Французская Маргаритка.

Пролог.

Французская Маргаритка
Королева между двумя коронами
Пролог

Осень приходила к Маргарите не как погода — как состояние. Тихая, зрелая, без капризов, без лишних слов. Она любила эту пору за честность: деревья не делали вид, будто будут зелёными вечно; небо не притворялось июльским; ветер не обещал нежности. Всё было как есть — и в этом было что-то почти судебное: факты, обстоятельства, итог.
Дом стоял на окраине небольшого городка, где уже не было городского шума, но ещё оставалась инфраструктура, позволяющая жить удобно: аптека, поликлиника, магазин с хорошим хлебом, дорожка для прогулок, парк с прудом. Дом Маргарита выбирала сама, когда они с мужем ушли из большой квартиры — не потому что «так надо», а потому что обоим хотелось воздуха. Они всегда выбирали жизнь не по чужим ожиданиям, а по внутренней пригодности: чтобы можно было дышать.
Она проснулась рано — как всегда, привычка, выработанная десятилетиями. Судья не может позволить себе жить так, будто утро начинается тогда, когда организм соизволит. Утро начинается тогда, когда ты решил, что оно начнётся.
Первое ощущение было чисто телесным: тяжесть. Не боль, нет. Тяжесть, как мокрая шерстяная накидка, накинутая на плечи. В последние годы она научилась различать оттенки этой тяжести — по-своему профессионально, будто классифицировала симптоматику: где усталость, где давление, где просто возраст.
Маргарита лежала неподвижно и слушала дом. Это было её маленькое утреннее упражнение на присутствие: слышать не мысли, а реальность. Тикали часы в гостиной, где-то в трубе едва заметно шумела вода, на кухне щёлкнул термостат. А потом — тишина. Хорошая тишина.
Она любила говорить себе: тишина — это не одиночество. Тишина — это пространство, в котором наконец слышно себя.
Себя она слышала давно. И давно перестала бояться того, что услышит.
Маргарита не была русской — и это важно, потому что язык, на котором ты думаешь, формирует склад ума. Она родилась во Франции, в семье, где уважали образование и дисциплину без театральности. Мать работала в школе, отец был юристом — спокойным человеком с прямой спиной и непривычкой жаловаться. В их доме не кричали. Не потому что все были «идеальными», а потому что считали крик слабостью.
Французский был её материнским языком, английский — второй, рабочий. Когда она училась на психолога, английский был обязательным инструментом: статьи, исследования, методики. Позже, когда она стала судьёй, английский стал ещё более практичным: европейские материалы, международные конференции, редкие сложные дела, где всплывали документы из других юрисдикций.
И всё же главным инструментом её профессии был не язык. А наблюдение.
Она всегда замечала то, что другие пропускали: как человек держит руки, когда говорит правду; как моргает, когда боится; как делает паузу, когда пытается нащупать чужую слабость. Психология дала ей основу — понимание механизмов. Суд дал ей практику — десятки лет живых людей, которые приходили не за справедливостью вообще, а за своим, личным вариантом справедливости.
Маргарита часто думала: мир держится не на законах, а на том, что люди согласны признавать правила. Когда люди перестают признавать правила — законы превращаются в бумагу.
Судейская мантия лежала в шкафу в отдельном чехле. Она уже давно не надевала её — вышла на пенсию несколько лет назад, когда почувствовала, что усталость стала копиться быстрее, чем восстанавливаться. Это был редкий, честный поступок: уйти вовремя. Многие держатся за власть, за статус, за ощущение нужности. Маргарита держалась только за одно: за ясность. И когда ясность начала требовать больше усилий, чем раньше, она решила, что пора.
У неё была счастливая семья. Она не любила называть счастье громко — слишком много людей произносили это слово, как будто оно обязано быть круглосуточным праздником. Нет. Счастье — это когда в доме тепло, а не когда фейерверк. Счастье — это когда тебя понимают даже в паузе. Счастье — это когда ты можешь быть собой и не платить за это одиночеством.
Её муж — Жан — был человеком, рядом с которым не нужно было доказывать. Он не был «громким мужчиной» — и за это она его особенно ценила. У него было редкое качество: он не конкурировал с ней. Он не обесценивал её профессию, не пытался мериться силой. Он относился к ней с уважением, как к равной, и с нежностью, как к женщине. И когда люди спрашивали Маргариту, в чём секрет их брака, она могла бы ответить банально: «в любви». Но она отвечала точнее: «в уважении и умении молчать вместе».
Жан умер дома. Не в больнице, не на холодной простыне палаты, не в одиночестве. Он умер в их постели, ночью, спокойно — будто просто ушёл чуть раньше, чтобы оставить ей место для прощания без спешки. После его смерти Маргарита не превратилась в плачущую тень. Она отгоревала так, как умеют горевать взрослые: без театра, но глубоко. Горе было как море — не бросалось на берег каждую минуту, но всегда присутствовало под кожей.
Дети у них были. Взрослые, самостоятельные, разъехавшиеся. Они приезжали. Звонили. Заботились. Но Маргарита не говорила себе, что «её ждут дома» — потому что она была честной даже с формулировками. Её не «ждали», как ждут маленького ребёнка, который должен вернуться под родительскую крышу. Её любили, и этого было достаточно. Это не зависимость. Это связь.
Внуки и правнуки появлялись в её доме волнами — шумными, пахнущими шоколадом и детским шампунем. Иногда Маргарита ловила себя на мысли, что именно их смех возвращает дому жизнь. А потом волна уходила — и дом снова становился тихим. И Маргарита принимала это спокойно. Её жизнь не держалась на постоянном присутствии других людей. Она держалась на внутреннем порядке.
В то утро порядок был особенно отчётливым. Маргарита смотрела в окно, где серое небо медленно светлело, и думала, что прожила свою жизнь правильно.
