Фотовспышка

Часть 1. Память. Пролог. Лестница и фотография

Он лежал на широких ступеньках главной лестницы в холле особняка практически фигурно. Смотря на него сверху, она думала, что ракурс для фотографии был бы самый подходящий: живые, естественные позы были обязательным пунктом ее видения. Скульптурно твердое тело мужчины и при жизни было похоже на искусство, оно было прекрасно, оно было музой, и теперь это хладеющее с каждой минутой тело больше никогда не изменится. Руки полурасслабленно обнимали воздух, касающийся раскрытых ладоней: мужчина не тянулся вверх, пытаясь ухватиться за что-то при падении. Чуть выдающаяся вперед грудь со сломанными ребрами сокращалась от движений кровеносных сосудов, задетых острыми костями. Он словно пытался дышать, безуспешно надеясь подняться со ступенек, подняться наверх и дойти до своей цели.

Жеми не знала, какой была его цель и как он в итоге оказался внизу: она вышла из своей спальни только после того, как услышала крик горничной. Миколай до сих пор отсутствовал так долго, что ей было сложно вспомнить, видела ли она его хоть раз за последнюю неделю. По средам она обычно и сама уезжала куда-нибудь на «природу», чтобы половить удачные кадры: тайных изменников, интересные находки детей и собак (что бы ни говорила статистика, а им удается найти старых мертвецов, закопанных в неположенных местах, гораздо чаще других). При самом неудачном раскладе она могла сделать по крайней мере пару кадров мелких нарушений закона вроде открытого распития спиртного или карманников за работой. Было бы здорово делать это чаще, но однажды оказаться вот так, лежащей где-нибудь на лестнице или дне пруда в городском парке, Жеми бы не хотела.

Миколай уехал из дома в четыре часа утра в понедельник: она тогда обрабатывала снимки и слышала, как лаяли собаки на отъезжающий Хеннеси. Вторник Жеми провела за работой, а в четверг слегла со страшной мигренью, которая одолевала ее стабильно раз в месяц. В субботу родители принимали гостей, поэтому в пятницу ей спешно пришлось помогать матери с подготовкой банкета. Нанять малый оркестр из местной филармонии ей так и не удалось: они сослались на занятость, весьма вежливо порекомендовав церковного органиста и хор. Жеми шутку оценила, а вот ее мать не очень: едва не пообещав вырвать язык дирижера, вынужденного говорить с разъяренной хозяйкой дома, которую не удовлетворил отрицательный ответ, она сломала новый телефон Жеми. Поэтому все воскресенье она гуляла по городу, жалуясь в сообщениях друзьям на участившие истерики матери.

Скучать по Миколаю ей не приходилось: каждый вечер он отправлял сестре дежурные пожелания спокойной ночи. Скоро приехать не обещал, но Жеми знала, что его отъезды были достаточно редкими, а потому особенно важными. Все, что ей нужно было от брата, – чтобы он не забыл про их фотосъемку, запланированную на его День рождения. Жеми на пару с матерью уговаривала его: маме нужна была модель для рисования, а Жеми – для фото-портфолио в академию. Собственно, именно из-за того, что маме никак не удавалось нарисовать удачную картину, эмоции все чаще брали верх над ней.

Облокотившись на перила, Жеми смотрела вниз за Миколая и с усталостью думала, как теперь ей справиться с матерью, с неистовым желанием сфотографировать мертвого брата, раз фотосессия сорвалась так внезапно (ее профессору совершенно необязательно знать, при каких условиях были сделаны фото). Пока внизу не начали суетиться люди, она спешно забрала камеру из спальни и сделала снимок. Вспышка осветила темнеющий первый этаж. Жеми побегала из угла до угла, снимая с разных ракурсов и с разной высоты. Последнее фото ей удалось сделать, почти свесившись вниз, когда мать вышла из мастерской справа от лестницы и закричала. Естественно, испуганного возгласа горничной она не слышала, занятая уничтожением своих неудавшихся творений.

Жеми, вцепившись ногами в столбики перил, поспешила слезть на пол, унесла камеру в комнату и стремительно спустилась. Миколай был мертв. А для Жеми настало время предаться горю. В голове зашумело, губы задрожали от несдерживаемых слез.

