Гарем моего сына. Аул

Пролог

Я стою у свежей могилы. Земля ещё влажная, пахнет глиной и чем-то сладким – траурными лепешками, которые рассыпали женщины по обычаю.

Аул провожает «достойного сына гор». Мужчины в чёрных черкесках, с кинжалами на поясах, с каменными лицами. Женщины в тёмных платках, низко опустив головы. Некоторые воют. Профессионально, нараспев, как учат с детства.

Я не вою.

Стою прямо. Спина прямая, плечи расправлены. Я – вдова. Я – мать пятерых детей. Я – хозяйка дома. Я не имею права плакать. По крайней мере – здесь, при всех.

Мой муж, Ахмед, прожил шестьдесят три года. Он был уважаемым человеком. Старейшины. Говорят, честный, справедливый. Говорят, держал слово. Говорят, помогал бедным.

Я говорю: он был жестоким. Он бил меня, когда я не успевала подать ужин. Он бил меня, когда я рожала дочерей. Он привёл вторую жену, даже не спросив. Он пил и возвращался домой с кулаками.

Но сейчас я стою у его могилы, и люди смотрят на меня. Они ждут слёз. Ждут, что я брошусь на землю и буду рвать на себе волосы. Так делают достойные вдовы.

Я не буду.

Рядом Тимур – мой младший. Мой долгожданный сын, которого я родила после трёх дочерей. Он был моим сокровищем, моим утешением, моей надеждой на старость. Я носила его тяжело, рожала в муках, а когда он родился, то плакала от счастья.

Сейчас ему двадцать четыре. Он только что женился на Зареме, красивой, тихой девушке из соседнего аула. Я видела в ней себя такую же испуганную, такую же незнающую, что ждёт её в этом доме.

Тимур стоит в новой черкеске. Я шила её для отца к прошлому Курбан-байраму. Но отец так её и не надел. Перешивала ночами, пока он метался в бреду. Теперь черкеска на сыне. Сидит хорошо и ладно. Тимур – копия отца. Те же широкие плечи, тот же разрез глаз, та же линия скул.

Он сжимает кулаки. Смотрит на гроб. Губы шевелятся. Молится, наверное… или даёт клятвы.

— Я буду достойным, отец, — слышу я его шёпот. Ветер подхватывает слова, разносит по кладбищу. — Я продолжу твой род. У меня будет много сыновей. И много жён.

Сердце сжимается. Я смотрю на его профиль. Чёткий, красивый, гордый. И глаза... я вижу в его глазах тот же холодный, жестокий блеск, что был у отца.

Ахмед смотрел так на меня, когда бил. Когда приводил вторую жену, Марьям. Когда я плакала ночами, а он храпел рядом, довольный собой. Когда я рожала дочерей, а он отворачивался и говорил: «Опять девка».

Я хочу закричать: «Не будь как он! Будь другим!», но я молчу.

Я не могу. Я мать, но я женщина. Женщина не имеет права голоса перед мужчиной. Даже если этот мужчина её сын. Даже если он говорит при всех, что у него будет много жён, а его первая жена ещё не родила и дочери.

Я сжимаю губы. Смотрю на землю.

Потом Тимур поворачивается ко мне. Его лицо меняется. Жёсткость исчезает, остаётся только боль. И я вижу его – моего маленького Тиму, которого прятала под юбкой от отцовского ремня. Которого кормила тайком, когда муж пропивал наши сбережения. Которому шептала сказки на ночь, чтобы он не слышал, как отец буянит.

— Не плачь, мама, — говорит он. — Я теперь за тебя отвечаю. Я никому не дам тебя в обиду.

Я плачу.

Слёзы текут по щекам, и я не вытираю их. Пусть видят. Пусть знают: у этой женщины есть сын. И он её защитит.

Дом полон людей. Женщины готовят поминальную еду на кухне, мужчины сидят в гостиной, пьют чай, говорят о покойном. Голоса тихие, уважительные.

Я стою у печи, раскладываю лепёшки на блюда. Руки делают привычное дело, а голова пустая. Я не хочу думать. Не хочу чувствовать. Просто делать.

Зарема, моя невестка, суетится рядом. Она старается угодить: подаёт, убирает, подносит.

Я узнаю в ней себя. Свою молодость. Свою растерянность. Свой страх перед этим домом, перед его порядками, перед свекровью, которая смотрит как коршун.

— Мама, я сама, — говорит она, пытаясь забрать у меня блюдо. — Вы отдохните.

— Я отдохну, когда земля примет меня, — отвечаю я. — Отойди.

Она отступает. Я чувствую её удивленный взгляд. Она не знает, что за тихой свекровью скрывается железо. Что я тридцать пять лет терпела, копила, ждала. И теперь я – хозяйка.

Подходит Патимат – мать моего мужа. Моя свекровь. Высокая, худая, с лицом, похожим на печёное яблоко. Седая, но прямая, как палка. Она командует здесь пятьдесят лет. И сейчас командует.

— Невестка, — говорит она, даже не глядя на меня. — Ты поставила не те лепёшки. Это не поминальные. Это праздничные. Люди подумают, что мы радуемся.

Я смотрю на неё.

Тридцать пять лет я терпела эту женщину. Тридцать пять лет она называла меня «невестка», а не по имени. Тридцать пять лет она указывала, как жить, как готовить, как растить детей, как терпеть её сына. Тридцать пять лет она смотрела на меня так, будто я грязь под её ногами.

— Свекровь, — говорю я, и голос мой твёрд, как камень в горах. — Эти лепёшки пекла я. Моя мать пекла их на поминки моего отца. Моя бабка на поминки своего мужа. Они достаточно хороши для моего мужа. Если вы недовольны, то испеките свои.