Гармония раздора

ПРОЛОГ: ИНСТРУМЕНТ ПЕРВОГО МАСТЕРА

Нью-Хейвен, Коннектикут

Восемь месяцев назад

Воздух в подземелье пах сыростью и старым деревом.

Кай стоял в центре круглого зала, и этот запах заполнял его легкие с каждым вдохом — тяжелый, сладковатый, чужой. Стены здесь были сложены из грубого камня, не тронутого штукатуркой вот уже триста лет, и кое-где сквозь кладку пробивались тонкие белесые корни. Наверху, в девяти этажах над его головой, спал кампус. А здесь, в самом сердце Йеля, начиналось то, ради чего он, собственно, и прожил свои двадцать лет.

Он должен был чувствовать триумф. Вместо этого чувствовал только холод.

— Ты готов? — голос декана Вейна прозвучал откуда-то из темноты, мягкий, отеческий, с той особенной интонацией, которая заставляла студентов расправлять плечи и верить, что они — избранные.

Кай обернулся. Аларик Вейн стоял у входа в зал, в тени каменной арки. Даже здесь, в подземелье, где не было места условностям, он сохранял безупречный вид: темно-синий костюм-тройка, серебряная цепочка карманных часов, начищенные до зеркального блеска туфли. В руке он держал футляр — длинный, из черного дерева, с инкрустированным серебряным вензелем в виде скрипичного ключа, обвитого плющом.

— Я готов, — ответил Кай и поразился тому, как спокойно прозвучал его собственный голос.

На самом деле внутри у него все дрожало. Не от страха — от предвкушения. Той самой виолончели, о которой ходили легенды. Инструмента Первого Мастера. Декан шагнул вперед, и свет единственного факела, закрепленного на стене, упал на его лицо. В этом свете Вейн выглядел почти бесплотным — резкие скулы, глубокие тени под глазами, седые волосы, зачесанные назад. Ему было под шестьдесят, но двигался он с грацией человека, который всю жизнь провел за дирижерским пультом: каждое движение выверено, каждый жест наполнен смыслом.

— Ты знаешь историю этого места? — спросил Вейн, останавливаясь в двух шагах от Кая.

— Только то, что написано в хрониках, — Кай обвел взглядом стены. — Подземелье построили первые магистры в 1701 году. Говорят, они использовали камни из старого колодца ведьм в Салеме.

— Использовали, — кивнул Вейн. Он подошел к стене и провел пальцем по кладке. — Видишь эти пятна?

Кай присмотрелся. Камни и правда были странными — кое-где на них проступали темные разводы, похожие на засохшую кровь, но с металлическим отливом.

— Это не кровь, — сказал Вейн, словно прочитав его мысли. — Это слезы. Слезы тех, кого сожгли в Салеме. Магия впиталась в камни, и когда первые магистры сложили из них этот зал, они создали место силы. Здесь любая музыка звучит... иначе.

Он повернулся к Каю, и в его серых глазах мелькнуло что-то странное — не то гордость, не то тоска.

— Сыграть здесь — значит прикоснуться к вечности. Но инструмент Первого Мастера... это совсем другой уровень. Ты уверен, что хочешь этого?

Кай встретил его взгляд.

— Я ждал этого всю жизнь.

Вейн улыбнулся той самой улыбкой, от которой у студентов таяли сердца, потому что она казалась такой теплой, такой искренней. Только сейчас, в этом подземелье, в свете факелов, в улыбке декана почудилось что-то хищное. То ли игра теней, то ли правда, которую Кай просто не хотел замечать.

— Тогда начнем.

Вейн опустил футляр на пол и щелкнул замками. Крышка откинулась с тихим вздохом, и Кай увидел ее. Виолончель. Она была прекрасна.

"Боже мой, как она прекрасна."

Корпус из древесины, которой не существовало в природе — темной, с золотистыми прожилками, которые пульсировали слабым светом, словно в инструменте до сих пор текла кровь. Гриф из черного дерева, инкрустированный перламутром. Колки в виде голов драконов — такая тонкая работа, что казалось, они вот-вот моргнут. И лак — глубокий, вишневый, с рыжинкой, который переливался в свете факела, как жидкий огонь. Кай опустился на колени рядом с футляром, забыв обо всем на свете. Осторожно, словно боясь обжечься, он протянул руку и коснулся деки. И мир взорвался.

БОЛЬ.

Она ворвалась в него через кончики пальцев — чудовищная, ледяная, первобытная. Кай закричал, но звук застрял в горле, потому что боль была сильнее его голоса. Она текла по венам, сворачиваясь в клубки в суставах, впивалась в позвоночник тысячами игл, выжигала глаза изнутри.

Он видел. Видел женщину в черном платье, стоящую на костре. Видел, как языки пламени лижут ее подол, как она поднимает руки к небу и поет — поет так, что стекла в домах вокруг лопаются, а небо затягивают тучи. Видел, как палачи падают замертво, а она продолжает петь, пока огонь не пожирает ее полностью, и тогда ее голос взмывает ввысь, раскалывает небо, и оттуда падает... падает... Кусок дерева. Виолончель.

— Хватит, — голос Вейна прорвался сквозь пелену. — Отпусти.

Кай разжал пальцы и рухнул на каменный пол, хватая ртом воздух. Тело трясло. По щекам текли слезы, которых он даже не почувствовал.

— Что... что это было? — прохрипел он.

Вейн стоял над ним, глядя сверху вниз с выражением, которое невозможно было прочитать.

— Инструмент помнит, — сказал он просто. — Ту, что отдала жизнь за его создание. Ту, чья душа стала его душой. Она была великой ведьмой, Кай. Великой певицей. И великой грешницей.

