Где кончается алый след

Пролог. Мёртвое древо

Ветви. Это первое, что я вижу, открыв глаза. Черные, изломанные щупальца на фоне серого неба. Зажмуриваю веки, пытаясь сбросить липкую паутину сна, и снова смотрю вверх. Перевожу взгляд на дерево – огромное и безжизненное. Ни одного листочка. Странно. Соседние деревья густо укутаны листвой, и по сладковато-тяжелому, почти удушающему запаху ночной фиалки я догадываюсь, что сейчас лето. Запах слишком яркий, слишком… назойливый. Как духи, вылитые целым флаконом.

Шевелю пальцами ног. Под пятками – трава, каждая травинка ощущается сквозь тонкую ткань носков с болезненной четкостью. Приподнимаю голову – резкая волна тошноты, мир плывет. На мне… мужская рубашка. Она пахнет чем-то холодным и острым, как первый мороз, и… дымом? Миг – и запах растворяется, оставляя лишь фиалки и влажную землю.
Если бы я очнулась в этом наряде где угодно в другом месте, я бы смогла найти этому объяснение. Но... я лежу на траве под деревом-скелетом.

- Мик...

Голос, низкий и тёплый, как воздух знойным летом перед грозой, отдаётся сразу в каждой клетке моего тела. В груди вспыхивает тепло, знакомое и манящее, но тут же – острая, режущая боль. Так больно, что хочется вскрикнуть.

Надо мной склоняется красивое лицо - я знаю эти глаза, прямой длинноватый нос и губы... Кажется, я знаю их слишком хорошо, потому что по телу проходят электрические разряды от их близости, но я не помню. Ничего не помню. Острый спазм в затылке заставляет зажмуриться, вжаться в землю.

- Прости. У меня не было выбора.

Моргаю, пытаясь пробиться сквозь туман в голове. За что прощение? Кто ты? Что происходит? Почему я полуодетая лежу на земле под мертвым деревом? Почему я помню, что я Микаэлла, и кажется, я ненавижу свое имя, и больше не помню ничего? Я открываю рот, чтобы выпалить все вопросы разом, но вместо слов из горла вырывается хриплый, животный звук.

- Ты слишком слаба. Тебе нужно... поесть. – На последнем слове его голос преломляется, становится едва слышимым. А я смотрю на его губы и точно знаю, что они касались моих. Но во мне борются странные чувства - я бы хотела их коснуться, и не хотела бы, чтобы они когда-нибудь снова меня касались.

- Мик, – он медленно, будто боясь спугнуть, обхватывает мое лицо ладонями. Его пальцы прохладные. Слишком прохладные для летней ночи. Я перестаю дышать, глядя в его тёмные глаза... Бездонная мгла затягивает в себя, я сглатываю ком и пытаюсь вспомнить, есть ли способы унять пульс. Невыполнимая задача для той, что помнит только своё имя.

- Я не мог позволить тебе умереть, – говорит он тихо, снова подбирая слова с усилием. – Я сделал то, за что ты будешь ненавидеть меня вечность.

- Столько не живут, – выдавливаю я, удивляясь тому, как надломлено звучит мой голос. В горле саднит.

- Ты проживешь. Ты теперь... инициирована.

Хлопаю ресницами. Слово висит в воздухе тяжелым, непонятным камнем. Инициирована? В какой клуб? В какую-то секту?

- Мик... Ты вампир.

Глава 1. Вампир

Вампир. Чувак в темном плаще с высоким воротником, крючковатым носом и костлявыми пальцами, пьющий кровь из шейной артерии и летающий по миру в сопровождении свиты из летучих мышей. Ага. Как же. Хриплые звуки, которые вырываются из моего горла, мало похожи на смех. Но я смеюсь.

- Я не знаю, кто ты и чего хочешь от меня, но я бы хотела, чтобы ты отошел на пару шагов – освободи мое личное пространство. – Голос дрожит, но я стараюсь держаться твёрдо.

Он делает шаг назад. Два. Его тень отступает от меня.
Сажусь, опираясь о холодный, мертвый ствол. Мир снова плывет, но я цепляюсь взглядом за его лицо. Оглядываюсь. Голова тяжелая, как чугунный шар.

- Где моя обувь?

- Я не хотел оставлять тебя одну, поэтому не смог позаботиться об этом. – В его тоне – усталость. И что-то еще… вина? Страх?

- Отведи меня домой. У меня же есть... дом? – Попытка вызвать в памяти образ моего жилища отзывается тупой болью в висках. Пустота.

- Съемная квартира. Я провожу тебя туда. – Он говорит быстро, его взгляд скользит по темноте за моей спиной, по кронам шелестящих листвой деревьев. Он напряжен, как струна.