Правильно — не значит идеально. Она ошибалась. Иногда была слишком строгой. Иногда слишком терпеливой. Иногда выбирала компромисс, а потом понимала, что компромисс был сделкой с совестью. Но она всегда умела делать главное: признавать. Судья не может позволить себе роскошь самообмана — иначе он становится опасен.
Маргарита поднялась, медленно, осторожно. Накинула тёплый халат, который пах стиральным порошком и лёгким ароматом лавандового саше. Пошла на кухню. Её шаги были мягкими, почти бесшумными. Она любила, когда дом не вздрагивает от твоего присутствия.
Чайник закипел быстро. Она поставила чашку — белую, с тонкой золотой каймой, подаренную когда-то дочерью. На столе лежала открытая книга. Маргарита читала вечером — привычка, которая осталась с молодости. Книга была про историю английского двора: Маргариту всегда тянуло к прошлому, к тому, как устроены механизмы власти. Её профессиональный интерес к человеческим мотивам легко переносился на века: люди не меняются так быстро, как меняются костюмы.
Она усмехнулась, вспомнив одну фразу, которую любила повторять студентам на лекциях, когда её приглашали читать о судебной психологии:
— Les gens mentent rarement sans raison. — «Люди редко лгут без причины».
И добавляла уже по-английски, когда хотела, чтобы смысл звучал чуть суше, точнее:
— But they often lie without courage. — «Но часто лгут без смелости».
Маргарита улыбнулась. Улыбка была едва заметной. Она давно перестала смеяться громко, но внутренняя ирония у неё жила всегда.
Сердце кольнуло внезапно. Не болью — предупреждением. Как будто кто-то коснулся пальцем стекла изнутри. Маргарита замерла, прислушиваясь. Второй удар — уже страннее, тяжелее. Третий — и воздух стал гуще.
Она поставила чашку на стол очень аккуратно. Это движение — аккуратность в момент, когда тело начинает предавать — было почти комичным. Но в этом была вся Маргарита: даже если мир рушится, чашку ставь ровно.
Её разум был спокойным. Страх не пришёл. Вместо страха пришла ясность.
Вот оно, — подумала она.
И сразу же, почти автоматически, внутренний голос судьи произнёс сухую формулировку:
Факт: наступает конец. Обстоятельства: дома. Отягчающих: нет. Смягчающих: всё прожито.
Она подошла к креслу у окна — не потому что «так драматичнее», а потому что там было удобно. Села. Руки положила на подлокотники. Дыхание стало медленным, как будто кто-то осторожно закручивал кран.
Перед глазами мелькнули лица. Не как кино — как фотографии на камине: дети, внуки, Жан. Она почувствовала к ним не боль, а благодарность.
— Merci, — прошептала она. «Спасибо».
И ещё одна мысль — странно спокойная, почти деловая:
Если бы мне дали ещё одну жизнь — я бы не тратила время на мелочь. Я бы действовала точнее.
Словно кто-то услышал эту мысль.
Тьма не пришла мягко. Она ударила. Мир исчез, как будто выключили свет и звук одновременно. И вместе с исчезновением — появилась боль. Резкая, огненная, по коже, по горлу, по глазам. Маргарита вдохнула — и закашлялась так, будто лёгкие были обожжены.
Она открыла глаза.
Потолок был не её. Высокий, тёмный, с тяжёлыми балками. Воздух пах воском, травами, кислым потом и чем-то металлическим — как старые монеты. Свет был не электрическим: мерцали свечи, отбрасывая на стены живые тени.
Она лежала в постели с балдахином. Ткани были грубее, чем современные — но дорогие. Рядом слышались голоса. Несколько женщин, шёпот, сдержанная суета. Шорох юбок. Звон стеклянного флакона. Кто-то приложил к её лбу прохладную ткань.
Маргарита не закричала. Не дёрнулась. Она сделала то, что делала всю жизнь: начала анализ.
Тело молодое, — отметила она сразу. Очень молодое. Слабость от болезни. Лихорадка. Кожа горит. Горло сухое.
Комната не современная. Значит… прошлое? Или сон?
Голоса звучали по-французски — но не по её французски. Не по современному. Мягче, растянутее, с непривычными окончаниями. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы «настроить ухо». Как если бы ты слушал запись из другого века: слова знакомые, но музыка языка иная.
— Notre reine… — сказала одна женщина и тут же, словно испугавшись громкости, добавила тише: Notre douce reine…
«Наша королева… наша добрая королева…»
Маргарита внутренне замерла, но лицо осталось спокойным.
Королева, — повторила она про себя. И тут же сухо добавила: Проверка факта. Уточнить обстоятельства.
Она попробовала заговорить, но голос оказался слабым, хриплым.
— …De l’eau, s’il vous plaît. — «Воды, пожалуйста».
Фраза вышла почти автоматически — вежливая, простая. Женщины засуетились. К её губам поднесли чашу. Вода была тёплой, с привкусом трав.
— Elle parle… — «Она говорит…» — прошептали где-то рядом. — Dieu soit loué. — «Слава Богу».
Маргарита закрыла глаза, делая вид, что устала. На самом деле она прятала мыслительный процесс. Это было её старое умение: лицо — спокойное, внутри — работа.
Если я — королева Франции? Нет. Тогда здесь было бы иначе. Если я — королева Англии? Тогда почему вокруг французская речь?
Может быть, я французская принцесса при английском дворе, и её окружение — француженки?
Имя… — она попыталась вытащить имя из памяти тела, как вытаскивают нить из ткани.
И память пришла. Не сразу, не потоком, а кусками — как документы, которые раскладывают на стол: один лист, второй, третий.
Маргарита.
Дочь французского короля.
Брак.
Английский король — старый.
Эдуард.
От имени «Эдуард» внутри что-то щёлкнуло, как замок. Пазл встал. И одновременно с пониманием пришло ощущение масштаба: это не сон. Это не бред. Слишком много деталей, слишком много фактуры.