Входные двери распахнулись.

Глава 1. Воспоминания о счастливых днях

Отец появлялся дома гораздо реже, чем Миколай. Но они занимались разным бизнесом, поэтому Жеми не удивлялась их отличающемуся друг от друга расписанию. Однажды только ехидно отметила за обедом, когда брат сообщил об очередной важной поездке, что его отъезды поразительно часто (всегда) совпадают с датой приезда отца. Он в ответ наступил ей на ногу, невозмутимо сославшись на «удручающее стечение обстоятельств». К слову, в последний раз он встречался с отцом на Рождество, которое прошло в кругу семьи в составе семидесяти человек.

– Надо вписать в список еще и Наталью, она должна приехать из Петербурга, –постукивая ручкой по столу, задумчиво проговорила мама.

– Это та Наталья, которая моя двоюродная тетка, или та, которая была первой женой деда отца? – пыталась сыронизировать Жеми, что успешно было проигнорировано.

- Та, что живет в России в тремя детьми. Ее совсем недавно вписали в семейный реестр, – мама нахмурилась, – кажется, ей в наследство оставили домик на Мартинике, ранее принадлежавший прадеду Оскару. Ох, сколько же у него было внебрачных детей?

В итоге вместе стандартного списка на пятнадцать-двадцать человек, мама вписала туда всех, кто имел хоть какое-то отношение к их семейному древу. Половина из них даже не догадывалась о существовании друг друга, а другая половина надеялась на беспечность большинства родственников в отношении главного наследства отца Жеми и Миколая: в обеспеченных семьях, как полагается, особо дальние претенденты на трон были самыми алчными до богатства. Муж Жеми, как ни странно, в их число не входил: зная об отказе Миколая занять место отца после его отставки и симпатии тестя, Корте был уверен, что корона достанется ему. К счастью, в то Рождество об этом не знали другие родственников, иначе, кто знает, чем бы закончился семейный праздник.

Так что из-за большого наплыва родных, пытающихся подмазаться к отцу, у него не было времени на сына, поэтому разговор не состоялся. А когда все разъехались, ему срочно пришлось покинуть город. Миколай спокойно выдохнул, когда машина отца выехала за территорию особняка, смиряя недовольным взглядом в голос смеющуюся Жеми.

– Ты так боишься его после того раза, братишка? – сквозь хохот выговорила она.

Миколай неосознанно размял плечо.

– Не в тебя стрелял собственный отец после того, как ты отказалась от наследства.

– Он же случайно попал в тебя на охоте, а ты теперь на цыпочках бегаешь, когда отец оказывается дома с тобой в одно время.

– Отец стрелял в меня, условия мало что меняют. Когда он возвращается?

Жеми утерла слезы, выступившие на глазах от смеха, и прикинула в уме:

– Дней через десять, думаю, может, больше.

– А ты? Сегодня уезжаешь? Корте забирает тебя домой?

Девушка взяла Миколая под руку и потянула вверх по лестнице.

– Мы поедем завтра, через неделю каникулы в академии закончатся, я вернусь в Париж. Корте собирается присоединиться к отцу в его следующей поездке. Я ему говорю: поезжай сегодня, он – ни в какую. Если бы поехал – я могла бы остаться дома на подольше, – театрально шмыгнув носом, пожаловалась Жеми.

– Успеешь еще соскучиться по нему, когда учеба начнется, – встретив скептический взгляд сестры, Миколай рассмеялся. – Или нет. В любом случае, там тише, чем дома.

В доказательство его слов из мастерской матери послышался грохот и ругань на ломаном французском: отец называл это нижегородским акцентом, хотя чем он руководствовался в таком сравнении, никто не понимал: в России бывал только он.

– Зато дома тихо настолько, что я в своей спальне могу услышать, о чем сплетничает прислуга. Тоска, – протянула Жеми. – Поехали со мной? Пессак – отличный город, возьмешь с собой ноутбук – и никаких проблем, сможешь поработать там. И мне будет хоть с кем поговорить.

