Фогельшойхе

Глава 1

Холод здесь был не гостем. Он был хозяином, полновластным и жестоким бароном этих земель. Он не приходил и не уходил; он жил в щелях рассохшихся досок барака, спал под тонкими, вытертыми до марли одеялами, прятался в пустых, урчащих животах, словно ледяной червь. Холод имел вкус — отчетливый, металлический, как та ложка, которую Майя когда-то, вечность назад, лизнула на морозе. Тогда мама испугалась, потащила её домой, поила горячим молоком с медом. Сейчас от воспоминания о меде сводило челюсти, а слюна становилась густой и горькой.

В той, другой жизни, был красный кирпичный дом с верандой, увитой диким виноградом. Был пушистый ковер, пыльный и колючий, и папа, от которого всегда пахло табаком и типографской краской — резкий, деловой запах, который Майя обожала. В этой жизни не было ни цветов, ни запахов, кроме одного — всепроникающего, сладковатого, жирного дыма. Он день и ночь валил из высокой трубы на краю лагеря, оседал на губах, пропитывал волосы, забивался в поры кожи. Это был запах, от которого нельзя было отмыться, потому что мыла не было, а вода была ледяной.

— Просыпайся, птенчик, — шепот мамы был тише, чем шорох соломы в гнилом матрасе. — Вернись ко мне.

Майя открыла глаза. Ресницы слиплись от инея — за ночь дыхание превращалось в лед. Ей было девять лет, но она чувствовала себя старухой, прожившей тысячу лет в каменном мешке. Она уже знала главное правило этого мира: открывать глаза опасно. Пока они закрыты, ты можешь быть где угодно. Ты можешь быть принцессой в высоком замке, можешь быть ласточкой, парящей над Альпами, можешь быть просто девочкой, которая сейчас спустится на кухню в фланелевой пижаме, чтобы пить какао из голубой кружки. Но стоило открыть глаза, как серый мир обрушивался на тебя всей своей бетонной тяжестью, вдавливая в нары.

Серые, грубо сколоченные доски над головой. Серые лица женщин вокруг, похожие на смятые, выброшенные бумажные маски. Серые робы с синими полосками, которые рябили в глазах, словно тюремная решетка, которую ты носишь прямо на коже.

Барак просыпался. Это не было похоже на пробуждение людей. Это напоминало пробуждение огромного, больного зверя. Сотни тел шевелились в полутьме, кашляли — сухим, лающим кашлем, который раздирал легкие. Кто-то стонал, пытаясь распрямить затекшие конечности. С третьей полки донесся тихий плач, переходящий в вой.

— Тише, Марта, тише, — шипел кто-то рядом. — Услышат.

— Я не сплю, мамочка, — прошептала Майя. Голос был скрипучим, чужим, словно горло набили опилками.

Мама Анна, нависла над ней. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели, она казалась призраком. Когда-то она была красивой — самой красивой женщиной в городе, как говорил папа. Майя помнила это по фотографии в тяжелой серебряной рамке, которая стояла на пианино «Блютнер». Теперь лицо мамы было обтянуто кожей так туго, что казалось, скулы — острые, как бритвы — вот-вот прорвут её изнутри. Волосы, когда-то густые и каштановые, были коротко острижены и скрыты под грязной косынкой. Но глаза оставались теми же — глубокими, темными озерами, в которых Майя пряталась от страха. В них всё еще жила любовь, и это было единственным чудом, в которое Майя верила.

— Сегодня холодно, — сказала мама, потирая худые, почти прозрачные руки Майи, пытаясь передать им крохи своего тепла. — Очень холодно. Нужно двигаться, Майя. Если не будешь двигаться, кровь станет как кисель. Застынет.

— А кисель вкусный. — сказала Майя. Желудок отозвался болезненным, скручивающим спазмом. Он давно превратился в маленький, твердый орех, который жил своей жизнью, болел и требовал наполнения, которого не было.

Анна грустно улыбнулась уголками потрескавшихся, бескровных губ.

— Вкусный, милая. Вишневый. Густой, горячий, сладкий. Помнишь, как бабушка варила? С ягодками.

— Помню, — призналась Майя.

Снаружи, словно выстрелы, залаяли собаки. Этот звук всегда действовал одинаково: барак, который только что был наполнен шорохами, стонами и тяжелым дыханием сотен женщин, мгновенно замер. Тишина стала плотной, осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Страх здесь был физическим веществом, он вытеснял воздух.

Затем дверь барака с грохотом распахнулась, впуская клуб морозного пара и резкий, лающий крик надзирательницы — «блоковой»:

— Aufstehen! Alle raus! Los! Los! Schneller! (Вставать! Все наружу! Быстрее!)

Началось утреннее построение. Аппельплац. Самое страшное время суток.