- Мы же вампиры, долетим туда на крыльях ночи, минуя пробки? – я приподнимаю бровь, поражаясь, как абсурдно всё это звучит.

Он смотрит на меня глазами, полными какого-то вселенского отчаянья - и усмешка мгновенно исчезает с моего лица, оставляя ледяной ужас. Его глаза – темные бездны, в которых тонет последняя надежда.

- -Ты не шутил... – Это не вопрос. Констатация. Его взгляд, мрачнее самых ненастных из дней, развеивает остатки моих сомнений.

Я вампир.
Вампир.

Нелепые шесть букв приговором висят в воздухе и давят на меня, давят, давят... выдавливая воздух из моих легких. Я не жива? Но не мертва? Какая-то ошибка природы? Прикладываю дрожащую руку к груди. Тук. Тук. Тук. Слабо, неровно, но бьется. Сердце. Мое человеческое сердце еще стучит? Или это что-то новое?
Пытаюсь встать. Ноги – ватные. Подкашиваются. Меня качает в сторону. Тот, кто сделал это со мной, делает выпад, чтобы поддержать меня - выставляю вперёд руку:

- Нет! Не подходи! – Из горла вырывается хрипловатый, отчаянный крик.

Опираюсь рукой о ствол дерева. Иссохшая кора царапает ладонь. Взгляд падает на дерево. На его мертвые ветви. И догадка бьет током.

- Я… высосала из него жизнь? – Шепот. От одной мысли во рту появляется странный, металлический привкус. Жажда. Внезапная, жгучая. Я сглатываю, но горло сухое.

- Ты всегда была умнее обычных смертных. – В его голосе – горькая тень чего-то, что могло бы быть гордостью.

- Не подходи! – снова выставляю руку, останавливая его на полушаге. Но тут – боль. Не в висках. В самой голове. Раскалывающая, как будто череп ломают изнутри. Я вскрикиваю, сгибаясь пополам, хватаясь за голову. Мир превращается в какофонию боли.

- Это они. Гарды. Они нашли нас. – Его голос резкий, полный тревоги. Он не просто чувствует их. Он знает.

Боль снова бьет волной, сгибая меня. Я слышу… тишину. Да, внезапную, зловещую тишину. Исчезли сверчки. Затих далекий шум города. Как будто все живое замерло.

- Мик, скорей! У нас нет времени! Нужно уходить отсюда! – Он бросается ко мне, хватает под локоть. Его прикосновение – ледяной ожог. Я пытаюсь вырваться, но ноги не слушаются. Он подхватывает меня на руки с нечеловеческой легкостью. Всё кругом сливается в одно размытое пятно, когда он несется вперед. Скорость. Невообразимая. Ветви бьют по лицу, но боль в голове заглушает все.

- От кого мы бежим? – кричу я ему в ухо, едва выговаривая слова от тряски и боли.

- От гардов. Я преступил самый главный закон. – Его голос приглушен ветром.

- Выращивал чеснок?

Ему не смешно. Совсем. Его лицо – маска ужаса и решимости.

- Инициировал человека. Теперь они должны убить меня... И тебя.

- Ты говорил что-то о том, что не мог позволить мне умереть? Что ж, спасибо. Премия спаситель года за тобой, – слова льются сами, горькие, ядовитые. Страх и ярость – гремучая смесь.

- Ты всегда много болтаешь, когда тебе страшно. – В его тоне – не осуждение. Грусть. Как будто он цитирует старую, давно забытую истину.

- Мне не нравится, что ты знаешь обо мне больше, чем я.

- Это ты тоже часто повторяла. – Он несется, не сбавляя скорости. Мимо мелькают темные силуэты домов. В окнах – редкие огоньки, кажущиеся сейчас враждебными.

Веки предательски тяжелеют. Слабость сковывает тело. И… жажда. Та самая, металлическая, сосущая. Она усиливается, пульсируя в такт боли в голове.

- Тебе нужно поесть. – Его слова звучат как приговор.

При мысли о том, какой отныне будет моя диета – желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Тошнота подкатывает к горлу. Слабость опутывает все мое тело цепкими лианами, и я отключаюсь. Проваливаюсь в черную бездну, где нет боли, нет страха, нет вампиров. Только тишина.

