Гениальный бред

Любимым словом Андрея Михайловича было слово «бред». Он произносил его часто, иногда даже в каждой своей фразе. Бред у него мог быть полным, частичным, бредовым, как ни глупо это звучит, заманчивым и даже гениальным. Так и сейчас. Уютно устроившись в любимом кресле у камина, он затянул трубку и вместе с сигаретным клубочком выпустил:

- Гениальный бред!

Фраза повисла где-то в воздухе, потом зацепилась за карниз и очень скоро исчезла в складках тяжелых занавесей из красного аксамита. Она, эта фраза, означала, что дело, которым он собирается вскоре заняться, принесет огромную прибыль. И если не озолотит его, то уж точно позволит не беспокоиться о хлебе насущном как минимум ближайшие пару десятков лет.

Он опять затянулся, перекинул ногу на ногу и, почесав плешь, сказал сам себе:

- Надо срочно все положить на бумагу.

С этими словами сел за стол и не отрываясь работал до самого рассвета.

Утром, надев свой парадный камлотовый костюм в мелкую елочку и найдя себя весьма привлекательным, Андрей Михайлович отправился на прогулку. Свежий воздух всегда способствовал мыслительному процессу. Он неспешно шел по улице, сверкая своими лакированными туфлями, и прокручивал в голове самые бредовые варианты новой затеи.
Можно было бы продать идею за границу. Еще вариант - обратиться в заинтересованные государственные органы. Но он вспомнил свою последнюю тяжбу в миргородском поветовом суде, и ему сразу расхотелось рассказывать о своем гениальном открытии.

Так что же тогда делать?

А идея-то бредово-восхитительная, повторял он про себя.
Дело было в том, что именно Андрей Михайлович первым в мире додумался, как с помощью триода и нескольких нехитрых приспособлений создать прибор, считывающий человеческие мысли. Да, многие пытались, но никто и никогда не подходил к этому вопросу так серьезно. А самое главное – так близко. Еще вчера, за обедом, он списал мысли прислуги и горничных, немного посмеявшись над тем, какие недалекие люди работают в его доме, и остался очень доволен. Больше всего, конечно, собой.

Он продолжал прогуливаться по утреннему городу, но вдруг остановился, снял bolivar*, почесал вспотевшую от мыслей плешь и вслух спросил самого себя:

- А что я могу сделать для себя? Для себя лично?

И вот тут он вспомнил о Варечке. На самом деле он никогда о ней не забывал, но в этот момент ему особенно захотелось увидеть её румяное личико и прикоснуться губами к её тонким, нежным пальчикам.

Ему пришла мысль пригласить её к себе в дом на обед и переписать все её мысли. А потом... Тут его осенила еще более безумная идея, он резко развернулся и побежал к дому. Ворвавшись в кабинет, он уселся за стол и начал чертить какие-то ему одному понятные схемы. Через минут пять, Андрей Михайлович хлопнул себя по лбу и вновь воскликнул: «Гениальный бред!».

Андрей Михайлович первый из рода человеческого был не просто близок к гениальному открытию, он уже два дня стоял на его пороге и стучался в дверь. И вот вчера, в обед, он открыл эту дверь, а сегодня он стал в этом доме хозяином. Единственным. А теперь он шагнул еще дальше. Он додумался до того, что мысли, которые он уже умел считывать, при помощи своего гениального изобретения, можно еще и озвучивать.

Ближе к обеду, когда аппарат был готов, Андрей Михайлович почувствовал слабость в теле. Оно и не мудрено, он ведь третьи сутки не спал. Но прежде чем отправиться почивать, он решил испробовать действие своего аппарата на горничной Люсе. Он кликнул ее, посадил на стул между прибором и собой, и спросил:

- Люся, как ты находишь меня сегодня?

У горничной в руке была тряпка, которую она постоянно теребила. Она удивленно посмотрела на хозяина и ответила:

- Барин, к чему эти разговоры? Я уже сто раз говорила вам, что ваш сюртук отстирать невозможно. Это жирное пятно не отстирывается.

Андрей Михайлович незаметно нажал на одну из кнопочек своего гениального аппарата. На приборе замигала красная лампочка, наш герой поднес эхоскоп к уху и стал записывать то, о чем Люся думала в эту минуту: «Потный козел! Неужели нельзя проветрить комнату?»

Андрей Михайлович нажал на другую кнопочку на приборе, на экране появилась сплошная синяя линия, и он повторил свой вопрос:

- И все-таки, Люся, как ты меня находишь сегодня?

Люся выдохнула:

- Вонючее животное, тебе не мешало бы помыться!