Я в теле Маргариты Французской, — подумала она спокойно, как фиксируют в протоколе.
И я, Маргарита, только что выжила в лихорадке.
Её снова накрыл кашель. Женщина у изголовья испуганно перекрестилась.
— La petite vérole? — спросила она дрожащим голосом.
«Оспа?»
Другая резко оборвала её:
— Non, non, c’est la rougeole. — «Нет, нет, это корь».
Маргарита услышала слово и почувствовала, как внутри поднимается холодный профессиональный интерес. Корь. Значит, лихорадка, слабость, риск осложнений. И одновременно — оправдание для всех странностей. Никто не будет требовать от неё немедленной ясности и активности. Болезнь даёт время. Болезнь — это щит.
Судья бы назвал это смягчающим обстоятельством, — мелькнула мысль. Ирония была почти спасительной.
Маргарита открыла глаза и посмотрела на женщин. На их руки, на лица. Она отметила красные глаза — плакали. Отметила страх — значит, она была на грани. Отметила дорогие ткани — значит, статус высокий. Отметила, что ей не грубят — значит, действительно королева или принцесса на пути к коронации.
Её не пугала перспектива брака с шестидесятилетним королём. Пугало другое — незнание правил игры. В суде правила известны: кодексы, процедуры. Здесь кодекс — традиции, интриги, честь, кровь, религия и тонкие намёки. Но Маргарита всю жизнь работала с людьми, а люди, как она знала, одинаковы во всех веках. Меняются слова, одежда, запахи. Мотивы остаются.
Она сделала медленный вдох. Воздух был тяжёлым, свечным.
Хорошо, — сказала она себе. Не паниковать. Наблюдать. Учиться. Не раскрывать себя. Действовать точно.
И вдруг — как удар колокола — издалека донёсся мужской голос. Глубокий, властный. Он говорил по-французски тоже, но с другой интонацией, более резкой, как у человека, привыкшего приказывать.
— Comment va la reine? — «Как королева?»
Слова прозвучали не как забота и не как формальность. Скорее как вопрос человека, от ответа на который зависит решение.
Женщины мгновенно вытянулись, будто по команде. Одна прошептала:
— Le roi… — «Король…»
Маргарита не пошевелилась. Она чувствовала, как сердце в молодом теле бьётся быстрее. Но разум оставался спокойным.
Король. Эдуард, — подумала она и неожиданно ощутила не страх, а… тепло. Странное тепло. Тепло, которое возникает, когда ты понимаешь: перед тобой не абстрактная судьба, а конкретный человек. И этот человек — не мальчик и не романтическая фантазия, а старый, опытный, тяжёлый мужчина, который, возможно, устал от войн больше, чем от жизни.
Она ещё не знала, кем он будет для неё. Мужем? Союзником? Щитом? Судьбой?
Но она уже знала главное: если уж ей дали вторую жизнь, она проживёт её не мелко.
Маргарита прикрыла глаза, делая вид, что снова уходит в сон. А внутри — уже строила первую линию защиты.
Я — королева между двумя коронами, — подумала она.
И я не позволю никому использовать меня, как пешку.
Свеча рядом дрогнула. Тень на потолке качнулась, словно подтверждая: игра началась.

Глава 1.

Глава 1.

Сознание возвращалось медленно, как вода в пересохшее русло. Не рывком — слоями. Сначала было ощущение тепла и тяжести одновременно, словно на грудь положили слишком тёплое одеяло. Потом — запахи. Не привычные, не стерильные, не обезличенные. Воск. Травы. Чуть кислый, металлический привкус болезни. И только после этого — звук: приглушённые шаги, осторожный шорох ткани, дыхание рядом.
Маргарита открыла глаза не сразу. Она давно усвоила одно правило: если не понимаешь, где ты — не спеши показывать, что очнулась. В суде это спасало от преждевременных слов, здесь — могло спасти от ошибок куда более серьёзных.
Под веками дрожал свет. Свечи. Не лампы. Значит, ночь или раннее утро. Она позволила себе ещё несколько вдохов — медленных, аккуратных, проверяя тело. Тело было молодым, слишком лёгким, словно его ещё не успели наполнить жизнью. И при этом — измождённым. Болезнь прошлась по нему грубо, не заботясь о красоте.
Корь, — спокойно зафиксировала она. Лихорадка. Обезвоживание. Слабость. Ничего смертельного, если не дать осложнений.
Мысль была деловой, почти врачебной, и это её успокоило. Паники не было. Был интерес.
Она открыла глаза.
Комната была большой. Не просто просторной — статусной. Высокие потолки, тяжёлые балки, тёмное дерево. Кровать с балдахином, ткани плотные, но выцветшие — значит, не новые, но дорогие. На стенах гобелены: сцены охоты, кони, мужчины с копьями, женщины в длинных платьях. Всё говорило о власти и времени. О мире, где вещи делали не на сезон.
Рядом, почти сразу, она увидела девушку. Та сидела на низкой скамеечке у изголовья, сжимая в руках ткань, будто боялась её уронить. Лет шестнадцать–семнадцать, не больше. Худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными просто, без украшений. Лицо бледное, глаза покрасневшие — плакала. Служанка. Не придворная дама. Слишком проста.
Девушка заметила движение и вскочила так резко, что чуть не опрокинула миску с водой.
— Votre Majesté! — выдохнула она.
«Ваше Величество!»
Маргарита мысленно усмехнулась. Так. Королева. Зафиксировано.
— Тише, — сказала она негромко, на французском, мягко, без усилия. — Я не убегу.
Голос был хриплым, слабым, но понятным. Девушка замерла, будто не ожидала, что королева заговорит спокойно и… почти шутливо.
— Вы… вы очнулись… — прошептала та, едва сдерживая слёзы. — Мы думали… лекарь говорил…
— Я знаю, — перебила Маргарита и тут же смягчилась. — Всё хорошо. Как тебя зовут?