Когда я в следующий раз разжимаю веки, мы в небольшой комнате. Первыми в глаза бросаются две односпальные кровати по обеим сторонам окна. Прежде они стояли вместе. Откуда я это знаю? Беспорядок здесь такой, что мне становится стыдно даже перед тем, кто мне не нравится. Одежда лежит грудами на стуле, на гладильной доске с выжженной дырой, на полу. Коробки из-под пицц стоят в углу одинокой многоэтажкой. Запахи… Пыль, старое масло, дешевый дезодорант, прокисшее молоко. Все это бьет в нос с удвоенной силой, заставляя морщиться.

- Я неряха?.. И лучший друг тараканов. Лучше бы я умерла. – Закрываю лицо руками. Стыдно даже перед собой.

- Это твоя соседка. Ты, видимо, выпустила ее из-под контроля. – Он стоит у окна, отодвинув край занавески, пристально вглядываясь в темноту двора. Его поза напряжена, как у хищника, почуявшего опасность.

Самоуважение медленно возвращается ко мне, опасливо оглядываясь по сторонам и убеждая меня в том, что этот человек… то есть, вампир… не врет. По крайней мере, в этом.

Глава 2. Первая кровь

Темнота за окном несется навстречу, сливаясь в сплошную черную ленту. Фары выхватывают из мрака лишь кусок асфальта и мелькающие стволы деревьев. Скорость выше всех возможных ограничений. Он ведет машину с ледяной сосредоточенностью, его пальцы крепко сжимают руль. Я прижимаюсь к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Между нами висит незримый барьер – из страха, недоверия и той жгучей, сосущей пустоты под ложечкой.

Жажда.

Она не утихает. Напротив, с каждой минутой, с каждым километром, она растет, превращаясь в назойливый гул в ушах, в спазм в горле. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь отвлечься.

- Я думала, что, попав в свой дом, я что-то вспомню. Но вот тут, - я стискиваю виски, раздражаясь от всего сразу, – пустота. Почему меня бесит мое имя?

Он поворачивается ко мне и впервые его губы трогает улыбка.

- Тебя так назвали монахини. И ты терпеть не могла свое полное имя.

- «Подобная Богу» - сейчас это звучит как кощунство. Добей меня, скажи, что я была вегетарианкой.

- Нет, и даже католичку им из тебя не удалось вылепить.

- Ого, я могу собой гордиться!

Я поеживаюсь, стискивая зубы в очередном порыве разъедающего внутренности яростного голода.

- А твое имя?

- Габриэль.

Я поворачиваюсь к нему, не поверив ни на секунду, но когда реакции не следует, прыскаю смехом и закатываюсь, придерживая рукой урчащий живот.

- Это что, какая-то вампирская фишка? Брать себе имена архангелов?

Он приспускает стекло. Порыв воздуха доносит до меня его запах. Холодный, острый, как зимний ветер с моря, – кажется, он пропитал весь салон. Он раздражает и одновременно… манит. Как будто что-то во мне узнает в этом запахе источник. Источник чего? И снова глухо. В моей опустевшей подкорке невозможно что-то наскрести.

- Куда мы едем? - спрашиваю я, стряхнув с себя наваждение.

- Надежное место. Временное. – Он не отрывает взгляда от дороги. – Там ты сможешь… поесть.

Слово «поесть» вызывает новый приступ тошноты. Я отворачиваюсь к окну, глотая слюну, которая вдруг становится густой и липкой. В темноте мелькает силуэт пешехода. Вонь бьет в нос мгновенно –медная, сладковато-соленая, невыносимо живая... кровь. Горло сводит голодной судорогой, а по спине пробегают мурашки отвращения. Я вжимаюсь в сиденье, зажмурив глаза.

Не думай. Не думай. Не думай.

В голове проносится: Тонкая кожа на шее. Артерия. Теплая струйка…

Визг тормозов. Машину резко бросает в сторону. Моя голова стукается о стекло. Я вскрикиваю, сердце колотится, как безумное.

Габриэль уже выходит из машины. Мы стоим у ворот неприметного гаража на окраине города, в промышленной зоне. Он быстро набирает код на панели, ворота с глухим скрежетом ползут вверх. Загоняет машину внутрь. Ворота закрываются, погрузив нас в полную, гулкую тишину. Пахнет маслом, бетоном и пылью.

- Прости, что напугал. Они чуть не врезались в нас на шоссе, – отрывисто поясняет он. В его тоне нет злости на пьяных водителей. Только тревога. Он прислушивается к чему-то за стенами гаража.

Он проводит меня к неприметной двери в глубине. За ней – узкая лестница вниз. Спуск. Еще одна дверь, тяжелая, металлическая, с кодовым замком. Он открывает ее.

Убежище. Небольшое помещение, стерильно чистое и безликое. Белые стены, белый кафельный пол, встроенные белые шкафы. Кровать, тоже белая. Стол. Стул. И… большой холодильник, гудящий в углу. Его звук - единственное, что нарушает гнетущую тишину.