– У вас в доме такая ужасная звукоизоляция, что по ночам, когда ты будешь болтать с Корте, я не смогу спать.

– Хочешь, познакомлю тебя с местными свободными владелицами виноделен? Будешь занят ими в одинокие ночи?

– Обойдусь, – кисло скривился Миколай, когда они дошли до его спальни. Перед тем, как войти, он обернулся на резко притихшую Жеми. – У вас с Корте точно все в порядке?

– Я всего лишь жена Эндрю Уайета. Просто надеюсь, что с Хельгой[1] не будет проблем, так что да, все нормально.

Двери в спальни закрылись одновременно.

╔═╗╔═╗╔═╗

Фотографирование для Жеми было главным способом отвести душу, особенно, когда она по средам ездила в Бордо и снимала встречи Корте с его Хельгой. Корте с присущим ему постоянством водил ее в одни и те же рестораны, парки и отели, что и других своих любовниц. Жеми не знала наверняка, сколько их было до обнаруженной ею Хельги, и жалела, что не могла запечатлеть их всех. Кроме постоянства Корте в выборе мест – он подбирал себе девушек удивительно одинаковых и похожих на Жеми как две капли воды. Для нее это оказалось очень нелогичным: зачем покупать копии картин, если есть возможность владеть оригиналом? Миколай именно так и делал, на этом держался весь его антикварный бизнес: подделки его не интересовали. Зато очень интересовали отца. Наверное, на этой почве у них и пошли разногласия. Корте отца поддерживал больше, и, похоже, не заставляя себя и не лицемеря: своим убеждениям он был предан не меньше старшего сына Мишеля Д’Авор. Подделкам, фальшивкам, копиям в жизни мужа Жеми отводилось больше места, чем собственной жене.

Глава 2. Местилище

Медленно уходила весна, а Жеми был практически двадцать один год, когда она стала вдовой. Не вполне радостное известие для девушки, которая только начинала жить, и очень огорчившее ее отца, имевшего вполне конкретные планы на выгодное использование ее мужа. Мишель Д’Авор не входил в официальный список самых богатых людей Франции, хотя вполне мог оказаться где-то в десятке, если бы не скрывал свои доходы и способы заработка тщательнейшим образом.

Вообще Жеми, смотря иногда на свою семью со стороны, думала, что они застряли где-то между девятнадцатым и двадцать пятым веком. Присущие ее матери чопорность и снобизм успешно гармонировали с прогрессивным отношением к общественной мысли. Она могла улыбаться, скрывая белые зубы за веером на тематическом банкете, а могла ругаться на нижегородском французском (что бы это ни значило, – думала Жеми), когда вдохновение покидало ее в самый неподходящий момент – на самом деле, каждый раз был неподходящий.

Отец ходит на охоту с русскими гончими в совершенно непонятном костюме, утверждая, что этому ремеслу его научили именно в России. А в следующую секунду промахивается из охотничьего ружья, простреливая плечо старшему сыну. Все в их огромной семье знали, что Мишель всегда бьет в цель – именно это помогло ему построить бизнес так, чтобы остальные семьдесят плюс родственников грызлись друг с другом, пока он с гончими притаится где-нибудь в кустах. Жеми однозначно уважала отца за одно простое качество: он никогда никого не недооценивал и всегда знал, что есть люди, способные его перехитрить. Поэтому строил бизнес вместе с ними.

Их дом в Буживале буквально вмещал в себя слишком много от мира, Жеми была уверена, что в какой-то момент он должен был лопнуть. Это был трудный путь, и когда это наконец случилось, ей не было тяжело. Возможно, потому что ничего пока не менялось.

- Ты разослала приглашения? – тихо, не прерывая священника, спросила Жеми мать.

- Да. Не мешай, – «играть безутешную вдову» хотелось дополнить ей, когда хор запел и священник попросил присутствующих встать.

О да, Жеми разослала приглашения. Одно из них она передала лично последней Хельги Корте. Их встреча в день смерти ее мужа была похожа на сцену их древней оперы-буффа: комичной и тривиальной.