Служанка моргнула. Этот простой вопрос, заданный королевой, выбил её из привычной роли.
— А… Аньес, Ваше Величество.
Аньес, — повторила Маргарита про себя. Имя ей понравилось. Простое. Французское. Значит, действительно из её окружения, не навязанная английским двором.
— Аньес, — вслух сказала она. — Мне нужна вода. И… зеркало. Небольшое.
Девушка кивнула, метнулась к столику, налила воды в кубок и поднесла осторожно, будто боялась, что королева рассыплется, если дотронуться. Маргарита сделала несколько глотков. Вода была с травяным привкусом.
— Что это? — спросила она.
— Отвар… чтобы жар спал, — торопливо ответила Аньес. — Мята и ива.
Разумно, — отметила Маргарита. Не идеально, но разумно.
Зеркало оказалось небольшим, в простой оправе. Она взяла его сама — рука дрожала, но держала. И посмотрела.
На неё смотрело лицо, которое не могло быть её — и в то же время было. Юное, тонкое, почти прозрачное от болезни. Большие глаза, сейчас тусклые, с тенью под ними. Губы бледные, но чётко очерченные. Кожа — светлая, слишком светлая, словно свет проходил сквозь неё. Волосы — тёмные, густые, убранные небрежно.
Она была очень красивой. Даже сейчас. Особенно сейчас — в этой хрупкости, в этой усталости.
Шестьдесят лет жизни, — подумала Маргарита с неожиданной иронией. И вот тебе — семнадцать. С бонусом в виде королевского брака и коревой лихорадки.
Внутри поднялась усмешка — сухая, судейская. Ну что ж. Работаем с тем, что есть.
— Вы так похудели… — прошептала Аньес, заглядывая в зеркало через плечо. — Вы были… другой. До болезни.
— Буду снова, — спокойно ответила Маргарита и отложила зеркало. — Скажи мне, Аньес. Сколько дней я была без сознания?
— Почти пять, Ваше Величество.
Пять дней. Значит, никто не удивится, если я буду «немного не в себе». Прекрасно.
— А где… — она сделала паузу, подбирая слова. — Где король?
Аньес выпрямилась.
— Его Величество был здесь ночью. Он… — девушка замялась. — Он велел будить его, если вы откроете глаза.
Маргарита кивнула. Значит, внимателен. Это хорошо.
— Тогда позови его, — сказала она. — Но сначала… — она перевела взгляд на кровать, потом на Аньес. — Мне нужно привести себя в порядок.
Служанка покраснела до корней волос.
— Я… сейчас… — Она бросилась к двери и вернулась почти сразу с ещё одной девушкой постарше и с большим тазом.
Маргарита мысленно вздохнула. Ну здравствуй, быт XIV века.
Воду принесли тёплую. Не ванну — таз. Ткань. Губку. Она позволила помочь себе приподняться, села, опираясь на подушки. Тело протестовало, но терпимо.
Когда Аньес осторожно подвела к ней ночную вазу, Маргарита едва заметно поморщилась — ровно настолько, чтобы это выглядело как слабость, а не отвращение.
Ночные вазы, — прокомментировала она про себя. Вот так и рушатся иллюзии о королевской жизни.
— Всё в порядке, — мягко сказала она, заметив испуг в глазах служанки. — Ты всё делаешь правильно.
Аньес вздохнула с облегчением.
Умывание было… интимным. Не в плохом смысле — просто слишком телесным. Вода, ткань, чужие руки. Маргарита позволяла, но запоминала. Каждое движение. Каждый предмет. Позже это станет информацией.
Когда всё было закончено, она почувствовала усталость — настоящую, глубокую. Но и ясность тоже.
— Теперь короля, — сказала она.
Он вошёл не сразу. Сначала комната словно сжалась, изменила ритм. Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Мужские.
Эдуард был… красив. Не юношеской красотой — красотой прожитой жизни. Высокий, сухощавый, с прямой спиной. Седина не портила его, а подчёркивала черты. Лицо с резкими линиями, но живыми глазами. В этих глазах было то, что Маргарита ценила в мужчинах больше всего: ум.
Он подошёл к кровати без суеты. Посмотрел на неё внимательно, оценивающе — как человек, привыкший видеть поле боя и сразу понимать, кто выживет.
— Вы очнулись, — сказал он по-французски. Чётко. Без пафоса.
— Да, — ответила Маргарита и посмотрела на него прямо. — Благодарю вас за заботу.
Он удивился. Совсем немного. Но она заметила.
— Лекарь говорил, вы были на грани, — сказал он. — Я рад, что ошибся.
— Лекари часто перестраховываются, — мягко заметила она. — Это их работа.
Уголок его губ дёрнулся. Почти улыбка.
Он сел рядом. Взял ложку, миску с бульоном. Поднёс к её губам.
— Вам нужно есть.
Она подчинилась. Не потому что не могла сама — потому что понимала жест. Забота. И в этом жесте не было снисхождения. Было уважение.
Бульон был простым. Но хорошим.
— Я хотела бы попросить, — сказала она после нескольких ложек. — В дальнейшем… больше бульона. И взвар из яблок и груш. Каша сейчас будет тяжела.
Эдуард посмотрел на неё внимательно.
— Вы уверены?
— Да. Я… читала об этом. — Она позволила себе лёгкую паузу. — Моя мать всегда так делала.
Он кивнул.
— Будет сделано.
Маргарита посмотрела на него — и впервые позволила себе внутренне расслабиться.
Хорошо, — подумала она. С этим мужчиной можно говорить.
И пока тело лежало слабым и послушным, разум уже работал.
Собирал информацию.
Строил линии.
Готовился.
Пока — тихо.
Под маской нежной королевы.

Глава 2.

