Франкенштейн 2033

Действие 1 (1)

Эта история, повлекшая за собой долгую цепочку событий, началась сухим осенним вечером ровно в тот год, когда росчерком одного фантазёра цивилизация, зацикленная на собственном величии, вся втиснулась в пределы Центрального кольца и сгинула во тьме подземных бомбоубежищ. На соседней части суши при этом жизнь продолжала ковылять своим чередом, и вот однажды вывеска с сострадательным названием «Бар одиноких сердец» в последний раз осветила ищущее лицо постоянного гостя. Это был моложавый человек в усах, по возрасту чуть старше Артюра Рембó. Он имел модный чуб, взбитый неуверенной рукою, большие сухие глаза и нездоровую белизну кожи, подёрнутую тенью то ли от бессонницы, то ли от бескровной тоски по сердечным радостям жизни. Сюда, под эту вывеску, будто открывшую финальную главу его некролога, он пришёл в пиджаке и лакированных туфлях. Пиджак-то, правда, ещё в магазине секонд-хенда лицо потерял, а глянцевое покрытие ботинок и вовсе было безвозвратно счищено многолетней заботой, зато у подбородка порхала бабочка. Ну, как порхала – на резиночке болталась. Не было носков. Да и в остальном мужчина имел вид хоть и точно обрисованный, но всё же недостаточно чёткий для того, чтоб его навыки держать себя на людях были очевидны.

Приближаясь к заведению, он замедлил шаг, а у двери совсем остановился. Похоже, он не был уверен, стоит ли ему опять туда заходить, но – пригладил смятый воротничок, ещё раз оглянулся на вывеску и, убедившись в том, что не перепутал, опустил ладонь на ручку двери. Перед тем, как толкнуть её, зачем-то постучался – ответил ему, впрочем, лишь дверной колокольчик...

* * *

Место ему не предложили, он его сам себе выбрал. Надел очки и сел у барной стойки – с таким расчётом, чтобы видеть всех, кто заходит, но при этом не бросаться в глаза самому. Для пущей верности сразу заказал и поставил перед собой две «Маргариты».

Одинокие, битые, как яйца на Пасху, сердца посетителей бар проклеивал густым замесом из праздного питья и танцевальных ритмов из колонок. Некоторым гостям это помогало. Они залезали на столы, чтоб оттуда показать, насколько им стало лучше, насколько стало веселей, тогда как завсегдатай без носков весь вечер просидел в тени своих коктейлей, не сходя с места, точно прикованный. Первый час ожидания проскочил, как намыленный палец проктолога. Второй приволок с собой скуку. С третьим пришли позывы к естественным нуждам, но четвёртый, пятый и шестой заткнули их чувством обречённости и несчастливости, и он провёл остаток вечера здесь, даже позабыв о туалете, и, похоже, всё, чего уже дожидался, было просто сигналом о последнем клиенте.

Но когда этот сигнал прозвучал, мужчина, которого мы в наше время охарактеризовали бы как увядающий ХИПСТЕР*, казалось, увял окончательно. Поникли кончики усов, опал и замялся чуб, поблек клетчатый узор на рубашке, да и галстук-бабочка пожухла на шее. Две «Маргариты» так и остались нетронуты, а на столешнице подал знак о критическом уровне зарядки планшетный компьютер. Всё это время он показывал только одно: фотографию девушки. И не просто девушки, а летящей по жизни голубки в ярко розовым каре, которая к тому же так приветливо улыбалась ему (конечно, ему) из своего аккаунта на сайте знакомств. Это на неё он смотрел всю дорогу, точно влюблённый; это по ней он всякий раз вздрагивал, когда на входе бряцал колокольчик.
—————
* Хи́пстеры (инди-киды) – представители субкультуры, возникшей ещё в 40-х годах в США, но внезапно вернувшей себе популярность в течение последних 2010-х по всему миру. Термин образован от жаргонного «to be hip», что переводится приблизительно как «быть в теме». Он подразумевает интеллектуалов, умственно развитых людей, увлекающихся литературой, фотографией и современным искусством.
—————
И волнение его, и бездействие были хорошо заметны. Пусть он и оказался последним, но это не означает, что он остался один – рядом, как всегда, заканчивая смену, хлопотала работница барной стойки НАЛИВАЙКА. Это была красивая девушка с рабочим хвостиком волос, обретшая к возрасту Дженис Джоплин академическое знание людей и взгляд, полный резкой и подчас беспардонной, но добродушной иронии. Этим взглядом она и пыталась его поторапливать. В самом деле: последний стакан до блеска натёрт, убрана последняя полка, ящик последний задвинут под стол, а последний посетитель ещё не рассчитан – куда это годится?

