Генезис

1. Эмерик

Ответственность перед обществом — не перед семьёй или какой-нибудь группой — требует воображения, потому что требует преданности некой идее, долгу и другим высоким ценностям. Если же всё это впихивать в человека насильно, то его, извините за выражение, просто стошнит, и он окажется таким же пустым, как был до этого.

Роберт Хайнлайн «Звёздный десант»

3 100 год.

Земля. Солнечная Система.

Терпеть этот вечер было всё равно что держать в руках горящий уголёк. Я стоял в углу зала, сцепив пальцы за спиной так, что кости похрустывали. Видимость спокойствия — вот всё, что я мог предложить этим людям. А они продолжали кружить вокруг, словно стервятники над потенциально ценной добычей.

Один из них, мужчина с лицом, будто выточенным скульптором, и пустотой во взгляде, сделал очередной глоток из хрустального бокала.

— В вашем возрасте иметь под командованием такой корабль — это, должно быть, большая честь.

Его тон был гладким, как полированный мрамор колонн. Совершенно безразличным.

— Да, спасибо, — пробормотал я, чувствуя, как фраза застревает в горле, словно комок синтетической пищи.

Это повторялось в десятый раз за вечер. Я уже предсказывал развитие: любезность, за которой последует дежурное любопытство, а затем — разочарование, когда я не предложу пикантных подробностей моей «героической» карьеры.

Вторая собеседница, женщина с волосами цвета воронова крыла и нереально яркими сапфировыми глазами, подхватила по сценарию:

— Не расскажете, что же вы такое совершили, что удостоились такого доверия? Нам было бы невероятно интересно послушать.

Я сдержанно улыбнулся. Улыбка получилась скорее оскалом.

— Нет.

Они сделали синхронные глотки, приняв это за неудачную шутку, и замерли в ожидании. Воздух вокруг сгущался. Я молчал. Говорить — не моя стихия. Особенно с теми, чьи безупречные лица вызывали желание найти хоть один изъян. Не получив ответа, они переглянулись, и в их взгляде мелькнуло то самое разочарование, смешанное с лёгким презрением. Диковинка не оправдала надежд. Мгновенно забыв обо мне, они завели разговор о новом тренде на ретро-модификации хвостового отдела позвоночника.

Я ещё минуту постоял рядом из какой-то запрограммированной вежливости. Церемония вручения наград главнокомандующему ещё не началась, и бегство было бы равноценно карьерному самоубийству. Но с каждым новым гостем я отступал всё дальше, к стене, растворяясь среди разодетых, благоухающих силуэтов. Мой белоснежный мундир, символ авторитета на корабле, здесь казался дешёвым маскарадным костюмом.

Зал и вправду давил своим величием. Круглый, многоярусный, весь в золоте и холодном белом мраморе. В центре пылало искусственное солнце — массивная арматура со светящимся плазменным шаром внутри, символ системы, вокруг которой всё вертелось. Купол-небо мерцал мириадами искусственных звёзд, а зеркальный пол удваивал эту фальшивую бесконечность, создавая головокружительную иллюзию падения в космос. Архитектурный шик, призванный внушать трепет, вызывал у меня лишь клаустрофобию.

Я обвёл взглядом толпу. Мужчины в торжественных приталенных костюмах, женщины в платьях с немыслимыми конструкциями из тканей, стоивших, наверное, больше годового снабжения моего корабля. Все они были прекрасны. Слишком прекрасны. Черты лиц — эталонные, тела — выверенные до идеальных пропорций, движения — плавные и грациозные. Продукт столетий генной инженерии, доступной лишь тем, чьи кошельки тяжелее астероида. Никаких случайностей, никаких наследственных изъянов. Всё можно было купить, исправить, улучшить. Даже душу, наверное, если бы знали, где её найти.