Майя сползла с верхних нар. Ноги коснулись ледяного земляного пола. Ботинки — грубые деревянные колодки с брезентовым верхом — были велики ей на три размера. Она наматывала на ноги тряпки вместо носков, но это мало помогало. Подошва стучала по мерзлой земле, как копыта маленькой, упрямой лошадки. Она замотала шею еще одной тряпкой, серым лоскутом шерсти, которую мама оторвала от подкладки своего пальто еще в поезде, в том бесконечном путешествии в темноте. Это был их секрет, их маленькое сокровище, за которое могли избить.

Они вышли на улицу, вливаясь в серый поток других женщин. Толкаться было нельзя, отставать — смертельно опасно. Небо было низким, давящим, цвета грязной ваты, пропитанной сукровицей. Снег здесь никогда не был белым. Он падал серым, покрытым слоем жирной сажи. Майя называла его «пепельным снегом». Она знала, откуда берется пепел — из Трубы, но старалась не думать об этом. Мама говорила, что это просто облака осыпаются, потому что устали висеть, что небо старое и с него сыплется штукатурка. Майя делала вид, что верит.

— Пятерками! Живее, вы, крысы! — кричали капо, размахивая дубинками.

Майя встала в строй рядом с мамой, прижавшись к её бедру, стараясь стать невидимой. Женщины вокруг дрожали — мелкой, непрерывной дробью, и эта дрожь передавалась по рядам, как электрический ток, объединяя их в одно огромное, трясущееся существо. Ветер был злым. Он не просто дул, он искал уязвимые места, пронизывал тонкую ткань робы насквозь, кусал кожу, забирался под ребра, выдувая остатки жизни.

Глава 2

Утро наступило не с восходом солнца, а с низким, утробным рычанием. Это был не звериный рык, а механический, тяжелый звук, от которого вибрировала промерзшая земля и дребезжали мутные стекла барака. Звук моторов, работающих на пределе. Грузовики — огромные, темные, крытые серым, заляпанным грязью брезентом — въехали в ворота лагеря, поднимая клубы угольной пыли и снега. Они ползли медленно, как сытые, ленивые жуки, оставляя за собой глубокие черные колеи, похожие на шрамы на теле земли.

Барак замер. Женщины, только что проснувшиеся, сжались в комочки на своих нарах, натягивая одеяла до самых глаз. Никто не хотел вставать. Никто не хотел дышать. В этом месте люди научились понимать язык машин лучше, чем человеческую речь. Все знали, что означают эти грузовики в такое время, когда рабочие команды еще не построились. Это была не работа. Это не был перевоз на другой объект.

Это был Transport. Слово, которое здесь боялись произносить вслух, заменяя его взглядами, полными ужаса.

— Блок восемь! Блок девять! На выход! С вещами!

Крик капо — надзирательницы, полной женщины с красным, обветренным лицом — звучал визгливо, срываясь на фальцет. В нем слышалась нервозность, почти истерика. Даже они, привыкшие бить, унижать и отбирать последнее, боялись этого дня. Селекция была лотереей, в которой никто по-настоящему не выигрывал; просто некоторые проигрывали позже других. Воздух в бараке сгустился, наполнился запахом кислого пота и животного страха, который, казалось, исходил от самих стен.

Анна вздрогнула, словно её ударили током. Она быстро, лихорадочно начала одевать Майю. Руки её дрожали так сильно, что она трижды не могла попасть пуговицей в петлю на пальто.

— Мама, куда мы? — спросила Майя. Голос её был тихим, ровным, лишенным детских интонаций. Она не плакала. Слёзы замерзли внутри еще вчера, превратившись в острые льдинки где-то в груди. Она смотрела на суету вокруг с пугающим спокойствием.

— Нас... нас переводят, — соврала Анна. Голос её срывался, она избегала смотреть дочери в глаза. — В другой лагерь. Там будет лучше. Там теплее. Там дают суп каждый день.

— В Вену? — с тихой, едва теплящейся надеждой спросила Майя, хотя в глубине души уже знала ответ. Она помнила запах дыма.

— Да, может быть, ближе к Вене. Мы поедем на поезде, а потом...

Анна не смогла продолжить, она не знала, как соврать правдоподобно. Она натянула на Майю пальтишко, которое стало предательски коротким — девочка выросла, или само пальто сжалось от ужаса. Она замотала тонкую шею дочери серым колючим шарфом, стараясь закрыть её лицо как можно больше, чтобы скрыть бледность и впалые щеки. Затем, озираясь по сторонам, словно воровка, она достала из-под матраса крошечный, черствый кусочек хлеба — их неприкосновенный запас, который она берегла три дня — и сунула Майе в карман.

— Ешь. Прямо сейчас ешь, пока никто не видит.

— А ты? — Майя попыталась разломить кусочек. — Я не голодна. Я поела, пока ты спала. Ешь, Майя. Это придаст сил. Тебе нужны силы, чтобы ехать.

