Жажда и долг

Жажда и долг

Глава 1. Эвелин.

Мир ломает всех. Но некоторые излом превращают в оружие — будь то клинок или заклинание. Эвелин сломалась рано. Слишком рано. Родители погибли во время магического бунта, когда ей было семь. После этого были годы скитаний по трущобам, где каждый день — борьба за кусок чёрствого хлеба и попытку не попасть под проклятие бродячего колдуна.

Эвелин сидела на холодном камне у стены — борделя. Ей было тринадцать, но выглядела она старше. Ветер трепал её спутанные волосы, а в животе урчало от голода. Последний кусок чёрствого хлеба она отдала маленькой Лиззи — той, что спала с ней на одном тюфяке.

К ней подошёл толстый мужчина с сальными глазами. Он оглядел её с ног до головы, оценивающе, будто выбирал лошадь на рынке.

— Хороша, — хрипло произнёс он. — Сколько?

Эвелин растерялась. У неё не было ничего ценного — ни монет, ни украшений, ни даже нормальной одежды. Она только пожала плечами, не понимая, чего от неё хотят.

Мужчина нахмурился, потянулся к ней, схватил за подбородок. Его пальцы были липкими, пахли пивом и чем-то протухшим.
— Ну что ж, раз ты такая несговорчивая, я сам решу, сколько ты стоишь.

Он дёрнул её за руку, потащил к тёмному проёму. Эвелин сопротивлялась, но силы были неравны. Руки тряслись и не слушались, пальцы впивались в колени, спина прижата к шершавой кирпичной стене темного переулка. Кричать было бесполезно, ведь никому нет дела до попрошайки. Вот оно, настоящее — не магия, не бунт, а животный страх, кислый привкус во рту, влажность между ног, которая не от возбуждения, а от ужаса, от того, как он впивается пальцами в бедра, как рвёт грубую ткань рубашки, обнажая грудь, как хрипит в ухо: «не плачь, будет сладко» Ноги скользили по мокрому камню, тело выгибалось, не от желания — от попытки вырваться, но он тяжёлый, сильный, что-то ворвалось внутрь, грубо, разрывая все внутри, не в один раз, он знает, что делает, знает, как сломать

— Н-не надо… п-пожалуйста…

В горле першит, слёзы жгут щёки, но он только смеётся, ускоряется, хлопая бёдрами, впиваясь ногтями в соски, выкручивает их, пока она не закричит громче.

— Д-да… д-а… -всхлип, стон, срыв голоса

«Всё… меня больше нет… только боль… только это… только он…»-все что думала тогда Эвелин.

В голове до сих пор его слова пока он завязывал штаны и бросал пару медяков: «Молодец девочка...»

С тех пор Эвелин поняла, что телом можно зарабатывать. Сначала она пробовала сама, но, как оказалось, маленькой девочке сложно требовать плату, особенно у тех, кто и не думал платить. Однажды, после очередной попытки заработать ее увидела женщина, она разглядела в ней некий потенциал и взяла под крыло.

Ночью, лёжа на жёстком тюфяке, Эвелин впервые по-настоящему задумалась.

Раньше она боролась за крошки хлеба, за место у тёплой стены, за возможность не попасть под руку пьяного бродяги. Теперь же… теперь у неё была цена.

Она вспомнила, как купец говорил о её худобе. Значит, если она будет выглядеть лучше, то и стоить будет больше? Если научится улыбаться так, как учила Матриша, если станет более послушной, более… желанной?

В голове начали складываться простые уравнения:

-чистая кожа = больше монет;

-улыбка = повторный визит клиента;

-покорность = безопасность (хотя бы относительная).

Это было мерзко. Отвратительно. Но это работало.

На следующий день она подошла к женщине:
— Научи меня… всему. Как сделать так, чтобы платили больше.

Хозяйка удивлённо подняла брови, потом рассмеялась:
— О, так ты не совсем потеряна. Хорошо. Начнём с осанки. Держи спину прямо — это делает фигуру привлекательнее. И смотри в глаза, но не вызывающе, а… будто ты уже его. Поняла?

Эвелин кивнула. Внутри что-то умерло в тот момент — последняя наивность, последняя надежда на другой путь. Но взамен родилось понимание: в этом мире у неё есть только одно оружие — её тело. И она научится использовать его так же умело, как другие используют меч или заклинание.

Она посмотрела в зеркало — на девушку с большими глазами и бледным лицом. Теперь это была не просто Эвелин. Это был товар. И она заставит его работать на себя.

Жизнь начала налаживаться. Еда и теплая постель перестали быть проблемой, нужно было лишь кричать, когда нужно, а когда нет — молчать.
Это был один из тех вечеров, что и всегда, Эвелин лежала на жёстком тюфяке, пустыми глазами смотрела в потолок и ждала, пока очередной клиент закончит, сжимая её запястья и впиваясь в шею. Она не сопротивлялась. Не плакала. Она научилась,за годы жизни тут, дышать ровно, принимать боль как данность, превращать стон в инструмент — вымученный, хриплый, вовремя. После него должен быть последний на сегодня, план был тот же, просто вытерпеть это все, но в этот раз пошло все не так.

Жизнь начала налаживаться. Еда и тёплая постель перестали быть проблемой — роскошь, о которой Эвелин когда-то могла только мечтать в трущобах. Нужно было лишь кричать, когда нужно, а когда нет — молчать. Притворяться. Дышать ровно. Терпеть.

Это был один из тех вечеров, что и всегда. Эвелин лежала на жёстком тюфяке в маленькой комнате с сырыми стенами, пустыми глазами смотрела в потолок, покрытый трещинами и пятнами плесени, и ждала, пока очередной клиент закончит. Мужчина был тяжёлым, потным, его дыхание пахло кислым вином и гнилыми зубами. Он сжимал её запястья с такой силой, что кости едва не трещали, впивался в шею — не страстно, а будто хотел оставить след, метку собственности.

Она не сопротивлялась. Не плакала. Давно научилась этому — за годы жизни тут. Научилась дышать ровно, в такт его движениям, чтобы не спровоцировать лишнюю жестокость. Научилась принимать боль как данность, будто это не её тело, а чужое, будто она где-то далеко, высоко над этим всем. Научилась превращать стон в инструмент — вымученный, хриплый, вовремя. Чтобы он думал, что доставляет удовольствие. Чтобы поскорее закончил.