Меня от этого тошнило. Я был родом с Плутона, из мира, где выживание ценилось выше симметрии лица. Свои модификации я получил лишь благодаря контракту с флотом. Эти временные апгрейды были сродни аренде жилья. Кончится контракт — и тело начнёт медленно, но верно возвращаться к исходнику, забирая по пути зачастую и саму жизнь. Для большинства военных это превращалось в пожизненную кабалу. Ведь все они хотели прожить хоть немного дольше среднестатистического человека. Что же лично до меня, я просто до сих пор не нашёл места, где хотел бы осесть.

Наконец мне удалось отступить в глубокую тень, отбрасываемую массивной статуей одного из Основателей — «Совета Представителей Солнечной Системы», или, если кратко, СПСС. Бронзовый гигант с каменным взором взирал поверх голов толпы, не видя её тщетности. Я прислонился к холодному постаменту, позволив плечам немного расслабиться.

Мимо проплыл андроид-официант. Его искусственная кожа отливала матовым золотом — законодательное требование, чтобы творение человеческих рук не путали с творением человеческой генетики. Я перехватил с его подноса бокал с тёмно-рубиновым вином. Андроид замер, лицевые двигатели слегка подрагивая в ожидании дальнейших указаний.

— Всё, — буркнул я.

Машина молча поплыла дальше.

Вот здесь, в этой каменной тени, дышалось. Никто не пялился, не пытался завести бессмысленный разговор о курортах на спутниках Юпитера или о преимуществах последней версии нейроинтеграторов. Я сделал большой глоток вина. Оно было терпким, сложным и таким же чужим, как всё вокруг.

У входа случился всплеск — волна приглушённых возгласов, шёпота, смещения масс. «Гвоздь программы» прибыл. Значит, скоро начнётся официальная часть, а затем я смогу, наконец, сбежать, залечь в арендованной квартире и забыть этот день как страшный сон. Эта мысль была единственным лучом света во всём этом искусственном раю.

Из размышлений меня выдернул голос. Тихий, насмешливый, прозвучавший буквально в паре метров от меня, с другой стороны статуи:

— Посмотрите на них. Сейчас они готовы обоссаться кипятком от одной возможности его увидеть.

Я подавил неожиданный, дикий порыв смеха, который рвался из горла. Фраза была настолько грубой, настолько чужеродной для этой шикарной мишуры, что прозвучала как выстрел в оперном зале. Пауза повисла в воздухе. Я выдохнул, стараясь говорить ровно.

2. Эстер

Документы плавали перед глазами в нейроинтерфейсе — голубоватые голограммы отчётов, досье, финансовых сводок. Я листала их мысленными командами, сидя в плавно летящем аэрокаре. За окном проплывали нижние уровни мегаполиса: серые корпуса индустриальных зон, пронизанные паутиной транспортных артерий.

Сигнал входящего вызова пронзил сознание резким, но привычным импульсом. Я почти сразу подтвердила подключение. В голове раздался знакомый насмешливый голос.

— Привет, подруга. Как твоё ничего?

Я мысленно смахнула в сторону документы, всё ещё висевшие в поле периферийного зрения.

— На прежнем месте. Стоит решить одну проблему — тут же возникает другая.

— Так уж мир устроен, — слегка рассмеялась она. — Но чаще всего дело даже не в нём, а в тебе. Ты сама их ищешь, эти проблемы.

— Возможно, это в моей природе. Но я слишком долго занимаюсь этим дерьмом.

— Может, ну это всё? — её голос стал игривым и настойчивым. — Сгоняем на Титан? Посмотрим на метановое море Кракена? Или на гигантские дюны из органических осадков? Давай же, ты только с командировки, нужно отдохнуть!

Перед глазами на мгновение всплыли образы: чужой оранжевый горизонт, жидкие углеводородные волны. Я встряхнула головой. Нет. Никаких дурацких отпусков.

— У меня работа, Аврора. И у тебя, как я помню, тоже. Ты сделала то, о чём я просила?