Они вышли наружу. Ветер на секунду стих, словно природа затаила дыхание перед казнью, но воздух был таким плотным, морозным и насыщенным гарью, что каждый вдох обжигал горло, как глоток кислоты. Тысячи женщин, детей, стариков выстраивались на огромном аппельплаце. Это было бесконечное море серого цвета. Серые платки, серые лица, сливающиеся с серым небом. Люди стояли, шатаясь от ветра и слабости, прижимаясь друг к другу в попытке сохранить последние крохи тепла. И только черные, идеально отутюженные мундиры эсэсовцев резали глаз своей зловещей четкостью, как чернильные кляксы на грязной бумаге.

В центре площади стоял простой деревянный стол. За столом сидел врач. Он был молод, чисто выбрит, в круглых очках. Он не смотрел на лица. Для него лиц не существовало. Он смотрел на списки, лежащие перед ним, и иногда поправлял перчатку. Рядом стоял тот самый офицер с безупречной осанкой, который вчера показывал Майе чучело. Сегодня он был в отличном настроении. Он курил сигарету в длинном янтарном мундштуке, выпуская кольца дыма в ледяное небо, и тихо напевал что-то из оперы. Музыка и смерть здесь всегда ходили под руку.

Очередь двигалась быстро. Пугающе быстро. Links. Rechts. Links. Rechts. Лево. Право.

Майя знала эту игру. Весь лагерь знал. В «лево» уходили старики, те, кто кашлял, у кого были язвы на ногах, и матери с маленькими детьми. В «право» уходили те, у кого еще было мясо на костях, те, кто мог таскать камни или шить форму. Но сегодня правила этой дьявольской игры изменились. Сегодня почти всех, без разбора, отправляли налево. Грузовики ждали.

Когда подошла их очередь, Анна с силой сжала руку Майи. Она выпрямилась, пытаясь казаться выше, здоровее, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

— Она сильная, герр офицер, — быстро, захлебываясь словами, заговорила мама, глядя на эсэсовца безумными, умоляющими глазами. — Ей девять, но она очень сильная. Она умеет шить. Она работала на складе «Канада». Она перебирала вещи быстрее всех. Посмотрите, какие у неё руки... они ловкие...

Офицер даже не взглянул на протянутые ладошки Майи, покрытые цыпками, грязью и мелкими шрамами от иголок. Он скользнул равнодушным, скользящим взглядом по лицу Анны, задержался на секунду на её седых прядях, выбившихся из-под платка — седина в тридцать лет — и лениво, словно отгоняя скуку, махнул перчаткой.

— Links.

Мир рухнул. Одно слово, короткое, как щелчок затвора.

— Нет! Пожалуйста! — Анна попыталась шагнуть вправо, увлекая за собой дочь. — Вы не понимаете! Мы можем работать! Я здорова! Она здорова!

Эсэсовец, стоявший рядом, шагнул вперед и привычным, отработанным движением ударил Анну прикладом автомата в плечо. Удар был сухим и жестоким. Она упала на колени в грязный снег, но не выпустила руку Майи. Хватка матери была крепче стали.

— Мама! — вскрикнула Майя, бросаясь к ней.

Офицер с мундштуком, тот самый любитель Вагнера, подошел ближе. Хруст снега под его сапогами звучал неестественно громко. Он наклонился к Майе, и она снова почувствовала этот запах — дорогого табака, кожи и холода.

Глава 3

Смерть оказалась не чернотой. Смерть оказалась скрипом. Это был первый звук её новой вечности — сухой, натужный скрип дерева, трущегося о грубую веревку, звук, с которым кость проворачивается в старом, рассохшемся суставе.

Майя висела на чем-то твердом, проходящем сквозь всё её существо. Это «что-то» было её позвоночником, но он был прямым, негнущимся и деревянным. Он не чувствовал боли, он был осью мира, вокруг которого вращалась тьма. Времени не существовало. Может быть, прошел час. Может быть, сто лет. А может, время здесь текло вспять, заматываясь в клубок, как старая пряжа.

Сознание возвращалось не плавно, как после сладкого утреннего сна в пуховой постели, а рывками, болезненными, ослепляющими вспышками, словно кто-то чиркал спичками в сыром подвале, пытаясь осветить углы, где прятались чудовища.

Вспышка. Холод.

Но не тот, человеческий, что кусал кожу раньше, заставляя дрожать и искать тепла. Этот холод был другим. Абсолютным. Он не проникал внутрь, потому что внутри нечему было мерзнуть. Там не было крови, которую нужно греть. Холод просто касался оболочки, шуршал по ней, проверяя на прочность, просачивался сквозь дыры в ткани, играя на соломинках, как на струнах расстроенной арфы. Майя чувствовала себя пустым домом с выбитыми окнами, в котором гуляет сквозняк.

Вспышка. Запах.

