Героиня литдорамы

1

Говорят, призраками становятся те, у кого после смерти остались какие-то незавершённые дела. Те, кто не успел сделать или сказать что-то важное.

В реальности всё не так. Ты становишься призраком ещё при жизни. Когда люди решают, что им слишком больно или страшно смотреть на тебя.

Я впервые почувствовала себя какой-то ненастоящей два года назад. Словно меня еще до смерти стёрли.

Дети, у которых диагностирован рак делятся на две категории. Милые симпатяжки. Им собирают деньги на лечение. Их фотографии и грустные истории вы можете найти в лентах социальных сетей неравнодушных граждан. Именно им все хотят помочь, даже если шанс на это равен практически нулю.

И есть такие, как я. У меня не слишком привлекательная внешность. Это факт. Зеркала никогда не врут. Тяжёлый взгляд. Не самые правильные черты лица. Короче, на меня и до болезни смотреть не особо хотели. А сейчас-то и подавно.

Самое забавное, что я не нравлюсь вообще всем. Мальчиков не привлекаю, потому что внешность не очень. Девочки меня терпеть не могут за то, что после химии у них выпали волосы, а у меня — нет. "Редкая индивидуальная особенность" — говорили врачи, наблюдая, как подстриженные под машинку волосы растут с невероятной скоростью, завиваясь в упругие колечки.

Это, видите ли, несправедливо.

А справедливо, что что мне осталось жить всего ничего, а у половины из них есть шанс? Но я же на них за это не кидаюсь. Хотя, сказать, что у меня ангельское терпение, тоже нельзя. Подставлять левую щеку, когда меня по правой ударили? Нашли дуру. Я за себя ещё в детском саду постоять могла. Сейчас ничего не изменилось. Может кого-то безнадежность ломает, но для меня важно до самого конца остаться собой. В конце концов, у меня кроме моей личности ничего не осталось.

За это меня считают неприятной высокомерной стервой. А я считаю, что не обязана до своего последнего дня оставаться удобной жертвой плохого настроения окружающих. В конце концов, этот последний день не за горами.

Если бы можно было сбежать отсюда и прожить оставшиеся мне дни, как обычный человек. Ненавижу больницы.

Но бежать некуда. С родителями я не виделась почти год. Нет, они долго держались. Года полтора, наверное. Даже забирали меня домой между курсами лечения. А потом они сказали, что забрать меня домой не получается. Врачи не выписывают. Потому что присмотреть за мной некому. Папа работает. Мама — тоже, хотя у неё и неполный рабочий день. А брат в первый класс пошел. И это очень важно — уделить ему как можно больше родительского внимания. Если в первом классе учеба не заладится, то всё — свяжется он с плохой компанией, начнёт пить, курить и лишит себя нормального будущего. Плюс, родители сейчас живут в двухкомнатной квартире и лишь собираются купить большой дом. А их обожаемому Сашеньке сестра с бессонницей будет мешать. Но это же ненадолго. Вот переедут и сразу заберут меня. Мне нужно лишь немного подождать и потерпеть. Каких-то пару месяцев.

Я поверила. Ждала. Терпела.

Но уже в октябре узнала кое-что интересное. Медсестры у нас посплетничать любили, когда думали, что мы спим или не слышим.

По прогнозам врачей мне оставалось жить, как раз, пару месяцев. И родители дали главврачу взятку, чтобы она меня не выписывала. Ведь если я умру дома, то это будет совершенно кошмарно. У младшего ребенка — травма. Вдруг при нём это произойдет. Смерть безнадежно больных подростков может и внезапно случиться. Квартира в цене упадёт, а они собирались её продавать, чтобы приобрести дом в пригороде. Не любят покупатели истории со смертями. Скидку потребуют, если узнают. Да, и диван на котором я умру, выбрасывать придётся. А жалко. Хороший ведь диван. Его можно на кухню вынести, чтобы телевизор смотреть.

И вот когда я про диван услышала, то поверила, что это правда. Не знаю даже почему. Просто, это было очень в характере моих родителей. Они — до странного практичны.

На эмоциях разбила телефон. Зря, конечно, я это сделала. Без него стало скучно. Но одновременно думать и злиться подростки не умеют.

Конечно, я надеялась, что они испугаются, прибегут ко мне, спрашивать: что случилось. Но они не прибежали. Ни через день, ни через месяц, ни, даже, через два.

Было обидно.

А потом я начала вспоминать, когда же родители звонили или писали мне первыми. И по всему выходило, что очень и очень давно. Более того, они с момента постановки диагноза, ни разу не заговорили со мной. Инициатором общения всегда была лишь я.

Это меня так разозлило, что даже болезнь немного отступила. Врачи начали подозревать ремиссию. Но это было лишь временное улучшение. Чудо вообще, что удалось этот год прожить.

Но в последнее время я всё чаще начала ловить себя на мысли, что очень устала. Боль изматывает. Сил всё меньше. А эмоции притупились. Я больше не умела ни радоваться, ни печалиться.

— Привет, Ариша, — сказала Мария Николаевна, входя в мою палату. — А я тебе принесла подарок. Смотри!

Это женщина была волонтёром. Она часто приходила к нам в больницу. Иногда разговаривала со мной. И в такие моменты я почти чувствовала, что всё ещё живу.

Кстати, не сойти с ума мне во многом помогла ее помощь. Мария Николаевна организовала книжный стеллаж в холле больницы. Организовала сбор денег и книг. Но не скучной взрослой классики, а популярных в среде подростков романов. Там была и романтика, и ужасы, и гримдарк.

— Ну, же! — поторопила женщина, опуская в мои руки бумажный пакет с цветочками.

Я осторожно раскрыла его и вытащила планшет.

Настоящий планшет!

Тяжёлый. В практичном, немного потёртом сером чехле.

— Но это слишком дорогой подарок.

— Не беспокойся, милая. Его хозяйке он больше не нужен. Моя Юля отправилась в... долгое путешествие. А тебе тут скучно.

— Но она же вернётся? — мне было неловко. — Вы отдадите ей планшет обратно, когда я умру?

— Да, — по лицу женщины пробежала судорога боли, но она быстро взяла себя в руки, погладила меня по голове и улыбнулась. — Конечно, Ариша. Не беспокойся ни о чём.