На той стороне связи ненадолго воцарилась тишина. Аврора, видимо, пыталась надавить на моё безразличие, затащить в очередную авантюру. Это было наше старое танго. И как всегда — безуспешно.

— Да, — наконец ответила она без обычной игривости. — Я нашла его. Сейчас перешлю документы.

— Он точно будет со мной говорить?

— Я не общалась с ним лично, просто навела справки. Но думаю, ты найдёшь к нему подход. Как это у тебя обычно получается.

Я слегка усмехнулась. Подходы у меня и вправду имелись. Правда, не всем они нравились. Чаще всего — совсем наоборот.

— Любого человека можно купить, главное — знать его цену. И не всегда она исчисляется в цифровой валюте.

— Ну, мои расценки ты знаешь, — парировала Аврора, и в её голосе снова забрезжила улыбка. — Но даже по старой дружбе скидку не сделаю.

— Не тебе жаловаться на своё финансовое положение, — отрезала я, уже мысленно переводя ей оговорённую сумму.

Файл прибыл. Я раскрыла документ, быстро пробегая глазами по строчкам. Главный криогенетик в клинике «Крио-Нексус». Стаж около сотни лет. Безупречная репутация, несмотря на «своеобразную эксцентричность». Двадцать лет назад получил полноценное марсианское гражданство. Живёт в комфортабельной квартире в центре города «Новая Терра» — в том же районе, что и я.

А зовут его…

— О, как интересно, — пробормотала я вслух.

— Что именно? — тут же отозвалась Аврора. — По-моему, обычный умник с Марса. Тут таких полно. Да, приезжий, но тупые тут надолго не задерживаются — местное правительство их терпеть не может. Ты знала, что они опять подняли планку тестов по IQ для получения гражданства? Теперь нужно аж 138! Ещё немного, и нам всем понадобится улучшенный мозг, чтобы от них не отставать.

Я проигнорировала её привычную болтовню.

— Ты веришь в случайное стечение обстоятельств, Аврора?

— Ну не знаю… Все эти случайности — не случайны, теория вероятности тебе в помощь. Но что тебя опять смутило? Не понимаю.

— Ничего. Просто… нет, неважно. Забудь.

Аэрокар начал плавное снижение, готовясь приземлиться у указанных координат. За окном проплыло невзрачное здание в индустриальном стиле.

— Ладно, мне нужно идти.

— Пересечёмся, когда прилетишь на Марс? — в голосе Авроры снова зазвучала надежда.

— Не в этот раз. Заскачу всего на день.

— Ага, ради этого скучного генетика? — фыркнула она. — Я могу познакомить тебя с массой куда более интересных людей!

— В другой раз. Мне нужно закончить дела. До связи, Аврора.

— Угу. Ты только звони хоть иногда — просто поболтать, а не только по делу.

Я не видела смысла продолжать и просто разорвала связь. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы не обижаться. Её утомительная, но живая болтовня хоть и не раздражала по-настоящему, сейчас отвлекала от того, на что я настроилась.

Аэрокар мягко приземлился. Я вышла на почти пустынную улицу, поправила платье — чёрный шёлковый атлас, стоивший, вероятно, больше, чем это здание. Переодеваться было некогда. Место и время встречи скинули в тот момент, когда я меньше всего этого ждала.

Бар «Затмение» находился на самой окраине района, в тени гигантского энергетического комплекса, чьи градирни выбрасывали в небо клубы пара. Здание было низким, из пористого архитектурного бетона, покрытого вековой копотью и граффити. Современным его назвать было никак нельзя. Сюда, судя по всему, ходили простые рабочие после смены.

Когда я зашла внутрь, пространство показалось мне по-своему… уютным. Давно я не бывала в таких местах. Это вызывало странную, почти болезненную ностальгию.

Воздух был густым и тёплым, пахло синтетическим пивом, антисептиком и подгоревшим машинным маслом. Освещение — многоцветное, но приглушённое: тусклые неоновые трубки за барной стойкой и несколько поворотных спотов, бросавших на пол яркие размытые пятна красного, розового, синего, жёлтого. Зеркальный пол, потёртый и исцарапанный, удваивал эту мешанину света, создавая иллюзию движения.

