмарка, принцева погоня... Лилю передернуло. Это интересно, да. Слушать — интересно, а вот когда за тобой так гонятся — совсем не весело. И то, что гонится принц Артур собственной персоной, дела не меняет. Да и, сказать по правде, тот принц совсем не походил на самого себя из игры. Зато капитан стражи, Марк Оквуд — очень даже походил. Даже, было дело, захотелось сказать Эри, что его брат потом, после коронации Артура, станет лордом Оквудом, но как-то показалось некстати.

Так, вся в воспоминаниях и с дурацкой счастливой улыбкой, Лиля вышла в зал. При ее появлении гам притих, добрая половина игроков оторвалась от экранов и обернулась к ней: заветная дверь открывалась редко, и по большей части выпускала сотрудников ИЦ. А от группы «лордов» и «леди» отделился смутно знакомый парень в бархатной бриганте с вышитым гербом и пошел прямиком к Лиле.

Глава 4. Сакс

Розга по Саксу, может, и плакала, только отец его не тронул. Хотя наверняка боялся, что Сакс заплутал или попался стражникам — вернулся-то домой позже отца. Но ничего не сказал, крепко обнял, похлопал по плечу, а потом так же, молча, ушел в дом.

Целых три дня они жили так, будто ничего не было. Отец ни о чем не рассказывал, сам не расспрашивал. Мама тоже, лишь иногда кидала на своих мужчин обеспокоенные взгляды, вздыхала и возвращалась к делам. Единственно, отец запретил Саксу охотиться. Сказал просто: не ходи в лес без меня. Саксу даже в голову не пришло возразить. Видать, их высочество изрядно повыбили дурь, а что не повыбили — то само ушло. В холмы, вслед за фейри.

Обо всем этом Сакс старался не думать, а чтоб думать не хотелось совсем, занялся огородом. Давно собирался выкорчевать разросшийся терн, и заменить несколько досок в сарае, и обрезать яблони, и… Он как раз закончил починку тележного колеса, как позвал отец. Вышел из дома в чистой рубахе, с ножом у пояса, собрался куда?

— Одевайся, пойдем к Дунку. У Тянучки подкова разболталась.

К кузнецу в чистой рубахе? Темнит отец.

Ополоснувшись парой ведер из колодца, Сакс натянул рубаху, сухие штаны, опоясался — раз отец с ножом, то и ему не повредит. Расчесал спутанные лохмы фейриным гребнем, заплел косу заново. Поцеловал маму в макушку, привычно уже подумав, какая она теперь маленькая, не то что в детстве.

— Идите уже, — мама улыбнулась одними губами, глаза в лучиках морщин так и остались грустными и беспокойными. — Вернетесь, будет вам пирог с яблоками.

Пироги мама готовила по-благородному, добавляла мед, полдюжины трав, сушеную вишню и толченую черемуху. Так готовила кухарка ее отца, сэра Оквуда, еще до луайонцев. Сакс точно не знал, как получилось, что молодой деревенский шериф женился на благородной, родители не рассказывали о том, как пришли рыбники — а замок деда сгорел вместе с дедом, и с большей частью деревни, той, что за ручьем. В развалины до сих пор никто не ходит, даже мальчишки не лазят. Даже луайонцы — хотя приезжал как-то нобле, осматривал деревню и прикидывал, во что обойдется отстроиться заново. Так и не собрался, верно, нашел место получше. Как нобле плюнул и уехал, жители Оквуда вздохнули с облегчением. Пусть деревня стала совсем маленькой, зато никаких рыбников под боком.

Кузнецов дом стоял на отшибе, у реки, чтоб шум и дым от кузни не мешал добрым оквудцам и не пугал скотину. Сам кузнец встретил их у калитки, отца сразу повел в дом, а Томаса с Саксом послал поправлять Тянучке подкову.

— Про повстанцев, небось, говорить будут, — шепнул Томас, глядя им вслед. — Слышь, отец с ярмарки сам не свой. Послушать бы.

