Ганга внутри меня

Глава 1 — Ганга внутри меня

🕯️Глава l – Ганга внутри меня

У каждой реки есть своя память.

Но только у Ганги — память обо мне.

…

Иногда я не уверена, просыпаюсь ли я вообще.

Всё происходит так мягко, почти бесшумно: улицы Лондона растворяются, как дождь на стекле, и вдруг я снова там.
На земле, которую я помню даже костями.
В теле, которое будто было моим всегда, хотя не принадлежит мне в реальности.

И рядом — он.

Я не знаю его имени. Не знаю даже его лица.
Но я чувствую его — в аромате, что преследует меня годами: сладость
сандала и жасмина, что-то древнее, почти священное.

Его аромат окутывает меня и уносит в свои объятья, в самые трудные времена. Он всегда был ближе, чем кто-либо из живых.

Но так было не всегда.

Много лет назад, в другой жизни, в другом теле, когда я чувствовало тепло сердца и счастье дарованной судьбы. Мой мир рухнул.

Авария. Визг машины, стекло летело в лицо, мой крик смешался с маминым. Запах крови и раскалённого металла.

И всё — исчезло.

Я очнулась в белом.
Всё было слишком тихо.
Медленный писк монитора. Капельница в руке. Запах лекарств и…
Сандал.

Первое, что я поняла: я одна.
Не «мама в другой палате»
Не «все выжили, просто отдыхай»
А — одна.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось.
Слёзы пришли без звука.
Слово «мама» не поднималось выше горла.
Вместо него — тишина, тяжелее железа.

И этот запах…
Он витал в воздухе, как будто кто-то сидел у моей кровати и ждал, когда я проснусь.

Меня забрала троюродная сестра мамы — Рукмини, тётя Ру.
Она увезла меня из Индии, в Лондон, город, где улицы серые, а язык режет слух.
Она стала для меня спасением.

Но с моим переездом, а может, на это повлияла авария или смерть моих близких, начались сны.

Вернее, воспоминания, спрятанные под видом кошмаров.
Я видела, как земля горит, как слоны идут по пеплу, как небо покрывается алым закатом, как горит храм бога Шивы.
Я кричала во сне. Билась в кровати. Иногда не могла пошевелиться, как будто что-то древнее смотрело на меня изнутри.

Однажды тётя Ру вручила мне амулет.
Сказала, что нашла его в разрушенном храме Калькутты, когда была ещё совсем юной.
«Он спасение и разрушение», — шепнула она.

С тех пор сны изменились.
Стал приходить он.

Мы стоим под деревом, увитым цветами. Я в сари цвета крови. Он держит меня за руку, словно всё мироздание происходит между нашими ладонями.
Но я не вижу его лица. Только чувствую: я любила его ещё до того, как родилась.

Неделю назад тёти Ру не стало.

Я нашла её в её же спальне. Лежащую на полу, с вырезанными на груди знаками.
Индийскими. Священными. Ритуальными.
На стене — сандал. Тот самый запах.

Мне никто не поверил. Никто не хотел слышать о ритуалах, древних символах и предвестиях.
Но той же ночью она пришла ко мне во сне. Тётя. Она стояла передо мной, сложно живая, но не могла со мной заговорить. Будто у неё забрали не только жизнь, но и возможность сказать последние слова. В белом сари, с печалью во взгляде. Она указывала на меня, с мольбой пыталась прошептать слова, а я с оцепенением глядела на нее.

Как вдруг, услышала совсем чужой голос, голос не с этого мира:

— Разрушение, ты разрушение, ты разлом всего. Верни, верни не своё, только тогда ты узнаешь правду.

Голос растворился в комнате, а я с широко распахнутыми глазами сидела на кровати и не могла различить сон от реальности, вокруг был запах сандала, который дурманил и успокаивал одновременно. Сердце стучало. Я не могла пошевелиться, оцепенение охватившее меня, а в голове только фраза «он спасение и разрушение».

И вот я здесь.

С прахом тети.
У истока.