Слева тянулась длинная стойка из тёмного, липкого от времени металла. Правее, в глубине, стояли круглые столы с тёмными столешницами и простые чёрные стулья. Вдоль стен — потертые мягкие диваны с потёртой обивкой. Из колонок тихо полз шипящий ретробит.

Я подошла к бару. За стойкой возился мужчина — живой, без видимых улучшений. Настоящий человек, а не андроид. Бармен. Он поднял на меня глаза, и его взгляд замер, скользнув по платью, волосам, безупречным чертам лица. В его глазах отразилось непонимание, смешанное с настороженным любопытством. «Что ты, чёрт возьми, тут забыла?»

3. Эмерик

Солнце уже поднялось над горизонтом и окрасило небо в нежные, почти стыдливые оттенки розового и золотого. Для меня, человека, выросшего под вечной ночью Плутона, эта картинка всегда казалась слишком сладкой, бутафорской. Как будто кто-то специально подкрасил небо, чтобы скрыть грязь реальности под ним.

Несмотря на бессонную ночь, я добрался до Звёздной верфи. Это был не просто комплекс зданий — целый архитектурный колосс, возвышавшийся за городом словно литой монолит. Его асимметричная форма бросала вызов любым земным канонам: острые, как клинки, грани вздымались вверх, а вытянутые конструкции расходились в стороны, создавая динамичный, почти агрессивный силуэт. Каждый изгиб стремился пронзить небо, а зеркальная поверхность стен, отражая лучи, переливалась, напоминая о технологическом могуществе человечества.

Размеры верфи подавляли: её шпили терялись в облаках, а основание занимало площадь небольшого города. Здесь, в этих стенах, рождались корабли, способные пересекать звёздные системы. Даже отсюда я смутно слышал, как внутри кипит работа: гул сварки, ритмичные удары гигантских прессов, приглушённые команды. А в самом сердце этого металлического левиафана находился штаб военного командования — место, где принимались решения, от которых зависели судьбы миллионов.

Звёздная верфь была не просто комплексом зданий — она была земной опорой одного из трёх орбитальных лифтов Солнечной системы. С её платформ готовые корпуса кораблей, как гигантские семена, подхватывались магнитными капсулами и по невидимой с земли нити устремлялись в небо, к верховным докам на геостационаре, где их оснащали двигателями и оружием.

Я задрал голову, всматриваясь в острые грани здания, и у меня перехватило дыхание. Оно было как символ — холодным, бескомпромиссным, устремлённым только вперёд. Таким же, каким был и прогресс, — прекрасным в своей безжалостности.

Я в третий раз пригладил тёмно-каштановые волосы — короткая, почти инстинктивная попытка привести себя в порядок. Поправил воротник белоснежного мундира. Золотые эполеты с двумя звёздами — знак капитана — тяжело давили на плечи, будто были отлиты из свинца. Пояс с блестящим шитьём неестественно подчёркивал талию, а пуговицы из драгоценного сплава сверкали с нарочитой показностью. Вся эта форма была стерильно официальной и душила. Ткань натягивалась на плечах, а рукава едва доходили до запястий — наследие плутонианской костлявой длины рук, с которой не справились даже генные доктора флота.

Идя по почти пустынной площади перед верфью, я ловил на себе взгляды редких прохожих — в основном рабочих в простых комбинезонах. Моя бледная, почти фарфоровая кожа, редко знавшая настоящее солнце, резко контрастировала с их загорелыми, часто шершавыми лицами. А рост в два метра десять сантиметров делал меня живым маяком в любой толпе. Худощавое телосложение, некогда типичное для уроженца Плутона, теперь скрывали искусственно наращенные мышцы — ещё один подарок флота. Там, на ледяной окраине системы, люди вытягивались вверх и истончались, словно тени, борясь за выживание в условиях низкой гравитации и вечного дефицита калорий. Здесь, на Земле, я прошёл генную коррекцию — не ради комфорта, а чтобы соответствовать армейским стандартам. Но в зеркале я до сих пор видел прежнюю угловатость, будто моё тело бунтовало против навязанной мускулатуры.