Глава 2

Проснулась она от звука, который в XXI веке называли бы «шорохом домашней жизни», а здесь — шорохом дворца. Тонкие шаги, глухие и осторожные, словно по ковру ходили не люди, а тени. Едва слышный звон металла о керамику — кто-то переставлял миски. Треск свечи. И запах — густой, многослойный: воск, тёплая шерсть, чуть горький дым от камина, где тлели угли, и ещё — травы, которыми вчера её поили от жара.
Маргарита не открыла глаза сразу. Она лежала, прислушиваясь к телу. Вчерашняя слабость никуда не исчезла, но стала иной: не «провал в пустоту», а «усталость после тяжёлой работы». Значит, организм действительно выбрался из самого опасного.
Отлично. Значит, можно начинать маленькие шаги, — подумала она и тут же усмехнулась: Маленькие шаги королевы. Какая роскошь — учиться ходить заново не после инсульта, а после коревой лихорадки в XIV веке.
Внутренний сарказм был привычной опорой, но наружу она его не выпускала. Наружу — мягкость, тишина, благодарность. Пока.
— Ваше Величество? — раздался шёпот у изголовья.
Аньес, конечно. Она уже стала частью комнаты, как свечи и балдахин. Маргарита открыла глаза и увидела девушку — заплетённые тёмные волосы, простое платье, фартук, на котором виднелись следы воды и травяных отваров. Лицо сегодня было не таким заплаканным, но всё равно тревожным.
— Я здесь, — сказала Маргарита, и голос оказался чуть крепче.
Аньес выдохнула с облегчением.
— Я принесла вам взвар… la boisson aux fruits — «фруктовый напиток», как вы просили. И бульон… И… — она запнулась, покраснев, — и тёплую воду для умывания.
Маргарита кивнула.
— Спасибо. И ещё… — она сделала паузу, будто смущаясь, чтобы это выглядело естественно, — сегодня я хочу сесть. Не лежать всё время.
Аньес испуганно округлила глаза.
— Но лекарь…
— Лекарь сказал — осторожно, — мягко перебила Маргарита. — Осторожно — значит, с твоей помощью. Я не собираюсь устраивать танцы.
Внутри она добавила: Хотя было бы забавно — королева танцует с ночной вазой. Историки бы оценили.
Аньес не улыбнулась — слишком боялась. Но в глазах промелькнуло что-то вроде доверия: её хозяйка снова говорила внятно, спокойно, уверенно.
— Тогда я позову Жанетту, — сказала она. — Она сильнее.
— Зови.
Жанетта оказалась той самой старшей служанкой, которая вчера пыталась спорить с ней про кашу. Женщина лет тридцати с плотной фигурой, крепкими руками и лицом, на котором жизнь уже оставила свои следы: не красота, а надёжность. Волосы убраны строго, на шее простой крестик. Она поклонилась коротко и без лишнего раболепия.
— Ваше Величество.
— Жанетта, — спокойно сказала Маргарита. — Помогите мне сесть.
Жанетта кивнула и действовала уверенно, как человек, который не боится чужого тела и не стесняется бытовой правды. Поддержала под плечи, подтянула подушки, помогла Маргарите подняться. Мир качнулся, и на секунду Маргарита почувствовала, как кровь отливает от головы.
Она закрыла глаза и медленно вдохнула.
Дышим. Не геройствуем. Упасть с кровати в первый день — плохая стратегия для «тихой королевы», — сказала она себе.
— Вам плохо? — встревоженно спросила Аньес.
— Нет. Просто… голова, — ответила Маргарита и улыбнулась так, как улыбнулась бы слабая девушка: робко и благодарно.
Жанетта смотрела внимательно, будто оценивая, не притворяется ли хозяйка. Маргарита выдержала этот взгляд спокойно. Она не привыкла бояться взглядов.
— Пейте, — велела Жанетта и поднесла взвар.
Напиток был тёплым и сладковатым. Вкус яблока и груши, чуть медовый оттенок. Он приятно согрел горло и будто подцепил внутри слабую нить жизни — потянул за неё.
— Хорошо, — тихо сказала Маргарита. — Именно так.
— Мы сделали, как вы сказали, — быстро добавила Аньес, радуясь, что угодила. — Яблоки сушёные, груши сушёные… немного мёда.
— Молодец, — сказала Маргарита, и это было искренне.
Она сидела. Просто сидела — и это уже было победой. В XXI веке она видела людей, которые после болезни учились сидеть и плакали от бессилия. Здесь она не имела права плакать. Здесь слёзы — слабость, которую увидят те, кому не надо.
— А теперь… — Маргарита чуть прикусила губу и посмотрела на Аньес. — Мне нужно… — она сделала паузу, как будто стеснялась, — в нужник.
Аньес вспыхнула.
Жанетта хмыкнула — без насмешки, просто по-житейски.
— Я помогу, — сказала она.
И вот тут Маргарита почувствовала, как в ней поднимается настоящая, взрослая ирония: Королева Англии. Принцесса Франции. И главная сцена утра — как меня ведут на ночную вазу. Где мои фанфары?
Внешне она оставалась спокойной и скромной. Внутри — комментировала происходящее таким тоном, каким когда-то комментировала особенно нелепые судебные заседания: Люди способны обсуждать миллионы, наследство, убийства, а потом краснеют из-за слова «горшок». Человечество, ты неизменно.
Жанетта действовала быстро и без лишних церемоний. Подхватила Маргариту под локоть, Аньес поддержала с другой стороны. Ноги дрожали, но держали. Пол под ногами был холоднее, чем она ожидала — дерево, покрытое ковром, но всё равно холод. И тут же Маргарита отметила: никаких батарей, никакого «тёплого пола», и при этом в комнате тепло только за счёт камина и тканей.
Они дошли до ширмы в углу. Там стояла ночная ваза — расписная, дорогая. Роскошь на фоне самой простой нужды.
Маргарита стиснула зубы и сделала всё, что нужно, не позволяя себе ни одного слова сарказма наружу. В это мгновение она особенно ясно поняла: маска — не игра, маска — выживание.
Когда всё закончилось, Жанетта подала ей тёплую ткань. Аньес отвернулась, будто стыдилась.
— Аньес, — тихо сказала Маргарита, когда снова оказалась на кровати. — Здесь нет ничего постыдного. Не делай вид, что тела не существует. Это смешно.
Аньес подняла на неё испуганные глаза.
— Простите, Ваше Величество…
Маргарита мягко улыбнулась.
— Я не ругаю. Я учу тебя не бояться жизни.
Слова прозвучали почти матерински, и она тут же поймала себя на этом: в ней действительно просыпалось материнское — не к этой девочке, а к миру вокруг. Мир был молодой, сырой, опасный. Ему нужно было выжить. И ей — тоже.
После нужника умывание стало почти праздником. Тёплая вода в тазу, ткань, легкий запах розмарина. Жанетта протёрла ей лицо, шею, руки. Волосы расчесали деревянным гребнем, и Маргарита почувствовала, как кожа головы реагирует на каждое движение: нежная, тонкая, будто тоже больная.
— Волосы лучше не мыть сейчас, — сказала Жанетта практично. — Простудитесь.
Маргарита кивнула. Она бы и не рискнула. Купаться в бочке после кори — это не смелость, это глупость.
— Но вы можете… — Жанетта кивнула на таз, — ополоснуть руки чаще. Король велел.
Маргарита отметила это: король велел. Значит, он действительно следит. Значит, он действительно заботится. Это не только «игра короля для двора». Это личное.
Когда она снова попросила зеркало, Аньес подала его уже увереннее. Маргарита посмотрела на себя.
Лицо стало чуть живее. Всё ещё бледное, но глаза уже не такие мутные. Румянца нет — зато появился блеск. Слабая, уставшая — но красивая. И красота эта была не «кукольная», а тонкая, аристократическая: длинная шея, аккуратный подбородок, выразительные губы.
Ну что ж, — подумала она. С этим лицом можно работать. Главное — чтобы не начали работать другие.
Она вспомнила, как в суде иногда приходили красивые женщины и думали, что красота — это аргумент. Маргарита знала: красота — не аргумент. Красота — инструмент. И инструментом надо владеть самому, иначе им воспользуются против тебя.
— Вы станете снова такой, как прежде, — прошептала Аньес. — Даже лучше.
— Я стану собой, — спокойно ответила Маргарита. — И этого достаточно.
Жанетта посмотрела на неё с уважением. Маргарита это заметила. Жанетта была из тех женщин, которые уважали не титул, а внутренний стержень.
— Ваше Величество, — сказала Аньес, — король… он спрашивал, можно ли ему прийти.
— Можно, — сказала Маргарита и добавила мягко: — Но не толпой. Пусть приходит один.
Аньес кивнула и выбежала.
Маргарита осталась на кровати и позволила себе несколько минут настоящего внутреннего монолога — того самого, которого вчера не хватало, но сегодня она его почувствовала полностью.
Итак. 1299 год. Я — Маргарита Французская, молодая жена короля Англии. Король — Эдуард. Мужчина умный, суровый, внимательный. Он не глуп, и он уже заметил, что я «говорю как женщина». Значит, мне нужно быть осторожной: не стать подозрительной, но и не стать пустой. Я должна быть «нежной» наружу и «острой» внутри.
Она вспомнила свой дом в XXI веке. Тихий, аккуратный, с чайником, который сам выключался, и ванной, где можно было стоять под горячей водой и думать о жизни. И вдруг почувствовала… не тоску, нет. Скорее, лёгкое удивление: как быстро человек адаптируется. Как быстро мозг принимает реальность, если выбора нет.
Мои дети, внуки… — мелькнула мысль, и на секунду сердце сжалось. Но Маргарита удержала себя. Она не могла сейчас позволить себе плакать о прошлом. Прошлое прожито. Настоящее — началось.
Новая жизнь. Значит, новые дети. И новая ответственность.
Она вспомнила, что впереди по истории — сыновья. Томас. Эдмунд. И дочь, которая должна умереть. Маргарита сжала пальцы.
Нет, — сказала она себе. Дочь не умрёт. Но не сейчас. Сейчас — выжить самой. Набрать силу. Разобраться в дворе. И только потом — ход.
Дверь открылась. Вошёл Эдуард.
Сегодня он был не в дорожной одежде, а в более домашней — но всё равно дорогой. Ткань плотная, тёмная, мех на воротнике. На пальце перстень. На лице — усталость, но и облегчение, когда он увидел, что Маргарита сидит.
— Вы сидите, — сказал он и в голосе прозвучало не приказное, а человеческое.
— Да, сир, — ответила Маргарита мягко. — Я хочу быстрее поправиться. Я не люблю быть беспомощной.
Эдуард сел рядом, как и вчера. Но сегодня его движение было чуть более уверенным — будто он понял, что кризис прошёл.
— Вы вчера попросили взвар и бульон, — сказал он. — Это не похоже на каприз.
— Это не каприз, — тихо ответила Маргарита. — Это способ восстановиться.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Вы говорите так, будто были лекарем.
Маргарита улыбнулась и опустила ресницы.
— Моя мать… — сказала она, и это было удобно: мать прототипа действительно была сильной фигурой. — Она заботилась о нас строго. Она считала, что слабость лечится не жалостью, а разумом.
Эдуард хмыкнул.
— Хорошая мать.
Маргарита поняла, что сейчас можно сделать ещё один маленький шаг — аккуратный, человеческий.
— Сир, — сказала она тихо, — вы спали?
Эдуард молчал секунду, потом честно ответил:
— Мало.
— Тогда, — Маргарита посмотрела на него прямо, — вам тоже нужен бульон.
Он удивился так искренне, что она едва не засмеялась. Но наружу — только лёгкая улыбка.
— Вы заботитесь обо мне? — спросил он.
— Я ваша жена, — сказала Маргарита очень тихо. — И я не хочу быть причиной вашей усталости.