В Индии.
В храме.
Внутри себя.

И пусть всё кругом рассыпается, внутри неё поднимается река.

Ганга.
Словно она всегда текла в её крови.

Глава 2 — Кости, поющие о земле.

🕯️ Глава ll – Кости, поющие о земле

Иногда я думаю, что мёртвые не молчат.
Они просто поют слишком тихо.

…

Утро в Варанаси не начинается. Оно всплывает медленно, как прах на поверхности Ганги, как воспоминание, о котором не просят, но которое всё равно приходит.
Из реки. Из тумана. Из языка,
на котором молятся те, кого уже нет.

Я стою на ступенях гхата с урной в руках.
Обнимаю её, как младенца — крепко, бережно, будто боюсь,
что отпущу — и исчезнет последняя ниточка, связывающая меня с тем, кто был для меня всем миром.

Слова вырываются из меня сами.
Шепотом. Сквозь слёзы. Их уже не остановить.

— Я благодарна тебе за всё. Прости, что так и не сказала тебе это лично.
Благодарю — за крышу, за молчание, за тёплый чай.
— Прости, что так редко говорила, что я люблю, больше жизни.

И только когда слёзы утихли, и все слова были сказаны, я услышала:
пение.

Тихо-тихо, из глубины урны — голос.
Как будто моя любимая тётя Ру поёт.
Та самая песня, которую она напевала мне перед сном.
Тринадцатилетней мне,
которая после аварии совсем не хотела засыпать,
потому что знала: проснёшься —
и будет новый день.
День без семьи.

В этой урне — не просто пепел,
а последняя песня.
Последний подарок тёти Ру.

Я снимаю крышку.
И вдруг — вспышка.

Я стою в заброшенном храме.
Одинокая, как мысль на чужом языке.
Всё во мне сжимается —
я чувствую себя не собой, а зрителем чужой памяти.

Свет гаснет.
Всё вокруг обретает форму.

Храм разрушается, а в его сердце — трещина, зияющая, как открытая рана.

И в тень этого храма входит фигура.
Я иду за ней, не чувствуя ног, будто несомая самим воспоминанием.

Это она.
Молодая тётя Ру.
Такая, какой я видела её лишь на старых, выцветших фотографиях.

Она подходит к разлому, наклоняется
и из пыли извлекает нечто сияющее.
Я делаю шаг вперёд —
и в этот миг:
темнота.
Трещина.
Голос:

— Верни.
Верни не своё.
Верни…
…не своё.

Сердце вырывается из груди.
Вспышка.
Запах сандала.
И я снова стою у храма —
с прахом в руках.

Солнце уже совсем поднялось над горизонтом,
будто говоря: «время пришло».
Тянуть больше нельзя.

Я поднимаюсь по тёплому, потрескавшемуся камню.
Пальцы крепко сжимают урну.
Я боюсь её уронить.
А может, я просто боюсь остаться окончательно одна.

Внутри — дрожь.
Я чувствую: её душа ждёт.

Я захожу в храм.
Пустой. Молчаливый.
Только запах горящего дерева и благовоний.
Пахнет смертью —
но не как концом,
а как переходом.

Я ставлю урну в центр зала,
зажигаю лампу и закрываю глаза.

— Пусть душа твоя вернётся, куда стремилась.
Пусть боль не держит тебя здесь.
Пусть всё, что ты хранила, будет продолжено.

Я сажусь в позу лотоса,
прикасаюсь к полу,
слышу её — в шепоте воздуха:

— Я люблю тебя, Лалика. Береги себя.

Слёзы бегут сами.
Это не горе.
Это — отпускание.

Тетушка меня простила….

Я выхожу из храма, ватная.
Ноги несут меня сами.
Но мой путь преграждает женщина.

Пожилая. Лицо — покрыто множеством морщин,
но глаза — сияют, как у юной.

На лбу — три полосы золы.
И голос — не из горла,
а будто из самой земли:

— Это не просто амулет.

Я опускаю взгляд.
Амулет висит у меня на груди.
Хотя я точно знаю: он должен был остаться в урне.