Когда я вошёл в главный холл здания, меня встретил знакомый по корабельным коридорам минимализм, доведённый до абсолюта. Практически всю правую стену занимала гигантская панель управления — каскад экранов, мигающих индикаторов и голографических интерфейсов, от которых рябило в глазах. На центральном дисплее пульсировала трёхмерная проекция Земли, окружённая роем графиков, диаграмм и бегущих строк с данными.

Левую сторону холла обрамляли панорамные окна, изогнутые волной от пола до потолка. Сквозь них открывался вид на бескрайние доки верфи, где под непривычно палящим солнцем застыли громадные скелеты строящихся кораблей. Их корпуса, ещё лишённые обшивки, напоминали рёбра гигантских мёртвых китов.

В центре зала, контрастируя с техногенной мощью панели, располагалась зона отдыха: низкий столик из чёрного стекла с парящими над ним голограммами инновационных двигателей и несколько кресел-капсул обтекаемых форм.

Я пересек холл, и мои тяжёлые сапоги отдавались глухим эхом по полу. У лифтов я заметил Айзека. Его фигура металась короткими, резкими движениями, а тень, отбрасываемая на стену, пересекалась с графиками на панели, будто живое воплощение тревоги среди машинного спокойствия.

Я остановил взгляд на нём. Мой помощник был низкорослым и худощавым, его фигура казалась почти хрупкой в тёмно-синем мундире, который, впрочем, сидел безупречно. На отворотах воротника поблёскивали золотые эмблемы — стилизованные звёзды с микросхемой в центре, знак его специализации. Генетические улучшения, исключавшие необходимость в физической силе, оставили след в его облике: светлая, почти прозрачная кожа, тонкие черты лица и холодные, пронзительные глаза цвета стального лезвия.

Увидев меня краем глаза, он резко развернулся и почти побежал навстречу.

— Капитан! Наконец-то! Вы видели время?

Его голос звучал не с привычной сухой учтивостью, а с редкой для него нотой паники.

— И я рад тебя видеть, Айзек, — пробормотал я, чувствуя, как от резкого звука в висках застучало. — Не суетись.

— Суетиться? Капитан, опоздание на совещание с Райхертом может стоить вам должности! Такой человек наверняка помешан на порядке! Это же элементарная логика!

— Осталось ещё пятнадцать минут, — попытался я возразить. — Аэрокар застрял в утренней пробке над Гидропонным поясом. Там какая-то авария.

Он продолжал говорить, не слыша меня.

— Это не оправдание! — Айзек почти выкрикнул, и несколько офицеров у панели управления обернулись. Он понизил голос, но настойчивость в нём не убавилась. — Вы же знаете, капитан, начальство не опаздывает — оно всегда «задерживается». Но в вашем случае сегодня начальство — не вы!

4. Эстер

Марс. Солнечная система.

Марс я любила больше, чем Землю. Всегда.

Земля была суетной, вечно спешащей куда-то, словно в последний вагон. А Марс… Марс был иным. Первой планетой, которую человечество колонизировало своими руками, без армий андроидов-первопроходцев. Возможно, именно поэтому он и стал домом для умнейших голов Солнечной системы — тех, кто когда-то прилетел сюда строить новое человечество и в большинстве своём тут же остался. И я их понимала.

У Марса был свой, особенный шарм. Да, он был социально жёстче Земли — гражданство здесь получали в основном по уму. Да, были одобренные мигранты для «грязной» работы, но даже они при наличии мозгов и упорства могли закрепиться. Марс славился лучшими генными клиниками, сильнейшими университетами, а его исследовательские центры порой делали открытия, до которых Земля с её военно-промышленной гигантоманией просто не дотягивалась. Марсиане стремились идти по пути прогресса, а не по пути войны. За ними закрепилась репутация холодных, но блестящих интеллектуалов.