Он навалился тяжелым, удушливым одеялом, заполняя всё существо. Запах гари, жирной, липкой копоти, паленой шерсти и чего-то сладковатого — страшного запаха, который Майя знала, но боялась назвать. Он был везде. Он впитался в неё. Она сама пахла гарью. И еще чем-то старым, затхлым. Пылью заброшенного чердака, где годами не ступала нога человека. Гнилой соломой. Мышиным пометом. Сухими, мертвыми травами, которые забыли, что когда-то были зелеными.

Но зрение, которое вернулось такой же вспышкой минуту назад, испугало ее больше всего. Майя поняла страшную вещь. Она хотела закрыть глаза, чтобы исчезла эта дымящаяся труба и эти смеющиеся люди внизу, которые продолжали себя вести так словно ничего страшного не произошло. Это был рефлекс: когда страшно — зажмурься, и монстры исчезнут. Но тьма не наступила. Веки не опустились. Их просто не было. Она была обречена видеть. Постоянно. Неотвратимо.

Мир был странным, искаженным. Он потерял глубину, стал плоским, как вырезанная из бумаги декорация в злом театре. Цвета исчезли, уступив место бесконечным оттенкам серого, бурого и черного. Зрение было разбито на два несообщающихся круга. Левый глаз видел мутно, словно через пелену тумана или грязное стекло — это была старая, костяная пуговица, потертая о чью-то шинель. Правый видел пугающе четко, но с радужными, бензиновыми разводами по краям — перламутр преломлял свет лагерных прожекторов, дробя его на спектры.

Лагерь лежал перед ней, угрюмый и бесконечный. Она висела невысоко — её тряпичные ноги в разномастных штанинах болтались всего в полуметре от земли. Шест был вкопан так, чтобы фигура возвышалась над толпой, словно насмешливый идол. С этого ракурса она не видела весь лагерь целиком, но видела поверх голов, видела чуть дальше, чем сгорбленные от страха люди. Она видела темные крыши бараков, уходящие вдаль, похожие на ряды могил. Снег на них был серым от сажи. Она видела колючую проволоку, тянущуюся бесконечными рядами. На шипах искрился иней, похожий на алмазную крошку. Красиво и смертельно. Она видела дальние вышки, где маячили силуэты часовых в тулупах. Была ночь. Прожекторы разрезали тьму белыми, плотными лезвиями, выхватывая из темноты то кусок стены, то сугроб, то труп, который еще не успели убрать

— Мама? — попыталась позвать Майя. Она послала сигнал туда, где должен был быть рот. Губы, язык, горло. Она помнила, как это делается. Память тела была жива. Нужно напрячь связки, набрать воздух в легкие и вытолкнуть его, придавая форму звуку. Но воздуха не было. Легких не было. Внутри неё была тишина. Сухая, шуршащая, пыльная тишина. Вместо слова «мама» раздался сухой треск. Словно кто-то наступил на сухую ветку в лесу.

Майя запаниковала. Настоящая, животная паника ребенка, который проснулся в полной темноте, в чужой комнате, и не находит выхода. Она хотела вдохнуть, закричать, заплакать. Но она не могла. Она дернулась всем телом. И тут она почувствовала Их. Швы.

Они были везде. Они были её новой нервной системой. Грубые, толстые нитки, пропитанные воском или смолой. Они стягивали её новую «кожу». Они врезались в то, что теперь было её плотью. При попытке дернуться, грубая нить натянулась где-то в районе шеи, впиваясь в материал. Ткань затрещала, сопротивляясь.

— Хр-р-р-рясть, — отозвалось тело звуком разрываемой материи.

«Я связана? — подумала Майя. Мысли были гулкими, тяжелыми, как булыжники, падающие в глубокий колодец. Они перекатывались в голове с большим трудом. — Меня связали немцы? Это пытка?»

Она попыталась посмотреть на себя. Это было трудно. Шея не поворачивалась, у неё не было суставов. Голова была насажена на кол жестко, грубо. Но от порыва ветра, Мая качнулась вперед. Поле зрения сместилось вниз.

Она увидела свою грудь. Это была не грудь девочки в тонкой, пропотевшей рубашке. Это был мешок. Бесформенный, грубый мешок, набитый чем-то комковатым. Он был сшит из разных кусков ткани, словно лоскутное одеяло сумасшедшего. Справа — кусок серой, в синюю полоску, лагерной робы. Тик был грязным, заношенным, с бурым пятном, похожим на засохшую кровь. Слева — бархат. Выцветший, бордовый, когда-то роскошный, теперь покрытый белесыми пятнами плесени и дорожками от дождя. Это был кусок чьего-то вечернего платья. Платья, в котором ходили в театр, пили шампанское, смеялись. Теперь оно стало частью монстра. Из прорехи между пуговицами (большими, латунными, тусклыми, с выбитыми на них орлами) торчало что-то желтое. Солома. Она увидела, как сухая, ломкая соломинка шевелится на ветру, словно червяк.

