Генеральный папа

Глава 1. Шантаж

Зарубин

Слабость всегда пахнет одинаково – липким потом, страхом и дешевым парфюмом.

Люди – это вообще забавные механизмы. Они обожают врать самим себе, усложнять всё на свете, приплетая карму, справедливость или какую-то высшую цель, лишь бы оправдать собственные провалы.

Ни хрена подобного.

Нет никакой судьбы. Миром правит только контроль. Холодный, сучий, абсолютный контроль. Либо ты держишь руку на горле обстоятельств, сдавливая так, что хрустят хрящи, либо обстоятельства ломают хребет тебе. Третьего не дано. Эмоции, привязанности, сочувствие – это всего лишь уязвимости, из-за которых система дает сбой. Я вытравил их из себя давным-давно, оставив только голый расчет, и именно поэтому я сижу в этом кресле, а остальные пресмыкаются у моих ног.

И прямо сейчас я с ледяным спокойствием смотрю на жирную каплю пота, которая медленно ползет по виску подрядчика.

Мужик сидит напротив моего стола, мнет в руках глянцевую папку со сметой и явно понимает, что сейчас я его размажу. Я даже голос не повышаю. Просто сижу, откинувшись в кресле, и кручу в пальцах тяжелую металлическую ручку.

В кабинете стоит звенящая тишина, только климат-контроль тихо шелестит, нагоняя морозный воздух.

Я люблю холод. В холоде мозги работают четче.

– Вы серьезно думали, что я подпишу этот бред? – спрашиваю ровно, глядя ему прямо в глаза. – Тридцать процентов наценки на материалы, которые даже не прошли базовую сертификацию. Вы держите меня за идиота?

– Максим Эдуардович, послушайте, цены на рынке изменились, логистика сейчас... – начинает блеять он, но я поднимаю руку, обрывая его на полуслове.

– Свободен. Договор расторгнут. Юристы сегодня же пришлют бумаги о неустойке.

– Но как же так... У нас же люди, производство...

– Вон, – говорю я тихо, но так, что мужик мгновенно вскакивает, роняя ручку на ковер, суетливо ее подбирает, пятясь к выходу, и наконец выметается за дверь.

Я с шумом выдыхаю и с силой тру переносицу.

Голова раскалывается. Третий час дня, а я уже хочу выпить чего-нибудь крепкого и послать весь этот корпоративный цирк к черту.

Нажимаю кнопку селектора.

– Рита, сделай мне крепкий эспрессо. И отмени следующую встречу. Мне нужно полчаса абсолютной тишины.

– Максим Эдуардович... – голос моей идеальной помощницы звучит как-то странно. Сдавленно. Дрожит, что ли? Рита у меня терминатор в юбке, ее даже налоговой проверкой не проймешь. – Я не могу.

– Что значит «не могу»? – хмурюсь я. – Кофемашина сломалась?

– К вам... тут звонят. И охрана на первой линии пропустила звонок напрямую. Это из полиции. Точнее, из службы опеки. Они требуют вас. Сказали, вопрос экстренный, юристов не переключать, им нужны лично вы.

Я на мгновение замираю.

Опека? Какая еще на хрен опека? Моя корпорация строит бизнес-центры, мы не занимаемся благотворительностью в таких масштабах, чтобы мне лично названивали из соцзащиты с экстренными вопросами.

– Соединяй, – бросаю я, уже чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение от вторжения в мой график.

Раздается щелчок.

– Слушаю, – говорю я своим самым ледяным тоном, который обычно замораживает собеседника на том конце провода.

– Максим Эдуардович? – спрашивает сухой женский голос. – Это инспектор Смирнова, служба по делам несовершеннолетних, Центральный район.

– Чем обязан, инспектор? У меня очень мало времени. Если это по поводу спонсорства детских домов, обращайтесь в пиар-отдел, Рита даст контакты.