— Быстренько подкову, и — того, — кивнул Сакс.

С подковой управились в миг, благо там всего лишь гвоздь вылетел. И полезли через сарай в подпол, по длинному лазу аккурат под комнату. Пришлось, правда, рубаху оставить в сарае, а то отец бы непременно спросил, где ж Сакс так извозился. Над самыми головами скрипнула доска — кто-то ходил. Кузнец, наверное, он тяжелее. Ну точно — отцов голос раздался сбоку, где стол.

— …подъехал ко мне, — горько говорил отец. — Уставился свысока, вроде он меня и знать не знает, щучье отродье. Давай ему младшего, он принцу не угодил, да тот милостив. Простит, на службу возьмет. А я решил — не дам. И так двоих старших забрали. И то, один, похоже, вовсе сгинул, а второй вон чего учинил! И отец ему не отец, и Томаса твоего мало не искалечил, и на родного брата охоту устроил. Тьфу!

— Да и моему там делать нечего, — прогудел кузнец из угла. — Верно говоришь, посмотрели мы, чего принцева-то служба с людьми делает. Я уже и с родней из Ротенбита договорился, отвезу им женку. А то и твою туда же, а, Герт? Вот как мудрый на Асгейров день приедет, подойдем под благословение, чтоб видел, что все здесь. А потом в лес…

Кузнец помолчал, вздохнул и добавил:

— А может, нам с Томасом раньше уходить надо было. Мудрые эти, боуги их задери… — покряхтел и снова замолк.

— Выкладывай, Дунк, что случилось-то?

— Да в городе. Как Бероук за Саксом погнался, ко мне подошел мудрый. Все выспрашивал, кто мы да откуда. Может, услыхал как сынок мой хвастает фейрями, а может и того… почуял чего… Томас-то мой руду и воду под землей видит, вон, говорит, под Девьим озером серебряная жила идет, прям где родники, оттого там вода такая светлая, вкусная и никогда не цветет. Да ты сам видел, чего уж там…

Отец длинно выругался, а Сакс подумал, точно же, Томас сколько раз каленое железо руками хватал, лепил как глину. И сам кузнец тоже. Даже и не думалось как-то, что это колдовство — оно ж всегда так было. Какие они колдуны-то? Кузнецы и есть. Это пастухам и всяким огородникам не положено ладить с огнем и железом, а кузнецам — положено, как же кузнец иначе ковать будет? И мудрый тот не на Томаса смотрел, а на фейри. Или все же на Томаса? Ллировы мороки!

Глава 5. Лиля

На третий раз Лиля упросила своего личного архангела Михаила сотворить чудо и вывести ее через служебный вход. Правда, сначала пришлось скушать две маковые сдобы Светочкиного приготовления и ответить ей на сотню вопросов о локации и самочувствии, высказаться о моратории на смертную казнь и падении мировых цен на макрель, а под конец клятвенно пообещать неделю гулять, кушать витамины и делать по утрам зарядку. Очень хотелось самой задать сто и один вопрос, особенно о том, как можно сделать игровых персонажей такими… такими живыми. Куда более живыми, чем девяносто девять из сотни реальных, настоящих и уж точно живых посетителей ИЦ в Битце. Но Лиля испугалась. Вдруг Михаил скажет, что это зависимость или еще какая хрень, и запретит ей играть?

Черт. До чего неподходящее слово, играть, думала Лиля, шагая к метро Новоясеневская. Играть чужими жизнями и чувствами, пусть нарисованными, но… Если бы здесь был хоть кто-то, похожий на Эри! Если бы этому кому-то пришло бы в голову хоть посмотреть на белесую мышь…

«Не сходи с ума, девочка», — голос разума подозрительно походил на Настасьино контральто.

«Нельзя сойти с того, чего нет», — рассудительно ответила ей Лиля и зажмурилась, подставляя лицо теплому апрельскому солнцу, вспоминая то, июньское, и горячие губы псевдоанглийского мальчика. Или мужчины? Семнадцать здесь и семнадцать там — две большие разницы.