Именно здесь почти сто лет назад совершил прорыв молодой стартап «Крио-Нексус». Клиника была уникальна. Во-первых, они разработали и запатентовали собственную методику криозаморозки, которая на голову превосходила всё, что было на рынке. Очень богатые люди на пороге смерти охотно покупали себе место в их капсулах, чтобы дождаться момента, когда медицина шагнёт ещё дальше и сможет их разморозить и вылечить. Во-вторых, «Крио-Нексус» был на особом счету у СПСС — ходили упорные слухи, что они замораживали «неудобных», но нужных системе людей. Конечно, для широкой публики это не афишировалось, но в определённых кругах об этом знали. В-третьих, клиника монополизировала рынок криокапсул для дальних перелётов.

С варп-двигателями у человечества пока не задалось. В теории они должны были искривлять пространство, убирая релятивистские эффекты и делая путешествия между звёздами почти мгновенными. На практике же мы смогли достичь лишь одного варп-фактора — скорости света. Полёт до Альфы Центавры занимал чуть больше четырёх лет. А главная загвоздка была в «пузыре»: как ни бились учёные, они не могли отключить его влияние внутри корабля. Год полёта для экипажа оставался годом реального времени. Эта задача сломала голову не одному поколению марсианских физиков, и в университетах до сих пор не утихали дебаты. Но жажда странствий от этого не угасла. Если первые корабли к Альфе Центавре пилотировали андроиды, то второй волне колонистов пришлось несладко — они буквально прожили эти годы в металлических коробках. И тогда «Крио-Нексус» предложил своё решение — криосон. Пока варп не усовершенствуют, это был единственный способ не сойти с ума от многолетнего заключения.

Одним словом, клиника была не просто влиятельной — она была опасной. Лезть в её корпоративные секреты без серьёзного прикрытия было равносильно самоубийству.

Я сделала последний глоток кофе из пластикового стаканчика, сидя за столиком уличного кафе прямо напротив главного входа в «Крио-Нексус». Напиток был посредственным — синтетическая бодрящая смесь с лёгким привкусом окисленного металла. Рядом суетился андроид-уборщик, бесшумно собирая остатки еды с соседних столов.

Люди вокруг двигались неспешно. Никакой земной суеты, никакой нарочитой яркости в одеждах. Преобладали практичные ткани спокойных, приглушённых оттенков — охры, ржаво-красного, тёмного терракотового. Даже гравитация, чуть меньшая земной, задавала другой ритм: походки были более плавными, почти летящими. Воздух, хотя и искусственный, пах иначе — не цветочными отдушками, а озоном, слабым запахом рециркулированной воды и едва уловимой, но знакомой пылью.

Я вывела перед глазами прозрачное окно нейроинтерфейса. В нём мерцала фотография целевого объекта и его расписание, добытое Авророй не без труда. Я знала, что сегодня он задержится на работе допоздна. Что было мне только на руку.

Я сидела здесь уже почти час, делая вид, что погружена в документы, плавающие в моём поле зрения. На самом деле я наблюдала. Периодически я покупала очередной невкусный напиток и продолжала ждать. И наконец он появился.

Дверь главного входа раздвинулась, и наружу вышел мужчина, который с первого взгляда сломал все шаблоны о внешности «типичного учёного».

Он был высоким — даже очень, — но не вытянутым и костлявым, а скорее… острым. У него были длинные, несоразмерно тонкие конечности, резкие движения, но при этом какая-то странная, почти кошачья грация. Причёска была забавно взлохмачена, хотя было видно, что её пытались уложить не раз. Тёмно-синий костюм с пиджаком асимметричного кроя, сидевший на нём, явно был сшит на заказ. Рукава оказались чуть короче, чем положено, обнажая тонкие запястья.