Когда Люся поняла, что сказала это вслух, она вскочила, испуганно закрыла рот рукой и со страхом посмотрела на своего барина.

Андрей Михайлович рассмеялся, вручил ей записку для Варечки, велел срочно отнести ее по адресу, потом приготовить на ужин заливную рыбу «как обычно» и закуски на усмотрение кухарки, и лег спать.
Ответ ждал его на серебряном подносе, когда он проснулся. Варечка согласилась отобедать у него в 18.00, однако сообщала, что одной ей не престало бывать в доме у мужчины, и она появится со своей наставницей Марией Федоровной.

Андрей Михайлович немного расстроился. Хотя ожидать другого ответа он и не мог, потому что знал, его избранница из достойной семьи и одна в дом к мужичине точно не поедет.

Он принял ванну, тщательно побрился, оделся и уселся ждать своих гостей в гостиной.
В 18.10 лакей объявил о прибытии гостей и следом в комнату вошли степенная Мария Федоровна, которую, между нами говоря, Андрей Михайлович недолюбливал, и разрумянившаяся Варечка в легком голубом платье из плахты с атласным бантом на талии.
После обмена приветствиями и ничего не значащими фразами о погоде, Андрей Михайлович пригласил дам к столу. Он хоть и проголодался сверх всякой меры, однако больше думал о своем плане, чем о судаке, поданном на большом серебряном блюде и украшенном овощами.

Город страхов

- Какой же ты смешной! - Засмеялась Седьмая и прикрыла рот лодонью.

- Чем это я смешной? - Обиделся Сто сорок седьмой, попытался сделать серьезное лицо и неуверенно вошел в комнату.

- У тебя глаза такие большие... навыкате. Не зря говорят, что у страха глаза велики, - опять хихикнула Седьмая и принялась заплетать растрепанную косичку.

Сто сорок седьмой подошел к зеркалу, нахмурившись, поднял и опустил голову, рассмотрел себя с разных сторон, усмехнулся и сказал:

- Самые обыкновенные глаза. Можно подумать, что ты смелая. И я еще, посмотри, какой яркий... А ты... какая-то серенькая... Кстати, а ты кто?

- Вообще-то, я Страх потерять любовь. Но это по паспорту. А так меня все Седьмой зовут. - И она протянула ему свою влажную ладошку. - А ты кто?

Он ответил на приветствие рукопожатием и сказал:

- Я - Страх обрести новую любовь. Ну это тоже по паспорту. А так я ... Сто сорок седьмой.

- Ничего себе! - Воскликнула Седьмая. - Ты старше меня на...

- На сто сорок страхов!

- Хм... интересно получается... мы с тобой ведь похожи чем-то... или тебе так не кажется?

Сто сорок седьмой улыбнулся, принялся рассматривать свои ботинки, но потом признался:

- Ты мне сразу понравилась.

Седьмая забралась с ногами на диван, накрылась пледом и включила телевизор.

- Не смей этого делать! - закричал Сто сорок седьмой, - современные сериалы такие... - он попытался подобрать нужное слово, но только чертыхнулся и отвернулся к окну.

- Да ладно тебе! Это всего лишь сериалы! Все надуманно, придумано. Там все нечестно, и не так как в жизни.

- В жизни тоже полно обманов. Кстати, а ты кому принадлежишь? - спросил Сто сорок седьмой и подошел к двери.

- Некой Маше Пугач. А ты?

- Мише Стародубу. Очень странный товарищ. Я очень рад, что апарте-страх обвалился, и мы теперь можем сидеть и общаться. И не важно, что ты принадлежишь какой-то Маше, а я какому-то Мише. Правда ведь?

- Да, когда был апарте-страх, и мы общались только со страхами своих владельцев, было очень скучно. Вообще люди - очень необычные существа. Сами себе понапридумывали страхов, то есть нас, а потом пытаются бороться... Спрашивается: зачем мудрили? - Седьмая уронила пульт дистанционного управления, он плюхнулся на пол и переключил канал.

- Да. Это тоже самое, что строить домик на песке, а потом его разрушить. Самому. Я не понимаю этих людей. - Сто сорок седьмой взялся за ручку входной двери.

- Знаешь, я прочитала много книг и поняла, что не люди являются нашими создателями.

Сто сорок седьмой удивленно посмотрел на Седьмую:

- А кто же тогда?

- Их подсознание.

Сто сорок седьмой хмыкнул, дернул за дверную ручку и спросил:

- Подсознание? А что это за зверь такой?