— Молодой человек, мы закрываемся – вы как? — прозрачно намекнула она и повезла по столешнице тряпку.

А никак. Хипстер и не слышал её, и не видел. Близкий к полному разочарованию, как некогда Штирлиц к провалу, он смотрел теперь только на дверь. Он ожидал, что вот-вот, быть может, эта проходящая мимо фигура зайдёт-таки внутрь, но никто не заходил, и он перебрасывал последнюю надежду на следующую...

— Молодой челове-ек, — дотянулся до него тонкий распев.

Хипстер поднял голову, как непосильный предмет. Перед собой он обнаружил задорное лицо с поднятыми в недоумении бровями и немую просьбу о внимании к словам. Он подумал, что, должно быть, пропустил что-то. Пятна, блёстки, перья, следы каблуков – Наливайка оторвалась от столешницы и чуть отклонилась к пульту управления, чтоб убавить громкость.

Музыка стала значительно тише. И свет общий погас. Уютно так сделалось, хоть плачь. Вечер, наконец, показал себя близким другом с чистым носовым платком и предложил последнему гостю утешение. Тот поджал было с сомнением губы да взял от безысходности и согласился – ножка бокала с состарившейся уже «Маргаритой» сама припала ему в руку.

Близорукие очи нырнули в мутные, белёсые глубины напитка, словно за истиной. Губы выдвинулись, чтобы принять её как лекарство и передать по сосудам к сердцу и голове, но голова у хипстеров сама себе на уме – в лекарстве она заподозрила предательство ЗОЖ, и порция осталась на месте. Эту дважды отверженную, трижды никому ненужную ёмкость ловко подцепила хозяйка барных угодий и с высоты приподнятого локтя произнесла, будто тост прочитала:

Действие 1 (2)

Хозяйским движением она сама перелистнула несколько анкет и выбрала лучшую, давая понять, кого имела в виду. Оценщику хватило секунды:

— Нет.

— С ней-то что не так?

— Хмурая слишком.

Он говорил на языке славян, но с эдаким, грассирующим «р» и лёгким приглушением звонких согласных. Такое произношение свойственно немцам, на слух воспринимается очень приятно: мелодично, но без лишней итальянской протяжности, энергично, но без чрезмерной округлости англичан. Это и привлекло работницу бара и насторожило её. Она покинула зону его личного пространства и, совершая по столешнице круговые движения мочалкой, с дистанции ухмыльнулась:

— То есть, на завтра ты избранницу ещё не наметил?

Хипстер, наконец, пригубил «Маргариты». Он сделал это безразлично к внешнему миру, не выныривая из того, где изъясняться принято молча. И был краток:

— Я ищу.

«Ах, ты ищешь!..» Девушке надоело, видимо, раскачивать его. Она окинула искателя притворным уважением и отдалась уборке уже полностью, попутно задев его за выступающий возраст:

— Мне сорок лет, нет бухты кораблю...

— Это не про меня, — поднял Хипстер глаза, — это строчка из одной русской поэмы. — Внезапно он обнаружил не только умение складывать отдельные слова в целые фразы, но и горячее желание объясниться, спрятанное, впрочем, за стену усталости от множества подобных объяснений. Готовясь сказать, он как будто делал над собой усилие, как воспитанный без мужчины в семье школьник, который вынужден взять на себя проступок разгильдяя с задней парты. — Я... Понимаешь, я ищу... идеальную.

Его внезапный приступ откровенности пришёлся аккурат на ту секунду, когда хозяйка бара заметила что-то необычное в границе собственных владений, нагнулась под стол и подняла не что иное как отломанный каблук. Находка изумила её: «Это? Здесь? Откуда?» Но чего стóит проходное изумление в сравнении с радикальной переменой в человеке? Эта его вымотанность, эти вдруг почерневшие лобные морщины и надлом в голосе от бесконечной обороны собственных принципов и правил, тронули девушку. Или лучше сказать, не столько тронули, сколько расположили её вновь встать к нему поближе. Покачивая отломанной шпилькой, она снова хмыкнула, но уже без иронии, а с той интонацией, которая бывает при переходе от насмешек к сочувствию:

— Все ищут идеальных, а находят компромисс.

— Потому что все не ищут, — обрезал её Хипстер.

— А что же все делают?

— Цепляются за то, что попадётся.

Мысль прозвучала так резко, что даже для эпохи Извращённого индивидуализма это было чересчур. Однако Наливайка улыбнулась. В голову к ней влетело лихое возражение и завертелось, засвербело на языке, точно муха, опрокинутая на подоконник. Задумав, наконец, чем ответить, она шваркнула каблук в мусорку и остановила уборку совсем. Глаза её сверкнули, губы, блестящие от алкогольного вкушения, раскрылись, но в тот же миг колонки так взвинтили музыкальный темп, что звенья её женских логических умозаключений разбросало экспрессией, как вихрем, по тёмным углам дамского «Ой, я забыла, что хотела сказать».

Она отклонилась к пульту и решительно утопила танцевальные ритмы в волне спокойных мелодий. Вместе с этим и порох в ней как будто отсырел. Запала осталось лишь на игривое сомнение:

— Ой ли?

— Угу, — промычал собеседник, входя с «Маргаритой» во вкус.

— А хоть бы и так, знаешь, — вздохнула девушка. — Интернет этот, соцсети совсем нас гладкими сделали. Как будто мы не люди уже, а брёвна, отёсанные и отколиброванные по единому стандарту. Тридцать лет уж этой забаве почти, а мы всё не наиграемся никак, всё задницы показываем друг другу. Задницами пытаемся что-то друг другу сказать! И едой, которой потом эти задницы унавоживают наши могилы. И лежим мы в этих могилах под шестью футами комментов да лайков – и хорошо нам: никто-то нас не тревожит, не трогает, не ворошит. Спокойно. Но мы забыли, что там, где спокойствие, нет места утешению. Мы забыли, что способно дать простое и тёплое прикосновение друг к другу. — Всё это она проговорила задумчиво, словно глядя за горизонт, где, соблюдая круг Вечности, садилось красное солнце. Но дальше как будто опомнилась и в быстром темпе подвела черту: — Так что пусть мы хотя бы цепляемся – значит, ещё осталось, чем зацепиться. И слава богу. Крючок-то он ведь тоже штука ненадёжная, с годами только слабеет – сам, наверное, знаешь.

Метафору о крючке и годах Хипстер принял на свой счёт – Наливайка поняла, что перегнула, и потупилась:

— Прости, я не хотела.

Но даже если она и вправду не хотела, давнишние зрелые думы вылетели бы из неё в тот момент помимо нежелания. То ли на краю откровенности уже не отступить назад, то ли коктейль на неё так подействовал – она закусилась:

— Я хотела только сказать, что... когда мы возвращаемся в мир, в котором сами не оставили для себя ничего настоящего, у нас больше не получается посмотреть на него трезвыми глазами. Нам страшно. Мы боимся увидеть его таким, какой он стал. Мы боимся увидеть и то, в кого мы́ превратились! Пьём и сами себя подзадориваем, вон, на девчачьих вечеринках. Во рту смех, а в глазах – тоска. Тоска да морщины.

Она умолкла. Хипстеру, успевшему привыкнуть к её щебетанию, мгновенно сделалось не по себе. Возможно, он тоже испугался, как сказала Наливайка, но ответил он так:

— А я не боюсь. Я... знаю, на что расходую время. Я ищу. Я хочу идеальную. Но каждой из них всегда чего-то не хватает. Я не могу уловить, чего именно, но я уверен, что безошибочно почувствую это, когда встречу.

— Ищешь, — пробудилась Наливайка. — Ну, добре. Допустим. Вот найдёшь ты – и что? Сам-то, как считаешь, достаточно хорош для неё?

— Я ищу свою́ идеальную, — уточнил Хипстер.

Чёрные окна – они показались девушке такими большими!.. Даже свет в этом «Баре одиноких сердец» не спасал – заедала чернота. Вот почему она так не любила засиживаться здесь, спеша выместись из бара с закрытием минута в минуту. Поздно вечером одолевает хандра. Тяжёлая, как те самые шесть футов. Утро вроде бы открывает для тебя новый день, а с ним предлагает и новые шансы что-нибудь изменить, тебя охватывают надежды на лучшее, ты воспламеняешься чувством скорых перемен, но вот солнце уходит, а ничего не меняется, и золотые шансы в ладони твоей обращаются в прах. И злость тебя берёт, и желание спустить на кого-то собак. Он ничего ей не обещал, ничего не задолжал, не разрушал ни голубых её, ни розовых иллюзий, но она повела себя так, как будто он ей действительно был чем-то обязан.