Когда он проскочил мимо, я рассмотрела его бледное лицо с резкими скулами и насмешливо изогнутыми бровями. Он казался одновременно усталым и невероятно живым. Прямо на ходу он держал планшет и что-то бормотал себе под нос, и по движению губ я смогла разобрать отрывок: «…интеграл от нуля до бесконечности, но если фактор энтропии игнорировать, то кривая становится… поэтичной».

Поэтичной? Как интересно. Неужели для него уравнения — это стихи?

Я бесшумно встала, оставив стаканчик на столе, и пошла за ним, сохраняя дистанцию. На Марсе было полно генноулучшенных людей, так что я не бросалась в глаза. Но всё же я предпочла сохранять осторожность. Нужно было отойти от клиники на приличное расстояние и убедиться, что нас с ним не увидит никто из знакомых.

Он свернул к небольшому уличному кафе с выносом, где за стойкой безо всякого выражения на лице застыл андроид. Каэл ткнул пальцем в голографическую панель с меню, висевшую в воздухе. Через минуту механическая рука андроида плавно протянула ему пластмассовый стаканчик, из которого валил пар. Он взял его, повертел в руках, а затем, вместо того чтобы идти дальше, присел на низкую скамью у края тротуара.

Я замедлила шаг, наблюдая. Он убрал планшет, сделал осторожный глоток, поморщился, потом ещё один — и резко сплюнул на плитку, с отвращением скривившись.

5. Эмерик

Спортивный зал «Вестника», как и сам корабль, был инновационным. Поддерживать физическую форму в условиях постоянной жизни в космосе было жизненно необходимо для всех — даже для капитана.

В зале даже был личный тренер-ИИ, вежливый и навязчивый, но я его обычно отключал. Мне вполне хватало проецируемой биометрической голограммы, которая в реальном времени показывала мой пульс, уровень адреналина и мышечную активность. Пол под ногами мерцал интерактивной сеткой — подсвечивал траектории движений, корректировал нагрузку, иногда слишком назойливо предлагая «усложнить позицию для максимальной эффективности».

Я сошёл с беговой дорожки с искусственной гравитацией, чувствуя, как разогретые мышцы приятно ноют. Снял магнитные утяжелители с запястий и лодыжек, дал мысленную команду кораблю убрать тренажёр. Конструкция тихо загудела, сложилась сама в себя, превратившись в компактный металлический куб, и отъехала к стене, экономя место. Утяжелители я сложил в выдвижной отсек, который бесшумно забрал их на зарядку.

Уходить ещё не хотелось. Сегодня я был здесь один — почти весь экипаж взял увольнительные на «берег», пользуясь стоянкой у Земли. На корабле оставались только дежурные, пара техников да андроиды, методично работающие по всему кораблю. Тишина была непривычной и густой.

Я размял плечи, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело. Физические упражнения всегда помогали мне привести мысли в порядок, а сейчас, в ожидании данных от Айзека, они стали единственным спасением от навязчивого зуда тревоги под рёбрами.

Я решил сделать стойку. Встал на руки, распрямился во весь свой немаленький рост. Мышцы живота напряглись, выравнивая линию тела. Голограмма тут же отреагировала — в воздухе вспыхнул зелёный контур моего скелета, отметив «аномальную гибкость и стабильность суставов, уровень 4». Пол под ладонями замигал мягким синим, предлагая усложнить позицию — поднять одну руку, затем другую.

Моё тело, напичканное флотскими «апгрейдами», не дрогнуло, когда я медленно, на выдохе, оторвал от пола сначала правую ладонь, потом левую. Я завис так на несколько секунд, чувствуя, как кровь приливает к голове, а в ушах нарастает глухой шум.