«Это не я, — подумала Майя. Спокойно. Отрешенно. Как будто кто-то другой думал за неё. — Это сон. Страшный сон. Я сейчас проснусь в бараке. Мама будет рядом, она согреет мне руки своим дыханием».

Глава 4

Она шла. И каждый шаг был не просто движением, а войной с земным притяжением.

ТУК.

Удар дерева о промерзшую, звонкую как чугун землю отдавался вибрацией во всем теле, доходя до самой макушки, туда, где под старой фетровой шляпой вместо мыслей шуршала сухая, пыльная солома.

СКРИП.

Новые, варварски созданные суставы выли и ужасно скрипели от напряжения. Этот треск напоминал стон падающего векового дерева — звук, слишком громкий и страшный для одного существа.

Холод больше не кусал её. Он просто был. Мороз оседал инеем на плечах, делая мешковину твердой, как жесть, но Майя не дрожала. Дрожать может только тот, в ком есть тепло, которое нужно защищать. В ней тепла не было. Она стала частью этого ледяного пейзажа, с такой же температурой, как забор или камень. Но она чувствовала вес. Гравитация, казалось, возненавидела её за то, что она посмела встать. Земля тянула её вниз, жадно и ревниво, требуя вернуться в горизонтальное состояние, в состояние мусора. Но Майя сопротивлялась. Она несла себя, как тяжелый, чужой крест.

Она отошла от стены крематория всего на десять шагов, но это путешествие показалось ей длиннее всей её короткой жизни. Она остановилась. Плечи её тяжело, ритмично вздымались. Она не дышала — легких не было. Но она имитировала дыхание. Это был самый сильный рефлекс, последняя ниточка, связывающая её с человечностью. Пока грудь поднимается и опускается, ты еще не вещь. Ты еще живая.

За её спиной, совсем рядом, гудело пламя. Оно рычало, как огромный зверь, переваривающий добычу. Стена здания мелко вибрировала, передавая дрожь земле, и через деревянные ноги эта дрожь поднималась в Майю, отдаваясь в животе тупым гулом. Ей нужно было увидеть. Попрощаться.

Превозмогая сопротивление непослушного, деревянного тела, Майя начала поворачиваться. Медленно. Переставляя палки-ноги. Шаркая по льду. Она развернулась лицом к зданию. Она задрала голову, и шляпа сползла на затылок.

Окно крематория было высоко. Узкая бойница, забранная толстой, закопченной решеткой. Оно светилось. Не теплым, уютным светом домашнего очага. Оно светилось жирным, оранжево-багровым, больным светом. Из трубы над крышей вырывались искры, смешиваясь со звездами. Но звезды были ледяными и равнодушными, а искры были горячими и злыми.

Майя смотрела своими пуговичными глазами. Она не видела сквозь стены, но она видела дым. Плотный, тяжелый, черный дым, который валил из трубы, застилая луну.

— Мама... — прошелестела она. Слово застряло в горле, набитом колючими опилками.

Внутри Майи, в той точке, где сходились грубые швы на груди, что-то оборвалось. Словно лопнула натянутая струна. Та тонкая, детская надежда, за которую она держалась, пока говорила с крысой. Надежда на чудо. На то, что "мама сейчас выйдет". Нет. Мама не выйдет. Мама сейчас становится дымом. Она становится тем серым налетом, который медленно оседает на плечи Майи, на её шляпу, на мертвую землю. Она становится воздухом, которым дышат убийцы.

Майя стояла и смотрела на черный столб дыма. И пустота внутри неё стала больше, чем весь этот лагерь.

И тогда, заполняя эту пустоту, пришел Гнев. Он родился не в голове — в голове была только сухая солома. Гнев родился в «животе», там, где был завязан тугой узел из почерневшей бечевки. Это был не детский каприз. Это была черная, тяжелая, взрослая ярость. Ярость материи, которую осквернили. Ярость дерева, которое срубили не для дома, а для виселицы. Ярость бархата, который сорвали с еще теплого женского тела. Ярость человеческой кожи на её лице, которую срезали, как кожуру с яблока.

Майя пошатнулась. Она медленно подняла правую руку. Длинную, нелепую палку с грязной белой перчаткой на конце. Она сжала кулак. Пакля внутри перчатки спрессовалась в камень. Она погрозила этим кулаком оранжевому окну. Потом — трубе. Жест был неуклюжим, кукольным, но в нем было столько угрозы, что ветер, казалось, на секунду стих.

— Я запомню, — прошептала она. Голос её звучал как треск ломающейся кости. — Я запомню каждый кирпич. Я запомню каждое лицо. Я вернусь за вами.

Швы на её лице натянулись от напряжения так сильно, что один из них, возле уха, лопнул с сухим щелчком, и кончик черной нитки повис вдоль щеки. Но она не почувствовала боли. Только решимость.

Она резко отвернулась от здания. Теперь её путь лежал во тьму. Прочь от света. К угольному складу. Туда, куда указал Грыз. Майя двинулась вперед. Теперь она шла иначе. Не жалко, не робко. Она вколачивала свои ноги-палки в снег, оставляя глубокие, странные следы — круглые дыры, словно от свай.