- Здесь безопасно, – говорит Габриэль, запирая дверь на массивные засовы. – Специальное место. Экранированное. На время сгодится.

Я стою посреди этой белой коробки, чувствуя себя нелепым, грязным пятном. Слабость снова накатывает волнами, смешиваясь с жаждой. Голова кружится.

- Тебе нужно пить, Мик. Сейчас. – Он подходит к холодильнику. Его движения точные, быстрые. Он достает оттуда пакет. Прозрачный пластиковый пакет, наполненный густой, темно-красной жидкостью. Кровь.

Меня начинает трясти. Я отшатываюсь, отвожу взгляд, пытаюсь найти пути отступления.

- Нет. Я не буду… Ни за что!

- Ты должна. – В его голосе нет угрозы. Лишь усталость и неизбежность. – Иначе сойдешь с ума. Или умрешь. По-настоящему. Инстинкт возьмет верх, и ты набросишься на первого встречного. А гарды найдут тебя по запаху крови и панике. – Он ставит пакет на стол, рядом с простым стаканом. – Это донорская.

Человеческая кровь. В горле встает ком. Я смотрю на пакет. На эту вязкую, темную субстанцию.

- Нет! – я зажмуриваюсь, тряся головой. – Пожалуйста, давай попробуем что-то другое… Обманем мой желудок! Гранатовый сок или может стейк слабой прожарки?

Боль, острая, режущая, как голодный коготь, впивается в желудок. Я сгибаюсь, застонав. Слабость сбивает с ног. Я опускаюсь на холодный кафель, обхватив себя руками. Мир плывет.

- Мик! – Габриэль оказывается рядом мгновенно. Он опускается на колени, его руки тянутся ко мне, но замирают на полпути, не решаясь коснуться. – Мик, слушай меня. Это всего лишь питание. Как вода. Как хлеб. Ты не убивала за это. Это дано тебе, чтобы выжить.

- Дано? – смех переходит в истерический всхлип. – Как ты добыл её? Донорская кровь для людей, для их спасения! Не для таких, как ты… Мы.

— Посмотри на меня. – Его голос звучит настойчиво, почти гипнотически. Я заставляю себя поднять глаза на него. Через пелену боли и отвращения я вдруг слышу:"Пожалуйста, Мик. Не заставляй меня смотреть, как ты угасаешь. Не снова."

Вздрагиваю. Это не звук. Это прямо у меня в голове. Теплая, отчаянная волна. Его отчаяние.

Его глаза, темные и бездонные, смотрят на меня с такой мукой, с такой… нежностью? Мне становится не по себе.

Но жажда… сильнее. Она грызет изнутри, превращаясь в белый шум, в единственную реальность. Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от этого.

Глава 3. Побочный эффект

Сон не стал убежищем. Всего лишь черная, безвоздушная пропасть, куда я свалилась, надеясь ненадолго забыться. Согласна, странное желание для той, кто и так ничего не помнит.

Но когда в мою голову вдруг прорывается грохочущий рев - словно реактивный двигатель, словно испытания ракетных ударов где-то на соседнем полигоне – я открываю глаза и тут же едва не слепну от света тусклого светодиодного светильника на стене. Пару раз зажмурившись и разжмурившись я понимаю: я не ослепла, мои глаза видят. И видят слишком хорошо. Каждая микротрещина в плитке, каждая пылинка на полу – выступают с невероятной резкостью. Запах пыли и бетона, как будто усиленный в сотню раз, врезается в ноздри почти физическим ударом. Но все перекрывает запах самого Габа – первый мороз и дым, с подложкой чего-то древнего, древесного, как страницы запретной книги. Он висит в воздухе густым шлейфом, манит и одновременно пугает. И под ним – сладковатый, теплый, живой запах... его крови.

Я слышу дыхание. Ровный, медленный поток воздуха, заползающий в легкие. Тихий шелест. Оно звучит рядом. Очень близко. Как ветер в древней пещере, полной тайн. И оно принадлежит ему.

Габриэль сидит на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к кровати. Голова его откинута назад и темные густые волосы контрастно лежат на ослепительно белой простыни. Его профиль подсвечен тусклым светом – высокая, четкая линия скул, прямой, благородный нос, губы, слегка приоткрытые. Он кажется... неприлично красивым. Слишком совершенным. Чертова побочка от выпитой крови, – яростно думаю я, чувствуя, как что-то в глубине, под грудой ненависти и страха, сжимается от этой неестественной гармонии. И вдруг – оглушительно и четко звучит прямиком в моей голове:

"...Что было бы, если бы не та ночь..."