Эдуард смотрел на неё долго. И в этот момент Маргарита увидела в нём не только короля, но и мужчину, который слишком давно был один среди людей. Мужчину, который привык, что рядом либо страх, либо выгода.
— Вы странная, — сказал он наконец. И это прозвучало почти ласково.
— Я больная, — мягко ответила Маргарита. — Болезнь делает людей странными.
Он усмехнулся.
— Удобное оправдание.
Маргарита вздохнула — и сделала вид, что устала.
— Сир, — сказала она мягче, — я хочу попросить вас.
— Просите.
— Мне нужно знать… как устроен ваш двор. Кто рядом. Кому можно доверять. Я не хочу делать ошибок.
Эдуард прищурился. Он мгновенно стал королём.
— Почему вы спрашиваете сейчас?
Маргарита выдержала паузу. Это была та самая пауза, которой она владела в суде. Пауза, после которой человек понимает: ответ важен.
— Потому что я уже сделала ошибку, — сказала она. — Я заболела сразу после приезда. Я была без сознания. Я не знаю, кто ходил в мои покои. Я не знаю, кто видел меня слабой. А слабость королевы — это… — она позволила себе маленькое слово, почти современное: — опасно.
Эдуард молчал. А потом кивнул.
— Вы правы.
Он повернулся к двери и сказал рыцарю:
— Позови леди Мод.
Маргарита внутренне напряглась. Новое имя. Новая фигура. Надо фиксировать.
Вошла женщина лет тридцати пяти — сорока. Стройная, с очень прямой осанкой. Лицо спокойное, умное. Волосы убраны строго. Одежда — дорогая, но без показной роскоши. В её взгляде не было ни лести, ни страха. Это было уже интересно.
— Ваше Величество, — сказала она и поклонилась Маргарите.
— Леди Мод де Клэр, — представил Эдуард. — Она служила моей первой жене и знает двор лучше любого. Она не любит болтовню. И она не продаётся.
Леди Мод чуть опустила глаза — не из смущения, а из уважения к королю, который сказал о ней правду.
Маргарита запомнила: Мод де Клэр. И сразу же отметила: это имя звучит по-английски, но вполне эпохально. Хорошо.
— Леди Мод, — мягко сказала Маргарита, — я рада вас видеть.
— Я рада видеть вас живой, Ваше Величество, — ответила Мод спокойно. — Двор уже начал строить свои версии. Живые королевы всегда мешают сплетням.
Маргарита едва заметно улыбнулась. О, вот это женщина. С ней будет интересно.
Эдуард посмотрел на Маргариту:
— Я оставлю вас. Ненадолго. — И добавил, глядя на Мод: — Говори ей всё, что нужно. Но без лишнего.
— Да, сир.
Король ушёл, и комната снова изменилась. Но на этот раз не расправилась, а стала собраннее: теперь здесь была женщина, которая умела держать воздух.
Мод подошла ближе, села не на кровать, а на стул рядом — на расстоянии уважения.
— Ваше Величество, — сказала она, — вы хотите знать, где вы, кто вы и кто вокруг. Я скажу, но сначала… — она взглянула на Аньес и Жанетту. — Оставьте нас.
Аньес вспыхнула, испуганно посмотрела на Маргариту, будто боялась уйти.
Маргарита мягко кивнула:
— Идите. Но Аньес пусть останется за дверью. Мне будет спокойнее.
Мод посмотрела на неё с лёгким интересом.
— Умно.
Служанки ушли. Маргарита осталась с Мод.
— Говорите, — сказала она тихо.
Мод сложила руки на коленях.
— Сейчас осень 1299 года. Вы венчались с королём в Кентербери. Вы прибыли в Лондон, и почти сразу заболели. Во дворце есть люди, которым выгодно, чтобы вы были слабой. Не потому что они вас ненавидят, а потому что слабая королева — это пустое место. На пустом месте удобно строить свои планы.
Маргарита слушала, не перебивая. Внутри она отмечала каждое слово, как отмечают показания свидетеля.
— Ваш брак — политика, да, — продолжала Мод. — Но король к вам привязался. Это видно. И это раздражает тех, кто привык управлять королём через привычки и страхи.
— Кто? — спросила Маргарита тихо.
Мод улыбнулась уголком губ.
— У короля мало людей, которые осмеливаются управлять им напрямую. Но есть те, кто управляет двором. Лорд Стюард. Казначей. Несколько старых рыцарей, которые считают себя совестью Англии. И женщины, которые живут сплетнями.
Маргарита кивнула.
— Я хочу знать главное: кто из женщин рядом со мной опасен?
Мод посмотрела на неё внимательно.
— Опасны те, кто слишком мил. И те, кто слишком скорбит о вашей болезни. И те, кто слишком часто «случайно» оказывается в коридоре, когда король идёт к вам.
Маргарита усмехнулась внутри: Ничего не меняется. XIX век, XXI век, XIV век — интриги всегда одинаковы.
— Что мне делать? — спросила она вслух, мягко, будто робко.
Мод наклонилась чуть ближе.
— Делать то, что вы уже делаете. Быть мягкой. Не спешить. Не показывать силу раньше времени. И — находить своих людей.
Маргарита посмотрела на неё.
— Вы — мой человек?
Мод выдержала паузу, потом ответила честно:
— Я человек короля. Но король хочет, чтобы вы выжили. Значит, пока ваши интересы совпадают.
Маргарите понравилась эта честность. Она предпочитала союзников, которые не играют в «вечную верность» без причин.
— Хорошо, — сказала Маргарита. — Тогда скажите мне: когда мне ждать… наследника? Принца Эдуарда.
Мод чуть приподняла бровь.
— Он в Лондоне, но редко бывает в этих покоях. Он молод. Горяч. Он не любит ограничения. И… — она замялась, но сказала: — он не был рад, что король женился снова. Не потому что вы плохи, а потому что он боится изменений.
Маргарита кивнула, будто принимая неизбежное.