ГЛАВА 1: ЦВЕТ ЕЕ СНОВ

Нью-Хейвен, Коннектикут

Настоящее время

Вторник, 7:43 утра

Алиса проснулась от того, что за окном кричала сойка. Звук ворвался в комнату вместе с полосой солнечного света, пробившей щель между шторами, — резкий, дребезжащий, нахальный. Птица явно сидела на подоконнике и требовала чего-то. То ли еды, то ли внимания, то ли просто орала от избытка жизни. Она приоткрыла один глаз.

Потолок над кроватью был старым, с лепниной по углам и трещиной, которая тянулась от люстры к окну, изгибаясь причудливой кардиограммой. Она знала эту трещину наизусть — за три месяца, проведенных в Йеле, Алиса пересчитала все изгибы миллион раз. В плохие ночи, когда сны приходили слишком яркими, она лежала и следила взглядом за этой линией, пока та не начинала расплываться, терять очертания, превращаться в реку, в дорогу, в вену на чьей-то руке. Сегодняшняя ночь была средней. Не хорошей, не плохой. Просто ночью, после которой хотелось не открывать глаза еще часов пять, но сойка за окном думала иначе.

— Заткнись, — прошептала Алиса в подушку.

Сойка не заткнулась. Наоборот, завела новую руладу, еще более пронзительную. С кровати напротив донеслось сдавленное рычание.

— Алиса, — голос Лили был хриплым со сна, но интонация — убийственно четкой, — если ты не убьешь эту тварь, я сделаю это сама. А потом убью тебя. За то, что не убила ее раньше.

Алиса перевернулась на спину и посмотрела на соседку. Лили Чен лежала на своей кровати лицом вниз, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Короткие черные волосы торчали в разные стороны, одеяло сползло на пол, и одна босая нога свешивалась с кровати, касаясь пальцами прохладного деревянного паркета. В полосе утреннего света блестела сережка в ухе — маленький череп с красными стразами вместо глаз.

— Это не тварь, — сказала Алиса. — Это сойка. Птица семейства врановых. Очень умная, между прочим.

— Мне плевать, чья она умная, — Лили приподняла голову и уставилась на соседку одним глазом, вторым продолжая спать. — Убей. Или я встану, и тогда ты пожалеешь, что вообще родилась.

— Ты сама говорила, что насилие — признак слабости.

— Я вру. Насилие — это весело. Особенно по утрам.

Сойка за окном выдала финальное, победное «крэ-крэ-крэ» и улетела. Видимо, решила, что добилась своего — разбудила этих странных двуногих, которые спят, когда солнце уже встало.

— Спасена, — выдохнула Алиса.

— В этот раз, — Лили уткнулась лицом в подушку и замерла.

Алиса полежала еще минуту, глядя в потолок. Трещина сегодня казалась почти красивой — золотистая в утреннем свете, как старая фотография. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, отвыкшие за ночь от правильного положения, и села.

Комната была маленькой, но уютной. Две кровати, два письменных стола, два шкафа — казенная мебель из темного дерева, которую, кажется, помнили еще первые выпускники начала двадцатого века. На стенах — никаких постеров, никаких фотографий. Только рисунки. Рисунки Алисы.

Они висели везде: над кроватью, над столом, на дверце шкафа, даже на подоконнике, прислоненные к стеклу. Портреты. Много портретов. Люди из кампуса, которых Алиса рисовала тайком, украдкой, стараясь не привлекать внимания. Девушка из библиотеки с удивительным изгибом шеи. Профессор, читающий лекцию, с руками, застывшими в воздухе, как у дирижера. Парень в столовой, который всегда ел в одиночестве и смотрел в одну точку.

Она рисовала всех, кто попадался на глаза. Не могла не рисовать. Это было сильнее нее — потребность перенести на бумагу то, что видели глаза, то, что чувствовали пальцы. Родители говорили: «Ты просто творческая, дочка». Школьные учителя: «У тебя талант, Алиса». Она сама себе говорила: «Это просто привычка. Просто способ справляться».

Но глубоко внутри, там, куда она старалась не заглядывать, жило другое знание.

Она видела людей иначе, чем другие. Не просто лица, не просто фигуры. А что-то еще. То, что пряталось под кожей, в складках одежды, в тенях, которые отбрасывали ресницы. Когда Алиса смотрела на человека слишком долго, она начинала видеть его... цвет. Нет, не ауру, не свечение — это слишком пафосно. Просто оттенок, который как будто наслаивался на реальность, делал ее объемнее, глубже.

У Лили, например, был цвет старого серебра, чуть тускловатый, с рыжинкой, но благородный. У профессора Эванса, который вел историю искусств, болотная зелень с коричневыми прожилками, как у гниющего дерева. А у того парня в столовой...

Девушка помотала головой, отгоняя воспоминание. Тот парень был черным. Нет, не черным в смысле цвета кожи — он был белым, с очень бледной, почти прозрачной кожей. Но его цвет... она видела его однажды, всего секунду, когда он повернулся к окну и свет упал на его лицо. Это была пустота. Черная, ледяная пустота, в которой не осталось ничего. Ни тепла, ни боли, ни жизни. Алиса тогда чуть не выронила поднос. А потом он исчез. Просто встал и ушел, оставив недоеденный ужин на столе. И она больше никогда его не видела.

— Ты опять в транс ушла, — голос Лили выдернул Алису из мыслей.

Соседка уже сидела на кровати, натягивая растерзанные джинсы. Вид у нее был такой, будто она всю ночь не спала, хотя Алиса точно знала, что Лили завалилась в кровать в одиннадцать и до самого утра сопела как сурок.