В комнату, с криками «Где зверь? Какой зверь?», толкнув Сто сорок седьмого ворвался рыжий, весь в веснушках, маленького роста страх. Он прыгнул на диван, стащил у Седьмой плед и накрылся им.

У Сто сорок седьмого глаза округлились до неприличия, обнажив глазное яблоко.

- Не бойся, это Двадцать пятый. Страх к животным, - объяснила Седьмая.

Рыжий высунул голову из-под одеяла, поправил очки, которые держались на кончике конопатого носа, весь скукожился и шепотом попросил:

- Закройте дверь и не впускайте зверей, пожалуйста!

Седьмая легонько щелкнула его по носу и сказала:

- Ты уже всех достал! Ну, откуда тут звери?

Рыжий спрятался под одеяло и еле слышно сказал:

- Васю... Коршунова... в детстве укусила собака. Она прокусила ему губу... у него даже шрам есть. Я видел. - Он высунул голову и продолжил: - С тех пор он боится всех животных. И я стал у него просто какой-то навязчивой идеей. Я устал от такой жизни. Измотался весь.

Но тут он вдруг резко вскочил и выбежал из комнаты, чуть не сбив на ходу Сто сорок седьмого.

- А я не ярко-выраженная, - закинув ногу на ногу сказала Седьмая, - я появляюсь у Маши только тогда, когда её суженный Боря начинает гастроли по девочкам...

В комнату опять вошел рыжий, и посиневшими губами прошептал:

- Ой, ребята, что-то мне плохо, - и опять залез под одеяло.

- Ты там задохнешься, вылезай. Я уже закрыл дверь. Никто сюда не ворвется. Вылезай, сказал!

Рыжий закашлял и высунул голову из-под пледа:

- Что-то мне очень плохо...

- Ты уменьшаешься в размере. Скорую! - закричала Седьмая и вскочила с дивана.

Через несколько минут в комнату вбежали Санитары Страхов.

Седьмая и Сто сорок седьмой с ужасом в глазах смотрели, как на почти бездыханное тело Двадцать пятого нацепили присоски, надели какую-то маску и подключили к аппарату исскуственного дыхания.

- Мы теряем его, - сказал Старший Санитар и руковом вытер пот с лица.

- Да, он испаряется, - добавил другой.

- Он пытается что-то сказать. Уберите маску с лица, - приказал Старший.

- Вася... Вася... Коршунов... только что купил собаку, - еле слышно прошептал рыжий и потерял сознание.

Через несколько секунд его тело превратилось в легкую голубую дымку и рассеялось по комнате.

Сто сорок седьмой взял за руку Седьмую. Она прижалась к нему и тихонько заплакала.

- Испарился, - сделал заключение Старший Санитар, и уже обращаясь к Седьмой и Сто сорок седьмому добавил: - Люди осваивают новые технологии борьбы со страхами. Держитесь, ребята!

Необычный рассказ, да? Но я надеюсь философию этого рассказа вы поняли ))

Тетрадка в клеточку

Елизавета Канарейкина была самой обыкновенной графоманкой - она писала самые примитивные рассказы про любовь, и ждала ее сутками напролет. Любовь - настоящая, большая, светлая, как в ее рассказах где-то потерялась в пути. Поэтому Елизавета придумывала ее на бумаге.

Именно на бумаге: в тетрадке в клеточку.

Исписав очередную тетрадку, она собралась в магазин за новой. По дороге домой она повстречала цыганку, которая, схватив ее за рукав пальто, прошептала: "Все, что ты тут напишешь - сбудется. Только береги ее. Как только ты ее сожжешь - все закончится".

Лиза пришла домой, поставила на плиту чайник и уселась рядом за маленький столик. Елизавета привыкла верить людям, поэтому ни на грамм не сомневаясь, что цыганка сказала правду, она написала:

"Лиза Канарейкина не ждала его. Митя Вазеловский пришел ночью, схватил ее в охапку и обсыпал поцелуями".

Затем девушка налила себе ароматного чаю и стала ждать своего ненаглядного.

Митюша! Эта огромная, просто сумасшедшая любовь всей ее жизни. За него она готова была на все. Даже покончить с графоманством.

В ожидании она заснула. Среди ночи ее разбудил звонок в дверь. Она накинула халат и открыла. Митя схватил ее в охапку и обсыпал поцелуями, как котлеты обсыпают хлебной крошкой. Лиза была на седьмом небе от счастья. Ночь, проведенная с Митей, была настоящей сказкой. Но наступило утро, Митюша, поцеловав Лизу в щечку, удалился, а в воздухе почему-то запахло котлетами.