— Я хочу, чтобы он не видел во мне врага.
Мод смотрела на неё внимательно.
— Тогда не пытайтесь быть ему матерью. Это оскорбит его. Будьте… — она подбирала слова, — женщиной, которая уважает его положение.
— Поняла, — сказала Маргарита и позволила себе лёгкую улыбку. — Спасибо.
Мод поднялась.
— Король придёт позже. Вам надо отдыхать. И ещё, Ваше Величество… — она остановилась у двери и сказала тихо: — Не оставайтесь одна с теми, кто приносит вам еду и питьё. Даже если это женщины.
Маргарита почувствовала, как внутри становится холодно. Это было сказано не для интриги — это было предупреждение.
— Вы думаете, меня могли… — Маргарита не закончила.
Мод ответила очень тихо:
— Я думаю, что в этом дворце иногда удобнее смерть, чем жизнь. Берегите себя.
Она вышла.
Маргарита осталась одна, и в этот момент впервые за эти дни ощутила настоящий, взрослый холод. Не страх. Холод ясности.
Так, — подумала она. Значит, игра действительно началась. И значит, моя болезнь — не просто случайность.
Она позвала Аньес.
Девушка вошла быстро, будто стояла у двери всё время.
— Что сказала леди Мод? — спросила она тревожно.
Маргарита улыбнулась мягко — маска.
— Сказала, что я должна беречься. И что ты мне нужна.
Аньес выпрямилась, как солдатик, и в глазах у неё вспыхнула гордость.
— Я буду рядом, Ваше Величество.
— Хорошо, — сказала Маргарита. — Тогда слушай. С сегодняшнего дня ты будешь пробовать всё, что мне приносят пить и есть. Совсем немного. Не бойся. Это не унижение. Это… — она подбирала слова понятные для девочки, — это предосторожность.
Аньес побледнела.
— Вы думаете…
— Я ничего не думаю, — мягко перебила Маргарита. — Я просто делаю так, чтобы ни у кого не было соблазна.
Аньес сглотнула и кивнула.
Жанетта вернулась с новым бульоном. Она поставила миску на столик и посмотрела на Маргариту выжидающе.
— Спасибо, — сказала Маргарита. — И… Жанетта, мне нужно, чтобы вы помогли мне завтра сделать несколько шагов по комнате. Не сегодня. Завтра.
Жанетта хмыкнула:
— Завтра — это если жар не вернётся.
— Если вернётся — не будем, — спокойно согласилась Маргарита.
Жанетта посмотрела на неё с уважением: хозяйка не спорила, не капризничала, не требовала. Она обсуждала. Это внушало доверие.
Вечером Эдуард пришёл снова. На этот раз он был чуть более оживлён — видимо, дела двора вернули ему привычную собранность. Он сел рядом и внимательно посмотрел на Маргариту.
— Леди Мод говорила с вами?
— Да, сир.
— И?
Маргарита чуть опустила глаза, как бы стесняясь.
— Она сказала, что я должна быть осторожна.
Эдуард кивнул.
— Она права.
Маргарита подняла взгляд.
— Сир, — сказала она тихо, — я не хочу быть обузой.
Эдуард усмехнулся:
— Вы ещё не успели стать обузой.
— Но могу, — мягко ответила Маргарита. — Я хочу скорее встать. И… — она сделала паузу, выбирая слова, — увидеть двор. Но не сейчас. Когда вы сочтёте, что это безопасно.
Эдуард смотрел на неё внимательно.
— Вы думаете о безопасности так, будто уже видели двор.
Маргарита улыбнулась едва заметно.
— Я читала… — сказала она и добавила дозированно, с переводом, чтобы колорит был и правило соблюдено: — «L’histoire est une école sévère.» — «История — суровая школа».
Эдуард прищурился, будто пробуя её на вкус.
— Вы любите историю?
— Она полезна, — ответила Маргарита. — Она учит, что люди повторяют ошибки. Я не хочу повторять.
Эдуард неожиданно улыбнулся — почти тепло.
— Вы умнее, чем я ожидал от семнадцатилетней жены.
Маргарита позволила себе внутреннюю усмешку: Семнадцатилетняя жена, у которой за плечами сорок лет судебной практики. Да, сир, вы ещё много чего не ожидаете.
Внешне она выглядела смущённой.
— Я просто… хочу быть достойной, — сказала она.
Эдуард наклонился ближе и вдруг — почти нежно — поправил ей прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Жест был простой, но в нём была забота.
— Отдыхайте, Маргарита, — сказал он, впервые назвав её по имени без титула. — Я не хочу потерять вас.
Слова прозвучали тихо, но Маргарита почувствовала, как они оседают внутри. Не как романтика — как факт. Он действительно не хочет. И это делало её положение крепче.
— Я буду осторожна, — ответила она.
Эдуард поднялся и ушёл.
Маргарита осталась лежать и думать. Мысли текли уже не рваными кусками, а стройно, как протокол.
У меня есть Аньес — маленький, но важный человек. Есть Жанетта — сила и быт. Есть Мод — ум и двор. Есть король — ресурс и защита. И есть двор — опасность.
Она снова сделала маленькие упражнения — дыхание, напряжение мышц. Потом закрыла глаза.
Но сон не пришёл сразу.
В коридоре за дверью слышались шаги. Чьи-то голоса. Слишком тихие. Слишком осторожные. Как будто кто-то шёл не по делу, а по привычке слушать.
Маргарита лежала с закрытыми глазами и улыбалась в темноте, очень мягко, как «нежная королева».
А внутри неё поднялся знакомый, холодный азарт судьи, который понимает: дело будет сложным, но интересным.
Хорошо, — подумала она. Пусть приходят. Пусть слушают. Я тоже умею слушать.
И на этой мысли она наконец уснула — не как девочка, а как взрослая женщина, которая знает: у любой власти есть цена. Главное — чтобы цену платили не ты одна.