Она двигалась в глубокой тени бараков, сливаясь с ней. Лагерь спал. Но этот сон не был тихим. Бараки дышали, стонали и кашляли. Сквозь щелястые стены доносился бесконечный, лающий кашель сотен людей. Скрип нар. Тихие стоны. Чей-то бред на незнакомом языке. Майя знала эти звуки. Она знала их наизусть. Вчера она была одной из тех, кто кашлял. Вчера она лежала там, пытаясь согреть ледяные ноги о маму. Сегодня она была снаружи. И это было самое страшное одиночество на свете.

Она проходила мимо своего барака. Блок 9. Ей безумно захотелось подойти. Прижаться ухом к шершавым доскам. Услышать знакомое дыхание. Может быть, там, на верхних нарах, кто-то занял её место? Может быть, там лежит её кукла из носового платка?

Она сделала шаг к стене. Тень от её огромной шляпы упала на дверь. И тут дверь барака со скрипом приоткрылась. На порог вышла женщина. В одной тонкой рубашке, босая на снег. Она была похожа на скелет, обтянутый синеватой кожей. В руках она держала жестяное ведро. Женщина сделала шаг, шатаясь от слабости, и выплеснула нечистоты в сугроб. Пар поднялся в морозном воздухе. Женщина вытерла рот тыльной стороной ладони и подняла глаза.

Майя замерла. Луна, как назло, вынырнула из-за туч, залив двор мертвенно-бледным светом. Огромное, лоскутное чудовище стояло в трех метрах от женщины. Нелепое, страшное, с головой, сшитой из кожи, и глазами-пуговицами, в которых отражалась пустота.

Глава 5

Лес встретил её не враждебным отторжением, а глубоким, внимательным молчанием, словно древний страж, готовый укрыть измученного беглеца под сенью своих ветвей. Он был древним, густым и настороженным. В отличие от лагеря, где тишина была мертвой, здесь тишина была живой, наполненной миллионом невидимых глаз и ушей. Сосны стояли, как темные рыцари в колючих доспехах, смыкая кроны высоко над головой, закрывая звезды. Воздух здесь был другим — он не пах гарью и смертью. Он был наполнен запахом прелой листвы, мокрой коры, и холодной, равнодушной вечностью.

Майя ползла. Она больше не была гордым големом, который шагал по лагерю, внушая ужас. Она была подранком. Огромным, нелепым насекомым с оторванной лапой, которое волочило свое тело сквозь сугробы и бурелом.

Мазут, покрывавший её с головы до ног, начал застывать на морозе, превращая мешковину в твердый, ледяной панцирь. Каждое движение причиняло муку не телу, которого не было, а самой конструкции. Нитки натягивались, скрипели, грозя лопнуть окончательно. Левая нога — точнее, то, что от нее осталось, обрубок расщепленной древесины, торчащий из лохмотьев, — цеплялась за корни, оставляя на девственно-чистом снегу грязные, черные мазки.

— Еще немного… — шелестела Майя, вгрызаясь руками-перчатками в снег. — Только подальше от собак. Только подальше от дыма.

Она не знала, куда ползет. В этом лесу не было указателей «На Вену». Здесь были только тени, которые удлинялись и плясали, обманывая зрение. Ей казалось, что деревья перешептываются, обсуждая это странное, уродливое существо, вторгшееся в их владения.

Силы, те самые темные силы гнева, что подняли её с земли у крематория, иссякли. Гнев — хорошее топливо для рывка, но на нем нельзя ехать долго. Осталась только усталость. Тяжелая, свинцовая усталость материи, которую заставили быть живой вопреки ее природе.

Она увидела его впереди. Огромный Дуб. Он стоял на поляне, окруженный почтительным кольцом пустоты, куда не смели заходить молодые ели. Он был патриархом этого леса. Его ствол был таким широким, что трое мужчин не смогли бы обхватить его. Кора, грубая, морщинистая, покрытая наростами мха, напоминала кожу слона или лицо очень старого, мудрого человека. Его ветви, узловатые и мощные, простирались во все стороны, поддерживая небо.

Майя подползла к его корням, которые выпирали из земли, как застывшие змеи, и обессилено прислонилась спиной к шершавому стволу.

Всё. Конец.

Она вытянула перед собой ноги. Правая — длинная, прямая, но все такая же неуклюжая. И левая — жалкий, расщепленный огрызок, из которого торчала солома.

— Теперь я Калека, — прозвучало в её голове. Это слово было тяжелым и окончательным, как приговор. — Я не могу ползти так до самой Вены. Я даже до опушки не доползу.

Майя подняла голову и посмотрела в переплетение ветвей дуба. Там, наверху, ветер шумел в сухих, не опавших на зиму листьях. Этот шум был похож на колыбельную.

