Жанровые противоречия

Глава I. Форте

Серая Тойота припарковалась в ближайшем к входу в университет ряду. Грейс распахнула двери и, открыв автоматический зонт, выбралась наружу. Мелкая морось, встретившая её на выходе из дома, сейчас превратилась в интенсивный дождь, крупные капли которого усердно стучали по зонту, складываясь в причудливый барабанный ритм. Грейс обошла машину и, открыв багажник, залезла в толстую папку с партитурами. Нашла нужные, выудила файлы из крупных колец и, раскрыв кожаный портфель, уложила ноты туда. Захлопнула двери, нажала кнопку на ключах. Машина пиликнула ей на прощание и подмигнула похожими на мультяшные глаза фарами.

– Пока крошка, – бросила ей Грейс через плечо и быстрым шагом направилась к входу.

Замшевые полусапоги на невысоком каблуке никогда раньше не промокали, но сегодня что-то пошло не так. То ли лужа у ступеней при входе оказалась слишком глубокой, то ли подошва дала брешь. Всей стопой Грейс ощутила холодную влагу на стельке.

– Вот же чёрт, – ругнулась она себе под нос, но заметив выходящих из дверей студентов, натянула на лицо маску тотальной сосредоточенности и быстро и уверенно поднялась под навес каменных сводов футуристического здания Лимерикского университета.

Освещенные ярким, но тёплым светом коридоры сейчас были пусты. Под звуки духовых и струнных инструментов в музыкальном крыле, она преодолела широкий холл и прошла напрямую к лифтам, откуда поднялась на третий этаж и устремилась к концертным залам, где находилась её гримёрка. Свернула в выкрашенный белым цветом крохотный коридорчик и нашла дверь со своим именем на табличке.

Открыла ключом, вошла и бросила портфель на стул, под которым как раз стояла коробка с её концертными туфлями. Что же, на безрыбье и рак рыба: Грейс избавилась от полусапожек, задвинув их под туалетный столик, и вдела ступни в чёрные лакированные лодочки. Промокшая лайкра колготок всё так же доставляла дискомфорт, но отсутствие хлюпающей стельки уже принесло небольшую радость.

Грейс стянула с плеч горчичный макинтош и повесила его на вешалку у зеркала. Взглянула на своё отражение. Выкрашенные недавно в рыжий цвет пряди подпрыгнули от влаги, завившись в подобные мелким пружинам упругие локоны. В другой день она бы уже схватилась за стайлер, припрятанный здесь же в одном из ящиков, и исправила это страшное безобразие, но пятница тринадцатое начала работать как поистине прОклятый день уже с шести утра, напрочь лишив её сил.

Сначала по их улице промчалась скорая с включённой сиреной, и Грейс больше часа ворочалась в постели в тщетных попытках заснуть. В семь тридцать, когда она уже оставила всякие попытки, кофеварка отказалась сотрудничать, и, выплюнув в чашку нечто, смутно напоминавшее американо, кажется, испустила последний дух. К тому же, три дня назад Грейс проводила дочку к своей бывшей свекрови, и всё это время то у неё, то у Мейв, которая сейчас готовится сдавать итоговые экзамены, не получалось нормально поговорить по видеосвязи. В итоге она приехала на плановую репетицию в очень скверном расположении духа, всё ещё лелея слабую надежду на то, что сегодняшний репертуар и выбранный ею молодой оркестровый ансамбль сумеют привести её в чувство.

Завтра им предстоит выступление для малышей и их мам. Решено было исполнять концерт для фортепиано номер семнадцать Моцарта. В графике оркестровой группы стояли две финальные репетиции: сегодня днём и завтра утром.

Накануне вечером Грейс ещё раз обыграла программу. Перед сном она прослушала аудиозапись своей репетиции и в заметках телефона обозначила проблемные места. В планах на сегодня было прийти раньше всех и отработать каждую руку по отдельности в нужном темпе и с педалью. Это упражнение Грейс повторяла из раза в раз перед выступлением с оркестром, чтобы не переживать за левую партию, которой привыкла уделять особое внимание. К завтрашнему утру ей предстоит организовать свою рутину так, чтобы ничего не мешало ей думать о музыке. Моцарт-Моцарт-Моцарт. Анданте-три четверти-до мажор.