Жеми быстрым ровным шагом дошла до аллеи у фонтана, где, трясясь от страха, на коленях сидела любовница Корте и бессознательно гладила его по волосам. На ее белом костюме в районе живота расплывалось пятно от вытекающей из затылка мужчины крови. Жеми внутренне подобралась, моргнула три раза, прежде чем кинуться в слезах к опешившей девушке.

– Корте, любимый! – дрожащими руками она набирала номер полиции, плакала, обвиняла неизвестного в смерти мужа, застреленного посреди дня.

Вокруг собрались люди, много людей, особенно любопытных, снимающих на камеру, как две молодые женщины делят на двоих тело одного мертвого мужчины. В реальности Жеми делилась просьбой передать остальным Хельгам – «если ты знаешь кого-нибудь», – прийти и попрощаться с ее мужем.

Неудачливая любовница во все глаза смотрела на законную жену Корте, не желая признавать очевидного: они были очень похожи. Жеми была вместилищем всего, что мог желать Корте когда-нибудь в своей жизни. Но зачем-то ему была нужна она, копия, которую он одаривал лаской такой холодной, будто девушка могла полюбить его за неискренние чувства. В таком случае, она была скорее местилищем, вероятно, не бесцельным, а планомерно улучшаемым предметом, человеком – чем-то, что использовали для конкретной цели.

– Как тебя зовут-то, Хельга?

– Что? – девушка не сразу поняла, что обращаются к ней. Выдернувшая ее из мыслей жена Корте смотрела сквозь слезы совершенно непонятным взглядом. – Я Оззи.

– Все ясно, Оззи, – она не понимала, как давно Жеми знала об изменах мужа, и как она сейчас относилась к ней, но в какой-то момент она отняла ее руки от Корте и вложила визитку. – Позвони мне через неделю, я скажу время и место похорон, передашь остальным Хельгам… или Оззи. Не важно.

Любовница не была уверена, испытывает ли внезапно овдовевшая девушка немногим младше нее самой хоть что-то, но она явно видела: Жеми не ненавидела ее, не презирала, не желала ей смерти. Она только мягко переложила голову мужчины себе на колени, закрыла его глаза, задерживая на веках пальцы чуть дольше положенного: боясь отпускать Корте навсегда или борясь с соблазном еще и выдавить яблоки из глазниц.

Вдалеке зазвучала полицейская сирена. Оззи знала, что ее будут допрашивать, но понятия не имела, что сказать. За деревьями стоял человек, который был знаком им всем: Жеми, Оззи, Корте. Но стрелял ли он в последнего? и должна ли она сообщить о своих подозрениях? Оззи наконец поняла, что была лишь объектом мести Корте жене. Именно это она и сказала следователю. Пускай обстоятельствами смерти занимается Жеми.

╔═╗╔═╗╔═╗

Корте Д’Авор был неглупым мужчиной. Возможно, не настолько, чтобы завести интрижку только после наследования состояния семьи, просчитав, чем ему может грозить разбитое сердце любимой дочери Мишеля. Однако это была одна из многих причин, почему он никогда не назвал себя умным.

После возвращения с Рождественского семейного сборища, когда Жеми спешно сбежала в свою комнату в мансарде дома, Корте занялся работой. Его кабинет был узким, достаточно длинным, чтобы вместить с десяток стопок разных бумаг: особенностью работы с Мишелем Д’Авор было обязательное условие – использовать реальный носитель информации.

Глава 3. Вторые похороны

Оликка была совершенно здоровой женщиной. Она родила двух таких же полных сил и здоровья детей-погодок, а ее гены были настолько сильны, что внешне она с детьми выглядела как разновозрастные и гендерно-противоположные версии одного человека. Чем старше становились Миколай и Жеми, тем больше черты обоих были схожи с ее: арктически белые волосы, узкая челюсть, выдающиеся скулы, изящные тонкие линии тела. Мишель с годами старел и все больше негодовал о генетике, несправедливо выбравшей ДНК Оликки и ее северную красоту. Дети пренебрегали всем, что им доставалось от отца: деньгами, властью, правилами, любовью.

– Они не отказываются от того, что мы им даем, Мишель, – Оликка сидела на балконе с мини-вентилятором, едва спасающим ее от июльского зноя. Маленькие Жеми и Миколай бегали под окнами, стреляя друг в друга из водяных пистолетов.

