Гений не извиняется

Глава 1

Тишину в главном лекционном зале университета «Калибр-Тек» была не просто отсутствием звука. Это была плотная, почти осязаемая материя, которую годами оттачивали выступлениями великих учёных, жаркими академическими дебатами и тихим шуршанием страниц конспектов. И в этот самый момент её разрезал — ровно, чисто, без малейшего усилия — голос.

Он был негромким, но обладал странным свойством заполнять собой всё пространство, доходя до самого дальнего ряда, где студенты обычно прятались, чтобы дремать. Голос был лишён театральности, он был инструментом, скальпелем, проводящим идеи.

— …следовательно, утверждение, будто искусственный интеллект изначально лишён этического измерения, является не философским постулатом, а фундаментальной ошибкой восприятия, — говорила девушка у кафедры.

Лекс Винтер, известная в стенах университета всем и каждому как Эйс, с первого взгляда казалась воплощением академического идеала, но в её образе была особая, тщательно продуманная небрежность. Её волосы, цветом напоминавшие спелую пшеницу, тронутую первым осенним солнцем, были собраны в небрежный, но идеально уравновешенный пучок, из которого на шею спадало несколько прядей — достаточно, чтобы смягчить строгость, недостаточно, чтобы отвлекать. Её лицо с высокими скулами и прямым носом могло бы казаться холодным, если бы не большие, выразительные карие глаза, которые сейчас, под светом софитов, казались почти янтарными и ловили свет, как полированный орех. В них читался не просто ум, а всепоглощающая, хищная внимательность.

Она не стояла за кафедрой, а слегка опиралась на неё локтем, создавая иллюзию неформальной беседы, хотя каждый её жест, каждый поворот головы был частью точного расчёта. На ней была простая, но безупречно скроенная белая рубашка с отогнутыми манжетами, из-под которых выглядывали тонкие ремешки тех самых умных часов, и тёмные брюки-чинос. Никаких украшений, кроме серебряных серёг-гвоздиков. Её поза излучала непринуждённую уверенность, но в линиях её спины, в том, как она опиралась на одну ногу, слегка выставив бедро, чувствовалась энергия сжатой пружины.

— Этика не возникает в вакууме, как не возникает в вакууме звук. Она — продукт среды, чётко поставленной цели и, что критически важно, архитектуры наложенных ограничений. Мы с вами ошибаемся, когда пытаемся наделить машину призраком совести. Это антропоморфизм, тупиковая ветвь. Наша истинная задача иная — спроектировать такие системы ограничений, чтобы любой выход за их пределы был для алгоритма не просто нежелательным, а математически и логически невозможным. Таким образом, мы говорим сегодня не о призрачной морали. Мы говорим о безупречной, железной логике.

Лекса не чувствовала волнения, стоя перед тремя сотнями пар глаз. То, что обычные люди распознавали бы как нервную дрожь, учащённое сердцебиение, сухость во рту, в её отточенном сознании преобразовывалось в иные категории. Она ощущала ровную, мощную процессорную нагрузку. Аудитория была для неё не скоплением людей, а сложной динамической системой, источником входящих данных. Каждый взгляд, устремлённый на неё, был отдельным потоком информации: вот в третьем ряду студент с бородкой выражает скепсис, приподняв бровь — нужно подкрепить следующий тезис конкретным уравнением. Вот у окна девушка едва заметно зевнула, прикрыв рот ладонью — время ввести краткую, почти шутливую аналогию, чтобы перезагрузить внимание. А вот прямо перед кафедрой — горящие глаза молодого профессора-ассистента, его кивок говорит о готовности принять сложную мысль, можно углубиться, сделать мысленный прыжок.

Её сознание, вышколенное годами постоянного самоконтроля и анализа, обрабатывало эти данные в реальном времени, внося микроскопические коррективы в выступление. Тембр голоса становился чуть твёрже и суше для скептика, чуть мягче и образнее, с лёгкой теплотой, для уставшей девушки, чуть быстрее и насыщеннее сложными терминами для заинтересованного ассистента. Лёгкий наклон головы, открытая ладонь с тонкими, подвижными пальцами, указывающая на виртуальную схему у неё в голове, которую видели все, — это был её естественный язык, её стихия. Она не просто говорила. Она программировала восприятие зала, тонко подстраиваясь под частоты каждого слушателя.

— Мы создаём не нового бога и не нового дьявола, — продолжала она, делая паузу и обводя зал взглядом, который, казалось, на долю секунды останавливался на каждом, устанавливая мимолётный, но интенсивный контакт. — Мы создаём совершенный инструмент. И ответственность за последствия его применения лежит не на железе и коде, а на архитекторе, который заложил в него фундаментальные законы существования. Презумпция вменяемости должна сместиться с машины на создателя.

Она замолчала, выдержав паузу ровно в 1.3 секунды — оптимальное время, вычисленное ею в результате анализа десятков успешных выступлений. Меньше — мысль не усвоится. Больше — возникнет неловкость. Тишина в зале за эти мгновения сгустилась, стала тягучей, почти вкусной, а затем взорвалась, прорвалась наружу ровной, нарастающей волной аплодисментов.

Эйс позволила себе улыбнуться. Но это была не победная, ослепительная улыбка триумфатора. Это была доступная, чуть смущённая, тёплая улыбка, которая слегка сузила её карие глаза и вызвала ямочку в левой щеке. Она слегка склонила голову, как бы делясь успехом с каждым, кто аплодировал, говорила этим жестом: «Это наша общая победа разума». Переменная А: социальный капитал и публичная легитимность. Статус: стабильный. Динамика: уверенный прирост. Уровень влияния в академической среде: повышен.

— Блестяще, мисс Винтер, — профессор Хейли, модератор дебатов и её неформальный научный покровитель, смотрел на неё с отцовской, чуть ошеломлённой гордостью. Его седые брови были подняты высоко. — Ваша способность редуцировать сложнейшие морально-философские дилеммы до уровня изящных, почти элегантных инженерных задач… это, признаюсь, завораживает. И, если можно быть полностью откровенным, слегка пугает своей безжалостной ясностью.