Лизавета присела за стол, открыла свою тетрадку и дописала: "Они провели вместе прекрасную, незабываемую ночь и вечером Митюша пришел с букетом цветов, бриллиантовым колечком и намерением жить с Лизой Канарейкиной под одной крышей до конца своих дней"

Ровно месяц Елизавета ничего не писала в своей тетрадке. Она уже точно знала, что все, что она напишет, сбудется, и тратить клеточки на то, что она и сама могла организовать не хотела. Митюша уже месяц, как проживал в ее квартире, букет, с которым он пришел просить руки, давно завял, а колечко казалось не таким красивым. Но все это было мелочью по сравнению с тем, что беспокоило Лизу — Митя не выполнял свой супружеский долг.

- Как же так? - жаловалась Лизонька подруге, - он сделал мне предложение, а спать со мной не хочет. Почему?

- Может импотент?

- Что ты! Знаешь, какая замечательная ночь у нас была?

- Ну, не знаю, - курила в форточку подруга, - я бы взяла инициативу в свои руки.

Лизонька прислушалась к совету, но у нее все равно ничего не получилось. Ни в этот вечер, ни в последующие Митюша не обращал на Лизу никакого внимания и засыпал между новостями и десертом. Перехватить его внимание перед программой «Время» у Лизы получилось, но, рассмотрев нагое тело Елизаветы, он выключил телевизор и попросил десерт.

- Все дело в этой тетрадке! - Лизонька открыла секрет подруге. - Все, что я напишу - сбывается.

Конечно, подруга не поверила. Лизе пришлось доказывать, поэтому она открыла тетрадку и написала: "Третьего ноября 2007 года, моя подруга Мария Скарлатинова встретила в метро..." Лиза вопросительно посмотрела на подругу и спросила:

- Кого хочешь встретить?

- Ираклия Андроникова, - серьезно ответила Машка.

- Он же умер давно! - испугалась Лиза. - Давай другого. И пусть у вас будет роман! Кто тебе нравится?

- Михалков! - загорелась подруга.

- Ладно. Пусть будет Михалков.

Про себя Лиза подумала, что Никита Сергеевич староват, но так как о вкусах не спорят, она послушно написала: "... Никиту Сергеевича Михалкова - знаменитого режиссера и актера. Никита Сергеевич влюбился в Марию с первого взгляда и уже на следующий день ушел от жены"

- Ну, что ты там накалякала? - спросила Машка.

- Узнаешь сегодня в метро.

Машка позвонила ей в девять вечера:

- Ты совсем обалдела что ль?

- Что случилось?

- Что случилось? Ты кого мне подсунула, а?

- Ты ж сама сказала - Михалкова.

- Так я ж думала у тебя мозги есть! - кричала в трубку Машка.

Лизонька почесала затылок:

- Ну, говори уже, что случилось?

- Это ты мне лучше скажи, что мне делать с этим старым перцем?

Лиза не очень разбиралась в специях, поэтому переспросила:

- С красным? Или черным?

Машка была не готова к такой дискуссии. Поэтому, обозвав Лизу дурой, бросила трубку.

Но на следующий день пришла и потребовала у Лизы тетрадку.

- Я, ты понимаешь, я должна написать в этой тетрадке. Если напишешь ты - ничего не сбудется.

- Тогда пиши: "Мария Скарлатинова объяснила Никите Сергеевичу, что она его не любит, и он покинул ее квартиру: гордо, не теряя чувство собственного достоинства. На следующий день он вернулся к своей жене"

Лиза написала все, что продиктовала ей Машка.

- Все? - спросила она.

- Погоди. Допиши: "Никита Сергеевич пожелал оставить Марии Скарлатиновой в подарок свою новую квартиру на Тверской"

- А совесть, он не пожелал оставить Марии Скарлатиновой? - спросила Лизонька.

- Нет, про совесть ничего писать не надо.

- Я так всю тетрадку на тебя испишу.

- Потому что надо писать то, что я прошу, а не графоманить!

- Ты просила Михалкова - я и написала.

- Я просила? Да я ж просила Артема. Артема Никитовича, тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения. А не его папу, который возраста Екатерины Великой.

- Ты мне об этом не сообщала.

- А чьи постеры весят на стенах у меня дома?

- Надо было уточнять, - твердила Лиза.

- Вот теперь пиши про квартиру на Тверской. Это будет компенсация за твою ошибку.

Лизоньке пришлось подчиниться.

- Маш? А мне что делать? Он все так же приходит с работы, ужинает и засыпает в зале на диване.

- И нужен он тебе такой?