– Жеми всего девять, Миколаю – десять, в таком возрасте будешь интересоваться только тем, что происходит под самым носом.

– Знаешь, что мне вчера принесла наша дочь? – устало потерев глаза, спросил Мишель. Он сел на соседнее кресло и вытащил из кармана смятый полароидный снимок. На обратной стороне ровными буквами было выведено вторые похороны. рыбка Анастейша.

– Разве у нас были рыбки? – изнемогая от лучей палящего солнца, женщина недовольно простонала. – Может, пока завести что-нибудь, что сможет переключить погоду наконец-то? Вторую неделю без изменений.

– Пойдем в дом, пускай балуются дальше.

На столике перед плетеными дачными креслами стоял запотевший стакан. Прозрачные капли стекали по стенкам, отсчитывая секунды до столкновения кубиков таящего льда. Мишель знал, что при всем своем здоровье его жена страдала провалами в памяти. Недостаточно частыми, чтобы это стало поводом для беспокойства.

Отец давал своим детям самое главное, чем они никогда не пренебрегали, потому что не получали этого напрямую, – защиту. Поэтому все снимки Жеми он прятал подальше, а места захоронений переносил куда-нибудь в другое место: дети вряд ли запоминали, а если бы Оликка нашла хоть одно, то ее хватил бы удар. Ему даже пришлось сделать в ее мастерской небольшую перестановку, чтобы она не обнаружила пропажу своей новой картины: русалка Наташа, героиня русской драмы Пушкина. Сама женщина нередко уничтожала неудавшиеся свои работы, считая, что они мешают ей своей негативной энергией создавать шедевры. Уничтожение картин, которые попадали под категорию «гениально», маленькими ручками Жеми (с помощью Миколая, или без) могло навредить тонкой натуре Оликки. Ее здоровья бы не хватило на действительно сильные потери.

╔═╗╔═╗╔═╗

Мать Жеми зачахла в ту же секунду, когда в дом вернулся отец.

Сама девушка не хотела шутить по этому поводу, но в голове все равно проносились мысли, что Миколай таки успел прикинуть особняк до того, как отец зашел на порог. Успел… вот только она сама не успела.

Жеми сидела рядом с матерью, обняв ее за плечи. Оликка уткнулась в колени и нервно покачивалась, проговаривая что-то на своем родном языке. По дрожанию ее обычно твердого голоса Жеми поняла, что мама плачет сухими слезами, тихо и монотонно что-то бормоча и бесконечно повторяя имя Миколая. Жеми боялась посмотреть на брата, повернуться или просто кинуть взгляд. Осознание его смерти наступило далеко не сразу, а если быть точной, вообще не наступило, даже спустя три часа.

– Когда застрелили Корте, я уже была готова к его смерти, когда бы она ни пришла, – смотря строго перед собой, Жеми вполголоса продолжила исповедь. – Но я так и не осознала этого даже спустя несколько месяцев после похорон. А когда я в последний раз поцеловала его, лежащего в гробу, мне казалось, что это какая-то фикция, игра, которая закончится быстрее, чем началась. Но уже октябрь, скоро полгода с его смерти, а нам теперь нужно нести траур по брату. Мама, – она отняла ее лицо от коленей, мягко обхватила ладонями лицо и прямо спросила, – ты никогда не рисовала нашу смерть?

Глаза Оликки расширились настолько, что были готовы вылететь из глазниц. На смену мертвенной бледности пришла краснота. Кожа у обеих была чуть смуглая, и любые изменения от страха до возбуждения цветными пятнами выступали на лице. Жеми думала, что мама может этого и не помнить, ведь от большинства картин, на которых она изобразила смерть, Миколай избавился еще в самом начале своей карьеры. Но Жеми хотелось знать, почему Оликка рисовала такие сюжеты, и, если она помнила их до сих пор, в каком порядке в воображении матери их семья умерла?

Мишель подошел так внезапно, что Жеми чуть не вскрикнула от ужаса, за стуком колотившегося сердца ей показалось, что Миколай позади нее что-то прохрипел. Разумеется, ей просто показалось. В этом не было никакого смысла.