Я отшатываюсь.
Но женщина подходит ближе и касается его:

— Он не твой.
Он старше тебя.
Он знает разрушения, кровь, смерть, ритуалы, разлом, свет.

Амулет обжигает.
Как огонь.
Но она даже не моргнула.

— Он связывал и рвал миры.
Ты не первая, кто его носит.
Но, может, ты — последняя.

— Почему он пришёл ко мне? — спрашиваю я.
Хотя в голове — сотни других вопросов.

Она молчит.
Смотрит куда-то вдаль.
Как будто листает не память —
века.

Наконец, она произносит:

— Потому что он всегда возвращается к ней.
К той, что разрушает, чтобы исцелить.

Она касается моего сердца.
Глаза её меняются.
Теперь в них — не юность,
а вечность.

— Разрушишь всё…
Разрушение… разлом… сердце… сердца…

Она отходит.
Я бегу за ней.
Пытаюсь говорить, спрашивать.
Она молчит.
Идёт.

Мы идём по заросшей, извилистой дороге.
Глубже в лес.
Я не знаю, куда мы идем.
Но я точно знаю — я должна.

Я иду, не поднимая головы.
Боюсь оступиться.
Женщина идёт уверенно.
Будто ей знаком каждый сантиметр этой дороги.

И вдруг — горизонт открывается.
Я вижу его.

Храм Шивы.

Старый, как молчание.
Живой, как дыхание земли.

Женщина говорит:

— Туристов сюда не водят.
Одна бы ты не нашла этого места.

Я только шепчу:
— Спасибо.

Она бросает последний взгляд —
и уходит.

Я вхожу.

Воздух меняется.
Он — не воздух, а взгляд.
Тяжёлый. Древний. Узнающий.

Я иду босиком.
Пол шепчет под ногами.
Тепло. Тихо. Как прикосновение.

Он здесь.
И я — не во сне.

В центре — алтарь.
Я приближаюсь.

И тогда — вижу его.

Глаза.
Не лицо. Не силуэт.
Только глаза.

Его глаза.

Глубокие, как бездна.
Тёмные, как ночь между жизнями.
И такие знакомые,
что я замираю.

Они смотрят на меня
так, как будто смотрели всегда.
С первого дня моего рождения.
С первой смерти.

Я касаюсь стены.
Колени подгибаются.
Слёзы не текут —
они внутри.
Как пламя.

— Я знаю тебя… — шепчу я.
Так тихо, что слышит только он.

Я снимаю амулет.
На негнущихся ногах подхожу к трещине.
Разлом.
Совсем как в видении.

Глава 3 — Он, сандал и кровь.

🕯 ГЛАВА III — Он, сандал и кровь

Огонь танцует. Он всегда танцует.

…

Пламя трепещет на масляных лампах, отбрасывая ритмичные тени по каменным стенам.
Храм дышит древностью, как будто каждый его вдох — это песня, которую никто не поёт, но каждый чувствует кожей.

Снаружи — ночь.
Внутри — ритуал.
Тихий. Сокровенный. Почти запретный.

Старый брахман шепчет мантры, не глядя на нас.
Цветы жасмина и канны ложатся к ногам, словно сама земля благословляет, даже если люди — нет.

Моё тело сидит здесь, перед священным огнём.
Но я — далеко.

Я смотрю на свои руки. Расписанные тончайшим мехенди, в узорах, которые как будто двигаются, пульсируют, дышат.
Эти руки…
Это — не мои руки.

Но почему же они так дрожат, будто помнят?
Почему пальцы сжимаются от волнения, будто впервые чувствуют любовь, и одновременно — потерю?

Сари цвета крови обнимает мою кожу.
Золотая ткань, усыпанная крошечными зеркалами.
На лбу — тика с рубином. На груди — тепло.
Не от жара. От него.

Я поднимаю взгляд.

Он рядом.

Мужчина, чьё лицо ещё покрыто дымкой.
Только глаза ясны — чёрные, как ночь без луны, как бездна, в которой не страшно тонуть.