Слова висят в пространстве моего черепа, насыщенные такой густой, удушающей тоской, таким океаном невысказанного сожаления и боли, что становится тяжело дышать, в груди колется, словно штыком ковыряют.

- О какой ночи ты говоришь?

Габ дергается от неожиданности, но не оборачивается.

- О чем ты?

- Ты только что сказал…

- Я ничего не говорил, - ровным тоном продолжает он, но я чувствую напряжение.

- Послушай, звучит нелепо, но... Я точно слышала. И пару раз до этого…

- Ты читаешь мои мысли? - Габриэль медленно поворачивает голову. Его глаза - два колодца, ведущих в преисподнюю, кажутся еще темнее в полумраке. - Могла сказать и раньше, - в его голосе звучит настороженность.

- Я думала, мне померещилось. И вообще – это твой спам, не смей мне ничего предъявлять! Моя голова взрывается от побочек, как будто в уши вставлены слуховые аппараты, а в глаза встроили микроскопы. Я слышу, как движутся пылинки в воздухе и вижу каждую твою чертову ресницу!

Он вздрагивает всем телом, словно его хлестнули плетью. Садится на кровать, ближе ко мне, вперившись в мое лицо темными глазами. Замирает, будто сканирует меня. Тишина сгущается, становится осязаемой, вязкой. Я чувствую его замешательство.

- Я дал тебе свою кровь… - Наконец произносит он, и по его лицу пробегает тень настоящей боли. Он отворачивается, его плечи напрягаются.

- В каком смысле? – спрашиваю я, сжимая пальцы на коленях до побеления костяшек.

- Сразу после инициации нужно влить в инициируемого кровь… Никакой другой не было, и не было времени, я дал тебе свою. Я даже не знал, сработает ли. Мик, это были самые долгие минуты в моей жизни. Я смотрел на тебя и не знал, выживешь ты, сможет ли моя кровь запустить процессы. Я... даже отнес тебя к твоему дереву – ты всегда говорила, что хочешь умереть возле него.

- Мое дерево?

- Да, оно растет неподалеку от приюта, в котором ты выросла. Ты любила сбегать туда, когда была маленькой. Да и потом тоже.

- Но дерево мертво…

- Ты каким-то образом впитала его жизненную силу. Мик, самое главное, что ты жива. Но то, что сейчас с тобой происходит – есть теория, что первая кровь, которую ты примешь, закладывает в тебя определенные способности. Но инициации под строгим запретом, их никто не совершал веками. Поэтому я не знаю, чего ожидать...

Мало того, что я кровосос, так еще и аномалия, с отклонениями и побочными эффектами обращения. Внутри меня поднимается волна отчаяния, но вслух я произношу с беспечным видом:

- Зачем было нарушать вековые традиции? Мои монахини наверняка верят, что после смерти я буду качаться на качелях среди плюшевых облаков в окружении ангелов. Может, мне не терпелось проверить?

- Ты никогда не верила ни одному слову своих монахинь. И ты слишком важна, – он делает паузу, – для меня.

Слова "для меня" звучат тихо, но они падают между нами, как камень в гладкую поверхность пруда. И тут же – не мысль, а чистая, нефильтрованная эмоция. Глубокая, сокрушительная тоска. И… вина. Огромная, давящая вина, смешанная с чем-то теплым, щемящим, что отзывается болью в моей собственной груди. Это прорывается сквозь его барьеры, как плотина, и захлестывает меня, заставив сжаться внутри. Он не хотел этого показывать. Я вижу, как он напрягся, пытаясь сдержать этот поток. Поздно. Я чувствую.

Я не отвожу взгляд, ловя каждое микроскопическое движение его лица. Вижу малейшее подрагивание века, напряжение в уголках слишком совершенных губ, тень под его слишком яркими, слишком темными глазами. Вижу, как его пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно сжимаются в кулаки.

- Я так важна для тебя? Тогда рассказывай, что за связь у нас. Была. Есть. – Я наклоняюсь вперед, сокращая и без того мизерную дистанцию. - Кто мы друг другу?

Его лицо - маска сдержанности. Но глаза пылают. В них боль – старая, глубокая, как шрам; и что-то еще… что-то теплое и опасное, спрятанное глубоко подо льдом, как магма под корой земли. Оно светится изнутри, это тепло, пугающее и манящее одновременно.

Воздух между нами сгущается до предела, становится вязким, наэлектризованным. Я слышу гул собственной крови в висках, учащенный, как барабанная дробь перед казнью. И сквозь гул – чистое, необузданное желание стереть дистанцию. Прикоснуться. Почувствовать.