Сегодня она собиралась всю ночь провести в их с братом месте. Они не пускали туда никого и никогда, за исключением одного случая.

╔═╗╔═╗╔═╗

Родители вошли в дом, чтобы скрыться от жаркого солнца.

Жеми и Миколай в ту же секунду побросали свои водяные пистолеты и убежали в глубину сада. Когда-то давно почти на самой верхушке дерева они обнаружили небольшой летний домик. Они хранили в нем свои самые-самые большие секреты, которые никто и никогда не должен был найти. С ним были связаны их самые большие тайны: здесь они хранили самые любимые мамины картины, вырезанные из рамок, здесь жила семья птиц, которую они кормили каждый день, здесь они вместе впервые напились уже через несколько лет после вторых похорон, отмечая собранную коллекцию из двенадцати полотен.

Глава 4. “Дэжёнэ” на завтрак

Когда сегодняшним утром Миколай открыл глаза, над ним нависала Жеми, с любопытством водя по его лицу крохотным пальчиком. Она сразу заметила, что он проснулся, но не дала издать ни звука: когда ее брат приоткрыл рот, она немедленно стукнула его по губам. Неаккуратно отросшие погрызенные ногти царапали кожу губ и щек неприятно и щекотно. Жеми иногда выкидывала что-то из ряда вон; знал кто еще, какова вероятность существование границ ее шалостей. Девочка-то знала свои границы, сама установила и очень честно пообещала себе их не нарушать. Так честно, что соблюдала уже восемь лет.

Белые, чуть отросшие волосы Миколая рассыпались по коричневой подушке, приятно контрастируя на фоне молочно-белой спинки кровати. В лучах рассветного солнца блики от самодельной игрушки-дискотеки из поломанных CD неспешно перебегали от пола к стене, на секунду задевая тонкий нос и веки с прикрытыми глазами.

– Так нечестно, – пробурчала Жеми. – Мне тринадцать через полгода. Мама сказала, что моя теперь уже сломанная камера была преждевременным подарком. Сейчас я даже на полароид тебя сфотографировать не могу: пленки осталось мало, а карманные за эту неделю я потратила еще вчера на корм для птенцов.

– Они уже… - начал мальчик, но его снова заткнули сердитым взглядом.

– Вылупились, да. Ты молчи, я запомнить пытаюсь.

Брови удивленно поползли вверх, и Жеми снова нахмурилась. На хорошеньком детском лице эмоции выражались очень живо: с тех пор, как она научилась копировать большинство эмоций, все тетки пророчили ей карьеру актрисы в будущем. Но, похоже, главная ее позиция оказалась определена за камерой, а не перед ней.

Миколай высвободил левую руку из-под одеяла и сжал исследующую его лицо кисть, сжимая в кулак. Сестра недовольно цокнула и отсела подальше на кровати.

– Вечно тебе все не нравится, как мама прям, – фыркнул отвоевавший право говорить мальчик, – что тебе надо?

– Кафи мне рассказала, – она обиженно сложила губы уточкой, отводя глаза от пытливого взгляда брата, – ты ее приводил в наш домик?

– Она сама пошла за мной. Все ныла: боюсь высоты, боюсь высоты. А как вспомнила, что ты меня там поцеловала, весь страх как испарился.

– Вот и Корте тоже. Заявил вчера, что больше не оставит нас с тобой там одних. Они что, – в притворном ужасе прикрыла она ладошками рот, – совсем идиоты?

Резко сменившееся на снисходительное выражение девчоночьего лица рассмешило Миколая. Удушающее чувство любви и умиления захватило его, и, поддавшись порыву, он сжал сестру в объятьях.

– Жеми, я тебя люблю.

– За что? Что сводницей поработала? Я тебе давно говорила, что Кафи в тебя влюблена, а ты: да не, да отстань.

Миколай потрепал ее по волосам:

– Пойдем завтракать?

– Сегодня дома никого, поехали в Дэженэ?

– Хочешь Дэженэ на завтрак?

– Блинчики, – Жеми показала ему язык, спрыгивая с кровати прямо в свои теплые мягкие тапочки. – А после заглянем в парк, я пофотографирую.