– Никакого спонсорства, – обрывает она меня так резко, что я даже брови вскидываю от неожиданности. – Полчаса назад на железнодорожном вокзале была найдена девочка. На вид около пяти лет. Сидела на скамейке в зале ожидания одна. Мать не найдена. По камерам посмотрели – женщина просто оставила ребенка, развернулась и ушла в толпу. С концами.

– Очень трогательная и грустная история, – говорю я, искренне не понимая, какого черта я это слушаю. – Но я здесь при чем? Вы ошиблись номером.

– Мы не ошиблись номером, – в голосе инспектора звенит откровенный металл. – В рюкзачке у девочки лежала ваша личная визитка. Та, где указан ваш прямой мобильный. А к визитке степлером приколота распечатка из частной лаборатории. Результат генетической экспертизы. ДНК-тест на отцовство.

– Что за чушь? – я резко подаюсь вперед, кожаное кресло подо мной скрипит. – Какой еще тест?

– Обыкновенный, – чеканит Смирнова. – Вероятность девяносто девять и девять десятых процента. По этим бумагам вы – биологический отец этого ребенка.

Я на секунду перестаю дышать. Воздух в кабинете внезапно становится слишком густым, его не хватает.

– Это шантаж, – рычу я в трубку. – Какая-то сумасшедшая аферистка решила срубить бабла на моем имени. У меня нет детей. Передайте эти бумажки в мусорное ведро, а я прямо сейчас высылаю к вам свою службу безопасности. Они быстро разберутся, кто и зачем устроил этот цирк.

Глава 2. Мое – значит мое

Зарубин

Вылетаю в приемную. Рита подскакивает на месте, роняя какие-то папки.

– Максим Эдуардович...

– Машину к главному входу. Бегом! – ору я так, что в соседнем опен-спейсе мгновенно замолкают голоса. – И позвони Краснову в юридический отдел. Пусть срочно ищет выход на лабораторию, которая делает экспресс-тесты ДНК с юридическим подтверждением. Чтобы выездная бригада была готова выехать по моему звонку в любую точку города.

– Куда вы едете? У вас совет директоров через сорок минут! Важнейшее голосование!

– В задницу совет директоров! – бросаю я уже на ходу, влетая в открытые двери лифта.

Дорога сливается в сплошное серое пятно. Водитель жмет на газ, проскакивая на желтый, мы летим по встречке, разгоняя пробки. Я сижу на заднем сиденье, стиснув челюсти до скрежета, и смотрю в тонированное окно, ничего перед собой не видя.

В голове бьется только одна пульсирующая мысль. Если это мой ребенок… если там, в этой грязной комнате, сидит часть меня…

Что я, мать вашу, буду с ней делать?

Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не понимаю. Для меня ребенок – это хаос и непредсказуемость, а хаос – это то, что я безжалостно уничтожаю в своей жизни на корню.

Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича. Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.

Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам несовершеннолетних».

Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.

За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив ручку, и поднимает на меня глаза.

– Вы... – начинает возмущенно.

Но я ее не слышу.

Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.

Там сидит ребенок.

Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.

Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.

Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.

Девочка смотрит на меня.

Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.

Глаза…

Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами. Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…

Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и предательством.

У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий линолеум.

Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка, ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее только что бросила в толпе единственная опора в жизни.

Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.

– Привет, – говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.

Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.

Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает, зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.

Господи. Она настоящая. Живая. Моя.

Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Воронцовой. Та смотрит на меня в полном оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.

Молча достаю телефон и набираю номер юриста.

– Краснов, – чеканю отрывисто, не сводя глаз с инспектора. – Бригаду из лаборатории сюда. Немедленно. Диктуй адрес водителю, он встретит. И готовь документы на временное опекунство. Подключай любые связи и вызванивай судей, мне плевать, как ты это сделаешь.

– Максим Эдуардович... но мы не можем вот так просто... – начинает лепетать юрист.

– Выполнять! – рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Потом смотрю на Смирнову и угрюмо уточняю: – Какие бумаги мне нужно подписать прямо сейчас, чтобы забрать ее отсюда?