Я плохо разбирался в тонкостях генетической инженерии, но кое-что о себе знал. Вместе с модификациями в меня ввели коктейль из синтетических факторов стабилизации — они глушили аутоиммунные реакции, заставляя организм принимать чужеродные протеины как свои. Генно-терапевтические векторы точечно переписывали мои клетки, заставляя их производить аналоги белков тихоходки — те скрепляли ДНК, словно молекулярный щит, и стабилизировали мембраны против экстремальных температур и радиации. Факторы роста и эпигенетические активаторы подстёгивали регенерацию, заставляя раны затягиваться в разы быстрее нормы. Но до настоящей регенерации, как, к примеру, у аксолотля, было бесконечно далеко — кости и нервы срастались долго и мучительно.

А вишенкой на торте, конечно же, была контролируемая псевдомолодость. В моих клетках работала приглушённая версия теломеразы и система периодической очистки от сенесцентного «мусора» — адаптированные наработки из исследований бессмертных медуз и планарий. Нет, это не останавливало старение, но жёстко его замедляло, отодвигая порог дряхлости на столетие, а то и полтора. Весь этот хрупкий баланс зависел от регулярных, раз в год, инъекций стабилизаторов и дорогущих гормональных блокаторов. Кончится контракт — и тело, лишённое внешней регуляции, начнёт не просто стареть. Оно будет стремительно навёрстывать упущенное биологическое время. И ты останешься ни с чем. Как старуха у разбитого корыта.

Я выдохнул, снова твёрдо встав на обе руки. Постарался очистить голову. Но мысли настойчиво грызли меня, возвращаясь ко вчерашнему дню, к пустынной комнате и механическому голосу за столом.

В такие моменты я не чувствовал себя настоящим капитаном. Довольно часто мне казалось, что моё назначение на «Вестник» — результат стечения обстоятельств, а не признание заслуг. По крайней мере, когда меня отправили в этот тихий сектор на краю системы, я в этом убедился. Меня просто задвинули подальше, ни разу не сделав ротацию. Сосредоточение сил было логичным — не держать же весь флот в одном месте. Но для меня это всегда было чем-то вроде вежливой ссылки.

Мы, капитаны, были псами СПСС. Находясь в своих секторах, мы поддерживали условный порядок и напоминали планетам, чем чреваты мятежи или махинации с налогами. То, что произошло на Альфе Центавре, было из ряда вон — никто не ожидал, что они взбунтуют почти сразу, как там обосновались. А за те четыре года полёта «Генезиса» до их системы они ещё и каким-то образом успели построить свой флот военных кораблей. Но на что они надеялись? Наверное, слишком поверили в свою отдалённость, в свою новую жизнь. Думали, смогут отстоять независимость или хотя бы выторговать себе выгодные условия.

В итоге не вышло ни того, ни другого. Их просто разгромили. И снова показательно приставили к ноге.

Рихтер фон Райхерт.

Его образ до сих пор стоял у меня перед глазами. И дело было не только в монолитном экзоскелете, не оставлявшем ни сантиметра живой плоти. Дело было в нём самом. От него исходила энергетика, заставлявшая подчиняться одному его присутствию. Как будто тебе в мозг влезали и мягко, но неумолимо поворачивали твои внутренние рычаги в нужное ему положение. Это вызывало во мне смешанные чувства — ледяной ужас и… почти зависть. Зависть к этой абсолютной, нечеловеческой уверенности. К той простоте, с которой он решал сложнейшие уравнения войны. Я, со всей своей рефлексией и вечными сомнениями, был его полной противоположностью. Может, поэтому он и казался мне таким пугающим — как воплощение той системы, в которой я был всего лишь временной, арендованной деталью.

Я вернулся со стойки на ноги. Пол подо мной погас, голограмма схлопнулась. В зеркальной стене я мельком увидел собственное отражение — тело, выточенное как оружие, к которому я так и не привык за все эти десятилетия. Мускулы, идеальные пропорции, кожа без единого шрама — всё это было чужим. Внутри я всё ещё ощущал себя тем долговязым плутонианцем с костлявыми плечами и вечной дрожью в пальцах от холода.