Жалость Оприны

Жалость Оприны

Эта история уходит корнями в глубь тысячелетий, когда солнце щедро лило свет на землю, а деревья были такими могучими и высокими, что даже самые сильные охотники с трудом могли забраться на их вершины.

Сейчас сложно определить место расположения ночного костра на плоском плато одной из гор перед пещерами, но именно там сидели и молча смотрели на всполохи древнего огня люди, кутаясь в пушистые шкуры диких животных. Они знали, что ночью разговаривать строго возбранялось, иначе можно привлечь злых духов. Так говорил вождь племени, которого все уважали и называли странным именем Ячимир.

В глубине пещеры раздался тихий стон, потревоживший ночную тишину. И словно в ответ, из темного леса донесся протяжный, глухой вой волка: «Идуу…»

Племя давно не боялось хищника, который часто наведывался к стойбищу, выпрашивая у женщин лакомые куски мяса. В голодные времена он не гнушался даже костями и внутренностями.

Четыре великих солнца назад к стойбищу приполз маленький волчонок с перебитой лапкой. Старая Айсуль выходила зверёныша. Волк привык к людям и стал сопровождать племя, а иногда и помогать в охоте.

В отдалении от главного костра, у самого входа в пещеру, сидели четверо: седовласый вождь Ячимир и три осиротевших мальчика, которым он стал отцом – Храбр, Стоян и Яр. Все молча, завороженно смотрели на огонь. Самым старшим был Храбр. Его мощное телосложение выделяло юношу среди сверстников: широкие плечи, крепкая шея и круглая голова с густой копной волос. Высокий чистый лоб украшали тёмные волнистые пряди. Пухлые губы и необычные глаза, иссиня-голубые, с пушистыми тёмными ресницами, делали его особенно заметным среди остальных членов племени. Ячимир, часто запрещал Храбру смотреть на него, тихо повторяя: «Творение Ладании… память высушит».

Юноша знал: давным-давно, когда вождь был молод и силен, мечтал он подарить лучшую шкуру матери Храбра и встать рядом с ней под лучами новорожденного солнца… Но Ладания предпочла ему храброго воина Избора.

Мать погибла от когтей медведя, когда в голодный год отправилась одна на поиски ягод, а отец сгинул на охоте, но и сейчас славят его имя в племени. Сказывали, отвага Избора граничила с безумием, но словно сам бог Берстук оберегал великого воина. Благодаря этой слепой удаче воин чаще других возвращался с богатой добычей, за что и пользовался в племени особым почётом. Мать часто говорила, что Избор так рискует, только потому что уверен: её заговоры от смерти сильнее любого зверя, а еще воина спасает жалость Ладании.

В племени знали, что мать Храбра общалась с Ладой – Матерью Мира, прародительницей всего сущего. Потому и нарекли её Ладанией. Считалось, что она великая знахарка, владеющая сокровенными познаниями богини. В лютые, голодные зимы она помогала племени справляться с хворями, а после славных побед останавливала кровь у раненых охотников, возвращая их к жизни.

Но прежде всего женщина всегда была рядом со своим мужем Избором. Ночью женщина очень жалела его и пела песнь Лады. Никто в племени не умел так прекрасно исполнять эту песнь. Её голос, чистый и сильный, эхом отзывался под сводами пещеры, и многие охотники чувствовали, как в них разгорается священный огонь Матери-богини. Тогда и другие женщины подхватывали песнь продолжения рода стройным хором. Так племя крепло, а дети рождались сильными и отважными, становясь достойными охотниками и воинами.

Но Ладания всегда относилась к своему мужчине как к равному, а он, словно заколдованный, показывал всему племени, как сильно ценит её, и не стремился к молодым женщинам, как это часто случалось с другими сильными и удачливыми охотниками.

Храбр отчётливо помнил те дни и ночи, в отличие от своих младших братьев. Бережно хранил в памяти образ матери – Ладании, и отца – Избора. Вот и сейчас, глядя на пляшущие языки пламени, он вспоминал родителей.

В те редкие моменты, когда отец уединялся в пещере, отдыхая на шкуре мамонта возле костра, Ладания неизменно находилась рядом. Даже занятая детьми, женщина находила время, чтобы приласкать мужа. Она прижималась к нему лицом, губами, словно желая навсегда запечатлеть его образ в памяти. Женщины племени так не делали, разве что изредка тёрлись носами, выражая сочувствие уставшему охотнику, который в благодарность делился частью добычи.

О, как часто Храбр мечтал о женщине, похожей на мать, которая будет жалеть его, конечно, когда для этой жалости найдётся время. Юноша грезил о славе великого охотника и понимал, что безделье на шкурах не станет его уделом. Разве что ночью, после охоты… В последнее время подобные мысли регулярно тревожили его, вызывая в теле странный отклик. Но сегодня он старался не думать об этом.

Чуть отклонившись от света костра, осторожно извлёк из-под шкуры каменный нож. Это был не совсем нож, скорее — обломок скалы, но необычный: его форма напоминала остриё копья. Камень откололся так удачно, что удобно ложился в руку, а гладкая поверхность блестела множеством мелких вкраплений, которые отражали свет пламени. Храбр прокалил обломок в костре, и тот потемнел, став прочнее. Затем, следуя урокам отца, тщательно заточил лезвие. Теперь оружие стало острым и легко пробивало восемь шкур. Юноша с гордостью смотрел на своё творение, но, заметив неодобрительный взгляд старого Ячимира, поспешно спрятал нож под шкуру.

Храбр с восхищением и завистью смотрел на вооружённых мужчин. Он часто думал: «Меня по-прежнему считают ребёнком, хотя скоро наступит четырнадцатая зима моей жизни. Если бы Ячимир позволил отправиться на охоту вместе с мужчинами, даже самые свирепые хищники дрожали бы от страха передо мной! Я давно готов сразиться с пещерным волком или медведем и обязательно стану таким же сильным, как отец! Руки мои крепки и сильны, а тело — проворно. А ещё...»

Но о последнем он боялся даже думать.

Старый Ячимир, со стоном выпрямившись, потёр больное колено и неторопливо пересёк каменную площадку. Остановился у отлогого спуска. Высокий, жилистый старик с крупными чертами лица, острым, проницательным взглядом маленьких карих глаз, сверкавших из-под нависших бровей, устремил взор на широкую поляну, пересекаемую слева извилистой рекой и ограниченную справа тёмной стеной леса. Вождь апинисов прошептал себе под нос: «Ох, неспроста он воет сегодня!», – но кроме него самого эти слова никто не услышал, разве что ночная птаха вспорхнула с камня и прошелестела крыльями. Волк вновь завыл.