Грейс открыла портфель, достала файлы с партитурой и, оправив широкие серые брюки в крупную клетку, встала и направилась прочь из гримёрки. Миновала несколько входов в зал и, завернув в арку, проскользнула к чёрной лестнице, ведущей прямиком на сцену. Однако, когда она приблизилась к обитой деревянными рейками двери, к своему удивлению она услышала звуки гитарного ансамбля, выходившего в бридж. Гитарная мелодия перекрывалась звонким тенором, улетавшим в уверенный фальцет на высоких нотах припева. Но откуда весь этот инди-фолк взялся в забронированном Грейс зале? И почему дверь с чёрной лестницы закрыта?!

Решительным шагом она направилась обратно и, приблизившись к одному из входов со стороны зрительного зала, рванула дверь на себя. Взгляду открылся тёмный проход меж стройных рядов кресел, обитых синим бархатом. Грейс шагнула вглубь и, спустившись по мягкой дорожке в партер, зашагала по проходу к сцене.

В серо-синем свете софитов сейчас играли несколько скрипачей, чуть поодаль в нише сцены барабанщик и басист, а на переднем крае духовые: гобой, три флейты и саксофон. Посреди под ярким прожектором стоял солист ансамбля, а позади него три бэк-вокалиста, лица которых тоже скрывала тень. По мере приближения к сцене, Грейс сумела разглядеть лицо поющего в микрофон высокого молодого человека с волнистыми волосами, убранными в хвост на затылке. Он держался на низких нотах, бэк-вокал тянул аккапелло мягкое трезвучие и в тёмном зале этот проникновенный соул звучал гипнотически. В духе афроамериканских исполнителей из уверенного тенора солист улетал в фальцет, едва заметно завершая этим приёмом каждый куплет.

«И я всего лишь путник во тьме,» – доносился его голос из сабвуферов.
«Идущий сквозь бурю в поисках света и истины.
На перекрестке дорог, где смешались следы,
Стою один в ожидании тебя.
Небо, словно зеркало, отражает весь мой путь,
А в глазах усталые слёзы.
Но даже в этой ночи я зажигаю свечу
И берегу её от жестоких порывов твоих».

Глава II. Сфорцандо

– Милая, я заеду за тобой сразу после школы, – проговорила Грейс в трубку и выкрутила руль влево, выезжая с Норф Сёркьюлар роуд, – Сейчас подберу Энн, и буду на репетиции до двух. Оттуда сразу к тебе.

– Мам, я сегодня задержусь подольше, – устало прозвучал голос Мейви из динамиков на приборной панели, – Миссис Макларен опять настаивает на дополнительных часах по статистике. Уже тошнит от этой её въедливости.

– Понимаю, – она отключила поворотник, и сразу же встала на перекрестке, где светофор упрямо горел красным, – Хочешь, я схожу в школу и мы с ней поговорим? Объясню, что ты и так занимаешься, не поднимая головы

– О нет, – Мейв наверняка сейчас наморщила веснушчатый нос, – Тут как с медведем в лесу: лучше притвориться мертвой и не высовываться.

Невольно улыбнувшись тому, как легко дочка подобрала точный эпитет, Грейс уставилась на светофор в ожидании. Прямо перед ней дорогу перешла семейная пара с коляской и группка школьников, спешащих на занятия.

– Окей, – она постучала пальцами по рулю, – Но, пожалуйста, пообещай не хамить никому из учителей в ближайшие две недели. Я готова приехать и поговорить с любым из них, но выслушивать жалобы от директора Ронан – это точно выше моих сил.

– Принято-понято, – на грани равнодушия и раздражения протянула дочь, – Как твои репетиции, кстати?

– Тебе правда интересно? – с подозрением спросила Грейс и легко надавила на педаль газа, когда долгожданный зелёный свет наконец зажёгся, и все пешеходы исчезли с дорожного полотна.

– Конечно, – раздалось недоуменное, – Что новенького?

– Лучше поговорим об этом за ужином, – Грейс поджала губы и, проехав за красным Тигуаном по узкой улочке с кафе и крошечными магазинами, выехала на мост и пересекла реку Шаннон.

Повернула к парку Артурс Куэй и направилась по прямой мимо музея Хант в сторону Дублин-роуд. Энн уже наверняка вышла от парикмахера и должна ожидать её неподалёку от парка О’Брайнз, до которого ехать было приблизительно пять минут.

– Судя по тону, вокруг опять сплошной бардак? – поинтересовалась Мейв не без иронии.

– Фрэнсис притащил MTV в наш концертный зал и сорвал мне мероприятие, – выдала Грейс самую безобидную часть произошедшего за вчерашний день.

– Вот козё-ёл, – протянула Мейв в трубку сочувственно и тут же добавила, – но тебе осталось потерпеть совсем немного. Когда там закончится твой контракт?

– В сентябре.