– Так у тебя же пленка заканчивается? – донесся из ванной прерываемый водой из крана голос Миколая.

– А ты не купишь?

– А завтракать на что?

– На чеки, как всегда. Или давай позовем с нами Кафи и Корте – они старше, займем у них денег.

– Нет, – брат всегда отказывал твердо. А Жеми всегда знала, что он имел в виду, – Дэженэ было местом, куда они ходили только вдвоем. Как и их летний домик, который осквернили два новоявленных защитника морали.

Вспоминая детство, Жеми всегда это забавляло: насколько обертона и подтексты стали чудиться всем и везде, раз влюбленные в детей Д'Авор соседские подростки разглядели неприличное в обычных отношениях Миколая и Жеми. Наверное, в них тогда сыграла ревность. В Корте так уж точно: до свадьбы он ревновал свою девушку к каждому столбу, включая брата, любимую камеру и даже профессора по истории, который однажды оставил ее на дополнительные занятия. Ревностью он отвечал на любые знаки внимания с ее стороны. Будто считал, что она никогда не полюбит его правильно: как, ему казалось, она любит своего брата.

– Братишка, а Кафи тебе призналась в любви?

Послышался звук удара и сдавленные ругательства. Каждый раз, стоило Жеми упомянуть соседку, он пугался так, будто она уже стояла за его спиной.

– Нет, но и я тоже ей ничего не сказал.

– Дурак ты, Миколай. Она потому и ревнует, что ты ей ничего не пообещал, – она скрестила руки на груди и облокотилась на стену возле ванной комнаты. – Корте все время хочет, чтобы я влюбилась в него как полагается. Хотя наши понятия правильности вообще не совпадают. Такая разная аналитика, – последние слова были из арсенала отца.

– Что, он не считает логичным завтракать в Дэженэ?

– Именно.

– Вот почему я не хочу приглашать туда Кафи. Ты готова?

Жеми встрепенулась, когда до нее дошел смысл: в душе сегодня она еще не была, а Миколай был уже почти готов.

– Через десять минут буду внизу, дождись меня!

Напоследок она широко раскрыла дверь в ванную, издевательски улыбаясь и подмигивая зажмуренными глазами. Она опять опоздает на бесплатную порцию карамели, если не встанет хотя бы восьмой в очереди.

Глава 5. Випассана

У прадеда Оскара было 13 жен. Число считается несчастливым, но он прожил почти сто двенадцать лет. Оликка полусерьезно-полушутя говорила, что несчастье крылось как раз в долгой жизни: ему пришлось похоронить пятерых детей и даже двух внуков, умерших от Сибирской язвы. Жеми не видела ни одной его жены, зато была знакома с любовницей – самой ценной, родившей ему троих детей. Она просила всех родственников называть ее тетушкой Марго, неприятно щипала детей за щеки, но дарила самые ценные подарки: первую камеру Жеми получила именно от нее, хотя тогда еще никому не говорила о своем желании заниматься фотографией. Первым снимком стало довольное лицо Марго, с наслаждением отпивающей из своего бокала. В тот же вечер ее поразил сердечный приступ: врач долго убеждал разбушевавшегося прадеда Оскара, что все дело в вине, и ей давно уже прописывали отказ от алкоголя. Прадеда ее смерть поразила больше смерти первой жены, любимого сын и внучат: он сложил свои обязанности по бизнесу на наследника, отца Жеми, и уехал в Россию. Через полгода семье объявили о его смерти: поэтично продекламировав стихотворение Есенина, любимого писателя Марго, он уснул и не проснулся. Почему он так и не женился на ней, никто не знал: дела сердечные в семье Д’Авор никогда не выходило за рамки отношений двоих. В память об ушедшем прадеде Оскаре устроили большой банкет, где насмерть подрались еще двое родственников, не поделивших наследство.

Жеми всю жизнь удивлялась, как матери удавалось помнить каждого человека в семейном древе Д’Авор, несмотря на то, что она сама до свадьбы принадлежала другой семье, другой стране, другой национальности. Родственников со стороны Оликки было всего трое: дядя, его жена и сын. Миколай вел с дядей Иноем свой бизнес, они обменивались подарками и идеями развития, но сама мама с ним не общалась. Почему-то ее мир ограничивался только той семьей, чью фамилию она носила.