— Зачем ты меня спас? — спросила она у темноты, обращаясь то ли к Богу, то ли к тому странному ветру, что выдернул её душу из газовой камеры. — Чтобы я стала мусором в лесу? Чтобы меня растащили лисы?

Она посмотрела на свою сломанную ногу. Щепки, торчащие во все стороны, белели в темноте, как обнаженные кости.

— Вот если бы эта палка снова могла бы стать целой… — прошептала она.

Это было не требование. Это была мольба ребенка, у которого сломалась любимая игрушка. Только игрушкой была она сама. Она попыталась по привычке закрыть глаза, чтобы спрятаться в темноту, но вспомнила, что у пуговиц нет век. Она была обречена смотреть. Поэтому она просто замерла, глядя в пустоту, и попыталась представить, как это могло бы быть. Как здорово было бегать по траве босиком, когда у тебя две теплые, живые ноги. Как здорово было прыгать в "классики" на асфальте около дома.

И тут Дуб ответил.

Майя почувствовала толчок в спину. Не удар, а мягкую, мощную вибрацию, исходящую из самой сердцевины дерева.

Земля под ней, казалось, стала теплее. Корни, на которых она сидела, дрогнули.

Из коры дуба, прямо там, где её сломанная нога касалась ствола, потекла густая, светящаяся в лунном свете смолянистая жидкость. Она была похожа на жидкий янтарь, на мед, на кровь земли. Она текла медленно, но неотвратимо, обволакивая расщепленную древесину её «кости».

— Что ты делаешь? — испуганно подумала Майя, но отстраниться не могла. Её словно приклеило к дереву.

Дуб отдавал ей свои силы. Он делился тем, что копил столетиями — мощью земли, крепостью волокон, упрямством жизни, которая пробивает камень. Майя почувствовала, как эта сила вливается в неё. Это было странное ощущение — тяжелое, густое, темное. Это не была легкость полета. Это была тяжесть фундамента.

Она увидела, как палка, её нога, начинает меняться. Смола заполнила трещины, склеивая щепки. Из земли, прямо сквозь снег, к её ноге потянулись тонкие, белые корешки. Они оплели обрубок, вонзились в него, становясь новыми волокнами.

Дерево росло. Прямо на глазах. Её мертвая, сухая палка-основа начала утолщаться. Она покрывалась молодой, серо-зеленой корой. Она переставала быть просто сухой веткой, она становилась частью живого организма.

Майя почувствовала, как тепло — настоящее, древесное тепло — поднимается по ноге вверх, к животу, заполняя её соломенное нутро. Её основа крепла. Хрупкие ветки орешника, служившие ей руками, вдруг налились тяжестью. Они стали плотнее. Узлы на них превратились в настоящие, крепкие суставы. Тряпки, которые раньше висели на ней мешком, теперь обтягивали что-то твердое, мощное, надежное.

— Спасибо, дедушка, — прошептала Майя, и впервые голос прозвучал не как скрип, а как шум ветра в кроне — глубже, гуще.

Процесс завершился так же внезапно, как и начался. Вибрация стихла. Теперь она чувствовала себя иначе. Больше не пустая оболочка. Внутри появился стержень. Тяжелый, дубовый стержень.

Попытка пошевелить ногой удалась мгновенно. Левая стала тяжелее правой, но в ней ощущалась мощь. Упершись руками в корни, Майя, кряхтя от усилия, начала подниматься.

Глава 6

Утро наступило предательски быстро. В лесу, где время текло густым, смоляным потоком, Майя не замечала его хода. Но стоило ей выйти на опушку, как реальность ударила по глазам серым, холодным рассветом.

Небо над Польшей было цвета старой, застиранной простыни. Вдали, за полями, покрытыми инеем, поднимались дымы. Не черные, жирные столбы крематория, а обычные, серые дымки из печных труб аккуратных домиков. Там, в этом мире, люди просыпались, пили кофе, гладили накрахмаленные скатерти и желали друг другу доброго утра, делая вид, что в десяти километрах от них не сжигают других людей.

Майя стояла на кромке леса, огромная, нелепая, сшитая из лоскутов. Теперь, при свете утра, она чувствовала себя особенно уязвимой. Ночь была её плащом, а день срывал его, выставляя на показ ее неуклюжее тело.

Её новые ноги, подаренные Дубом, гудели от скрытой силы. Она чувствовала землю иначе — не как зыбкую опору, а как фундамент. Она сделала шаг, и мерзлый грунт хрустнул под тяжелой деревянной ступней.

— На юг, — прошептала она, вспоминая слова Филина. — Искать таких же потерянных.

Но идти днем по открытому полю было безумием. Любой патруль, любой фермер с вилами увидит её за километр. Ей нужно было укрытие. Место, где никто не будет её искать. Место, которое люди обходят стороной.