– О, меньше года, блеск! – воскликнули динамики, но, видимо, подумав, Мейв поспешила добавить, – Ты со всем справишься, мам, я знаю.

– Спасибо, милая. Люблю тебя, – на эту реплику Грейс Мейви наверняка закатит глаза, но в данный момент её это мало волновало.

– Взаимно, маман, – на заднем фоне в динамиках послышался целый микс голосов, – Мне пора. До встречи вечером.

Звонок моментально оборвался.

Грейс глубоко вздохнула и, поднажав на педаль газа, вырулила в направлении парка. По дороге, идущей вдоль целой вереницы изгородей из плюща она, наконец, подъехала к одному из входов и припарковалась неподалёку от невзрачного салона красоты. Угли вчерашнего гнева уже потухли, но Грейс прекрасно знала, как легко ей будет воспламениться снова.

Вчера дома она засела за электронное фоно и попробовала проиграть одну из партий девятой симфонии Бетховена, переложенной Листом для фортепиано. Всё лучше дорогих роялей в месте, где тебя ни во что не ставят. Бетховен и Лист каким-то неведомым образом будто за руки вытянули её из яростного состояния, но этого эффекта вряд ли хватит на весь сегодняшний день. Если она повстречает Фрэнсиса в коридоре, она сожмёт ладони в кулаки и будет представлять, как умеренное пиано в начальной части произведения перетекает в фортиссимо; как пальцы бьют по клавишам и, только потом переходят в мягкое меццо-пиано. Да! А потом даст Фрэнсису по морде папкой с партитурами и скроется в малом концертном зале в ожидании скорого увольнения. Как было бы чУдно! Но нужно держать лицо, хотя бы перед студентами. Старику стоит уже сейчас помолиться о том, чтобы как можно больше музыкантов явилось сегодня на репетиции.

За этими размышлениями Грейс не сразу заметила фигуру, быстрым шагом приближающуюся к её автомобилю. Энн, завернутая в длинный кожаный тренч, сегодня напоминала жену итальянского мафиози. Боб-каре, обычно обрамлявшее её худощавое лицо, оказалось зачёсаным назад в некоем подобии эффекта мокрых волос. В руках у неё были два бумажных стаканчика.

– Твой чай, – провозгласила она, опускаясь на переднее сидение слева, – Карл добавил тебе немного ромашки.

– Намекаешь, что я чрезмерно психую? – Грейс перехватила напиток у Энн из рук и сделала осторожный глоток, – Тут ещё и мята.

– Ты психуешь соразмерно ситуации, – дверь хлопнула и подруга потянула ремень, ловко пристегнув его скупым движением, – Если бы Фрэнсис так поступил со мной, ты бы сейчас ехала к нему на поминальную службу… Ну или ко мне на слушание в суд, – добавила, подумав.

Грейс сделала ещё пару глотков и поставила чай в подстаканник. Вырулила обратно на Дублин-роуд и направила автомобиль в сторону университета.

– Я должна тебе признаться в предательстве, – донеслось с соседнего сидения, – Вчера вечером я всерьёз залипла на клипы этого засранца.

Глава III. Диминуэндо

Сцена малого зала с трудом вместила в себя весь симфонический оркестр. Шестьдесят пять человек с инструментами разного масштаба пришлось рассадить на старый манер. По правую сторону от Энн, сидевшей на подиуме (прим. авт. высоком дирижёрском кресле), расположились вторые скрипки и альты; по левую же теперь были первые скрипки, за которыми разместились виолончели и контрабасы. За струнными ряд флейт и гобоев, следом кларнеты и фаготы, а дальше трубы, валторны, тромбоны и туба. Ряды замыкали разнообразные перкуссионные инструменты.

– Что ж, я теперь как тот старичок-дирижёр из классического анекдота, – весело сообщила музыкантам Энн, выставляя партитуру на пульт перед собой, – Что? Не слышали?

Первые ряды: струнные, отрицательно помотали головами.

– Чему вас тут только учат! – шутливо возмутилась она, – Ладно, слушайте. Один пожилой дирижёр перед каждым выступлением доставал из своего смокинга какой-то кусочек бумажного листа, разворачивал, смотрел на него, прятал обратно и только потом начинал концерт. Музыкантам было страшно любопытно, что за такой талисман он носит в этом своём кармане. Однажды, дирижёр заснул за сценой сразу после выступления. Музыканты подкрались к нему, достали бумажку, развернули и прочли: «справа альты и виолончели, слева контрабасы».

Раздался громкий смех, отчего Грейс, только сейчас отвлекшись от изучения партитуры, вздрогнула. Последние несколько минут она сидела за роялем по центру сцены и в уме повторяла левую партию.