Несмотря на то, что мужчины Д’Авор были плодовитые, в семейный реестр вносились не все дети, а только те, кто был вписан в завещание. Причем после внесения в реестр уменьшить долю завещанного было нельзя, но и отказаться от соблюдения правил семьи было невозможно. Хотя Миколаю удалось: он, в конце концов, отказался от наследства, от семейного бизнеса, стал вести дела самостоятельно, даже сменил фамилию, чтобы при случае отцу нечем было его упрекнуть. Именно в этот момент и пошла трещина по их дому.

– До тех пор, пока ты замужем за Корте, он остается частью семьи. Он теперь мой наследник и пока не займет мой пост, ты не можешь развестись, – так сказал Мишель дочери, когда она невзначай намекнула ему на супружескую неверность Корте. В тот день она отказалась от попыток «любить мужа как полагается».

╔═╗╔═╗╔═╗

Смиряться с утратой было действительно сложно, но Жеми делала все, что в ее силах. Похороны Миколая назначили на тринадцатое октября, и она была единственной, кто действительно заботился о них. Оликка слегла с лихорадкой, и уже три дня не выходила из спальни. Отец уехал на охоту в тот же день, то ли притворяясь, что ему наплевать, то ли пытаясь скрыть, какую сильную боль причинила ему смерть сына. В отличие от своих братьев, у Мишеля было всего два ребенка, а теперь семейная коса смерти забрала у него одного. Возможно, теперь ему нужно было больше думать о безопасности и здоровье дочери, но так не было заведено. Правило семьи Д’Авор гласило, что нельзя противиться жизни и смерти, поэтому семейное древо расширялось с большой скоростью и с такой же скоростью редело. Сама Жеми столкнулась со смертью настолько близких и дорогих людей впервые.

Девушка сидела на террасе с планшетом, вычеркивая из списка дел к подготовке похорон уже выполненные:

– Венки заказала, гроб тоже, о свечах и месте в семейном склепе договорилась, со священником вопрос решила, – она хмыкнула, – если бы не правила, ни за что не стала бы хоронить так, Миколай бы мне не простил.

Брат Жеми был ярым отрицателем церкви и их обрядов. Конечно, когда кто-то женился или умирал, посещать эту «псевдообитель бога» он был обязан, но чаще он совершенно случайно оказывался в разъездах по стране. Он скорее бы поверил в семейное проклятье, которое одного за другим убивает членов их огромной недружной семьи, чем в то, что какие-то люди, создающие церкви, реально могли говорить с богом. Или в то, что прихожане, помолившись перед статуей распятого Христа, исповедовавшись святому отцу, могли отпустить свои грехи.

– Каких историй только ни наслушался наш священник, – смеялся Миколай. – Если бы мне постоянно каялись в своих грехах, я бы уже давно ушел отшельником в ближайшие леса.

– Зато людям это помогает. Церковь – инструмент манипулирования гражданами, – тихо ответила ему Жеми, настраивая камеру. – Но в то же время, они получают безусловную поддержку и веру в то, что к моменту смерти они смогут искупить вину за неправильные поступки. Облегчить свое сердце. Можно подумать, ты сам ничего не совершал, за что не хотел бы попросить прощения.

– Никогда…

– А у… Кафи?

– У живых, по крайней мере, – уточнил Миколай, не теряя самообладания. Но Жеми обратила внимание, что после упоминания бывшей девушки он заметно сник.

– Прости. Я заболталась. Зря я вообще вспомнила про нее. Забудем, ладно?

Они не забыли. Тем не менее, смогли вернуться к этому разговору только после того, как крупно поругались, и в пылу ссоры слово за слово Жеми припомнила брату его грешок перед Кафи. Щеку тогда обожгло так, будто ее коснулась не мужская ладонь, а по меньшей мере раскаленный металл. Через неделю после она выходила замуж за Корте, не получив от Миколая даже сообщения с поздравлением.