Впереди, на окраине небольшого городка с островерхими черепичными крышами, возвышалась гора. Это была не естественная гора. Она была слишком пестрой, слишком хаотичной, словно кто-то вывернул наизнанку огромный карман. Над ней кружили стаи ворон, оглашая воздух хриплым, сварливым карканьем.

Свалка.

Кладбище вещей. Место, куда «Великая Германия», оккупировавшая эти земли, выбрасывала то, что стало ненужным, сломанным или грязным. Майя почувствовала странное родство с этим местом. Разве она сама не была мусором в глазах тех, кто построил лагерь? Разве она не была собрана из того, что они посчитали отходами?

Она двинулась к свалке, стараясь держаться в низинах, пригибаясь к земле, насколько позволял её негнущийся позвоночник. Она была похожа на гигантского богомола, крадущегося в высокой траве.

Запах ударил в нос (или туда, где он должен был быть) задолго до того, как она подошла вплотную. Это был сложный букет: гнилая капуста, мокрая бумага, ржавое железо, горелая резина и сладковатый, тошнотворный душок разложения. Но для Майи этот запах был безопаснее, чем запах лавандового мыла и пороха, которым пахли офицеры СС.

Свалка была огромной. Это был настоящий город, построенный из отбросов. Лабиринт из куч мусора, старой мебели, остовов машин, битой посуды и грязных тряпок. Здесь были свои улицы — проходы между горами хлама, свои площади и свои тупики. Майя вошла в этот лабиринт, чувствуя себя странно спокойно. Здесь, среди сломанных стульев и дырявых кастрюль, она не казалась уродом. Здесь всё было сломано. Всё было бывшим.

Она пробиралась вглубь, перешагивая через ржавые пружинные матрасы и горы битого кирпича. Ей нужно было найти место, чтобы переждать день. Какую-нибудь нору.

Вдруг она услышала звуки. Это не был хаотичный шум ветра. Это были звуки деятельности.

Майя замерла за кузовом сгоревшего грузовика, превратившись в кучу ветоши. Она осторожно выглянула.

То, что она увидела, заставило её теплящуюся в мокрой соломе душу похолодеть.

Внизу, в ложбине между двумя горами строительного мусора, кипела жизнь. Коты. Десятки котов. Но они не дрались за рыбью голову и не грелись на солнце. Они... работали.

Майя видела, как группа крупных, мускулистых котов с ободранными ушами патрулировала периметр. Они шли след в след, синхронно, как солдаты. Чуть дальше, у большой лужи с радужной пленкой бензина, несколько кошек помладше выстраивали в ряд пойманных мышей. Не ели их сразу, а именно выстраивали. Сортировали. Крупных — налево, мелких — направо.

— Это неправильно, — пронеслась мысль в голове Майи. — Звери так не делают. Звери просто живут.

Но эти звери были другие, не похожие на тех, что она видела в той прошлой жизни, где она еще была живым ребенком.

В центре свалки, на относительно ровной площадке, расчищенной от крупного мусора, собиралась толпа. Коты стекались туда со всех сторон: тощие помойные бродяги, гладкие домашние любимцы, сбежавшие погулять, огромные рыжие бойцы. Они садились плотным полукругом, замерев, словно статуэтки. Их хвосты нервно подергивались, но никто не смел издать ни звука. Дисциплина была железной.

В центре, на перевернутом деревянном ящике из-под снарядов, на котором еще сохранилась черная маркировка Вермахта, сидел Кот.

Он был маленьким. Самым маленьким из всех присутствующих. Короткошерстный, грязно-белого окраса, с какими-то нелепыми, короткими лапками. Он выглядел бы болезненным и жалким, если бы не его глаза. Они горели фанатичным, ледяным голубым огнем.

Но самое страшное было на его морде. Прямо под носом, на верхней губе, природа (или злая шутка генетики, или сама судьба, решившая посмеяться над миром) нарисовала черное пятнышко. Четкий, квадратный прямоугольник шерсти. Усики над ним топорщились жестко и агрессивно.

Майя вздрогнула так сильно, что грузовик скрипнул. Она видела этот образ. Он висел на стенах в кабинете коменданта лагеря. Он смотрел с плакатов. Портрет человека, который придумал смерть, который решил, кому жить, а кому гореть. И теперь этот портрет, уменьшенный, искаженный и от этого еще более жуткий, ожил в теле помойного кота.

Перед ящиком лежало тело. Старый, облезлый кот с одним ухом. Он был еще жив, но едва дышал. Вокруг него стояли трое "охранников" — крупных, черных как смоль котов с желтыми глазами.

Маленький Кот-оратор встал на задние лапы. Он вытянул переднюю лапу вперед в резком, рубленом жесте.

— Братья! — прошипел он. Его голос был высоким, срывающимся на визг, но в нем была гипнотическая сила, от которой шерсть вставала дыбом. — Долго ли мы будем терпеть слабость в наших рядах? Долго ли мы будем позволять дефектам портить нашу кровь?