– Ну что, начинаем? – Энн обратилась к инспектору-альтисту Кори.

Тот тут же подал знак к началу репетиции, и началась настройка инструментов. Первый гобоист Сэм дал «ля» и все начали подгонять свои инструменты под правильное звучание. Концертмейстеры привстали с мест, чтобы каждый внутри своей группы инструментов мог проверить качество настройки.

Энн слезла с подиума и подошла к Грейс.

– Тебя искал похититель наших струнных, – вполголоса сказала Энн ей на ухо, опершись о глянцевое полотно рояля.

– Он меня нашёл, – равнодушно отозвалась Грейс, не отрывая взгляда от нот, – но лучше бы не находил.

– Что? Что случилось? – Энн присела на край широкого мягкого стула без спинки, будто собираясь играть с Грейс в четыре руки.

– Лишний раз доказал своим поведением, что он самый мерзкий человек на земле, в разы хуже Фрэнсиса, – прошептала она Энн, пригнувшись к ней, – Этот индюк намерен продолжать забирать наши струнные на свои репетиции и сессии с телевидением.

– Надо же…– лицо подруги вытянулось, – Мне показалось, что он пришёл сюда на миролюбивой ноте.

– Ага, недолго он её держал, – саркастически протянула Грейс, – Сказал, что хотел извиниться, хотя на самом деле тут же предложил согласовать графики репетиций с участием наших музыкантов.

– И что ты ему ответила на это?

– Точно не помню. Мы слишком быстро перешли на крик и взаимные оскорбления, – Грейс надула щёки и осторожно выпустила воздух, – Он страшно меня взбесил, поэтому прошу прощения, если сегодняшние интонации Чайковского будут через чур агрессивными.

– Эзра О’Доннелл на тебя кричал?! – с недоумением уточнила Энн, – Я сейчас не ослышалась?

– Ага, сказал, что я запугала всех музыкантов. А ещё обвинил в излишней эгоцентричности, и там было что-то ещё про зависть к его успеху.

– Че-его? Так, и насколько далеко ты послала его?

– Никуда я его не посылала… Сказала, что его музыка – полное дерьмо, и что-то там ещё наплела, уже не помню.

В отражении инструмента Грейс заметила, что Энн комично открыла и закрыла рот. Нервно хохотнув, она встала с места и как в тумане прошагала обратно к подиуму со словами «Ну вы даёте». Постучала дирижёрской палочкой по пульту и, откинув на затылок кудрявую прядь с заметной проседью, обратилась к оркестру:

– Сегодня вечером мы пишем заявку на конкурс, поэтому программа максимум, довести «Allegro con spirito» до ума. Напоминаю, что на корректировочной репетиции с мисс Галлахер вы выявили неверные темпы в первой части концерта. Давайте же проявим должное уважение к архитектуре произведения. Правильный темп аллегро – «tempo primo». Так написано в партитуре, но мы играем её неторопливо, любовно! Побочная партия идёт в одинаковом темпе с главной партией. В «Allegro con spirito» не допустима никакая спешка! Грейс, правильно говорю?

– Само собой, – Грейс кивнула, продолжая напряжённо изучать ноты, – Фа-минорные октавы кульминации из-за излишней торопливости будут казаться карикатурой.

– В общем, если кто-то наврёт с темпом, мы пропали. Главная партия, помедленнее! Побочная, напротив, поживее! Так задумал Чайковский! Бережно и нежно интонируем каждую ноту. Особенно вы, мои любимые вторые скрипочки!

Справа понятливо закивали. Концертмейстеры сели на свои места, настройка инструментов завершилась.

– Грейс, духовые, вы играете сначала, струнные, вступаете тоже как обычно, но на «Allegro con spirito» все само внимание. Поехали!

Вступление началось с большой интродукции и сонатного аллегро, повторившегося три раза. Грейс взяла первые аккорды, и ушла в виртуозную каденцию. Струнные, наполненные быстрыми аранжировками и острыми ритмическими фигурами, до того придававшие мелодии стремительность и напор, теперь затихли, давая солистке возможность показать всё её виртуозное мастерство. Но вот с верхней октавы Грейс устремилась вниз: ушла в пианиссимо, и тогда фортепиано вступило в диалог со струнными, играющими без смычков пальцами по струнам. Пальцы Грейс сами бегали по клавишам на автомате, хотя порой она сама ловила себя на том, что гримасничает в ходе исполнения, особенно в тех местах, в которых раньше замечала за собой неточности.