Он — живое воплощение чего-то вечного.
И всё же… он так по-человечески красив в этой тишине.

— Махарани, — его голос — как прикосновение.
Он берёт мои ладони, бережно, будто они хрупкие сосуды с огнём.
— Я тоже переживаю. Но мы ведь так ждали этого дня…

Его слова — как благословение.
Я киваю. Молча.
Языка не хватает выразить ту бурю, что разгорается во мне.

Мы встаём.
Вокруг — только пламя, цветы, шёпот мантр.

Он ведёт меня за руку вокруг священного огня.
Семь кругов. Семь обещаний.
На каждом — он смотрит в мои глаза.

На последнем — мы замираем.

Брахман останавливается, складывает ладони и кивает:
— Произнесите клятвы.

Он начинает первым.
Говорит тихо, но каждое его слово — как якорь в моей душе.

— Я клянусь любить тебя за пределами тел, за пределами смертей.
Я клянусь быть твоим началом и твоим завершением.
Ты — огонь моего сердца.
Ты — Махадеви.

Я ловлю его взгляд.
И в этот момент слова рождаются сами.

— Я клянусь искать тебя в каждой жизни.
В каждом сне. В каждой молитве.
Я клянусь помнить тебя даже тогда, когда забуду себя.
Ты — мой свет в разломе.
Ты — мой дом, даже когда мир рушится.

Когда я говорю это — я не думаю.
Это не слова из головы.
Это — зов глубже костей.
Будто их произносила не я, а та, кто жила во мне задолго до меня.

Он улыбается.
Поднимает мою руку к своим губам.
Целует ладонь — медленно, почтительно.
И затем — тянется ближе.

Поцелуй.

Всё тело замирает, но мир внутри начинает гореть.

Это не просто страсть.
Это не просто встреча губ.
Это возвращение.
Слияние.
Вспоминание.

Я вспоминаю, как искала его в других мужчинах.
Во взглядах. В голосах. В прикосновениях.
Но ни один не подходил.
Ни один не был — им.

И вот — он.

Я замираю от его дыхания.
Он шепчет прямо в губы:

— Сати… я люблю тебя.

Имя.
Это имя… как молния.

Моя душа ликует.
Но часть меня — вздрагивает.

Сати?
Это… не я. Или всё-таки — я?

Сознание пытается оттолкнуться, отшатнуться.
Как будто комната качнулась.
Как будто я — внутри кого-то другого.
А может… это всегда была я?

И вдруг я вижу.
На его шее — амулет.
Тот самый.

Тот, что тётя Ру вручила мне.
Он блестит на его груди, как часть меня самой.

Моё сердце замолкает.
Я смотрю в его глаза.
В самое дно.

И в этот миг — вспышка.

Белая. Режущая.
Я отшатываюсь.

Огонь исчезает.
Цветы исчезают.
Храм снова пуст.
Разрушен.
Только тени на стенах помнят клятвы,
поцелуи,
имена.

Я стою. Тело дрожит.

Медленно выхожу из храма.
Ночь уже растворилась. На востоке зарождается рассвет.

Я не чувствую ног.
Только мысли, как пепел после костра,
обжигают изнутри.

Сати.
Кто она?

Почему её боль — моя боль?
Почему его голос вызывает во мне воспоминания,
которые я никогда не жила…
…или жила?

Я иду, не глядя.
Всё вокруг — будто плывёт.

Он — как книга,
в которой я прочла только первые строки,
а уже влюбилась.
Мне нужно дочитать.
Мне нужно понять.

Я шепчу в тишину:

— Кто даст мне ответы?..

И в этот миг — боль.
Резкая. В груди. В горле. В животе.
Мир наклоняется.
Воздуха нет.
Сердце… бьётся — слишком сильно.
Или вовсе — не бьётся.

Последнее, что я вижу — ступени храма.
Того самого, где я простилась с тётей Ру.

И я падаю.
Прямо на землю.

На губах — шепот.
— Шива…