Вот попроси здесь мальчика зайца поймать — поймает он, как же! Не говоря уж про ободрать и приготовить! Лиля невольно улыбнулась, вспомнив двух пойманных Саксом зайцев. Первого они сожгли, потому что, пристроив над углями тушку, невесть с чего начали целоваться и спохватились, когда заяц совсем сгорел. Зато второго не дожарили — очень уж хотелось есть, а Лиля вовремя вспомнила, что горячее сырым не бывает.

А как он держался, когда на третий день пути (приехали бы куда раньше, если бы поторопились, только не хотелось — торопиться!) из-за кустов высунулись аж три классических отца Тука и сурово поинтересовались: кто, куда и зачем? При этом двое зловеще ухмылялись, а один до того выразительно поигрывал дубинкой! Лиля впервые порадовалось, что все здесь нарисованное. Встреться ей такие экземпляры в реальности — влезла бы на ближайшую елку без разбега! На самую макушку, и плевать, что высоко! А Эри и бровью не повел. Нет, никакой он не мальчик. Настоящий мужчина, просто еще молодой.

А она — трусиха. Было страшно ночевать в лесу, хотя казалось бы, нечего бояться в игре. Было страшно идти к повстанцам, мало ли, что там за люди? Но за Саксом и в лагерь пошла. Только не поняла, почему они называют это лагерем? Обычная деревенька в лесу. От той, где жил Эри, отличается лишь тем, что домики маленькие, вкопаны в землю по самые слепые оконца, и женщин почти не видно. И скотины мало, всего пара лошадок, несколько коз на привязи и стадо гусей на опушке, под кустами ирги и боярышника.

Сакс тут же высмотрел деревенского шерифа, позвал ее: пойдем, отец уже извелся, надо успокоить! Да и тебе он рад будет. Тут стало совсем неприятно. Ну не должен, не должен нарисованный персонаж так себя вести! А если ведет — то какая же это игра? Она и сбежала. Пробормотала, что пора ей, и сбежала. Правда, не удержалась, пообещала вернуться. И вернется! Эри — он ведь такой...

«Такой, ага», — фыркнула воображаемая Настасья, обозвала ее мечтательной дурой и смылась. А Лиля достала из сумки детективчик в мягкой обложке, про страшную тайну древнего артефакта, и села в вагон. Надо было кровь из носу сегодня явиться в родную библиотеку, к ненаглядным гадюкам и пыльному Достоевскому. Детективчик был тут весьма кстати: пусть гадюки плюются ядом в ни в чем не виноватую Екатерину Лесину и ее «ширпотреб», а не в «лодыря и трутня, парткома на тебя нет». Что за дрянь такая партком, Лиля знала исключительно из Довлатова и уроков истории, но была твердо уверена: там заседают именно такие антикварные гадюки в крепдешиновых блузах.

К Молодежной детективчик кончился. Почти — последнюю страницу Лиля дочитывала на эскалаторе, чуть не сшибла старичка-одуванчика с палочкой и чуть не получила этой же палочкой по голове, вдобавок к матерной фиоритуре в три колена.

Гадюки в библиотеке встретили ее приветливыми оскалами. На «здрасьте» не ответили, — впрочем, как всегда, — лишь глянули на детективчик, театрально потеряли дар речи от возмущения и отвернулись, жаль, ненадолго. Лиля только и успела повесить куртку в шкафчик да переобуться, как за спиной зашипели хором, в хрустальную терцию:

— Явилась, краса! Иди в запасник, вчера вернули Гончарова — лохмотья одни, чинить надо.

Лиля вздохнула, проглотила "и вам здравствовать" и покорно свернула в узкий проход между стеллажами. За три года работы здесь она твердо усвоила: единственный способ выжить в «дружном» коллективе — не отвечать на шпильки и не протестовать, что бы ни велели делать.

Ее остановило шипение Инны Юрьевны, змеюки особо ценной и редкой, каплей яда убивающей половозрелого слона: