Жена Альфы

Глава 1. Презренная жена

— Вас приказано доставить в резиденцию.

Я посмотрела на верного помощника моего мужа, затем хаотично начала разгадывать книги по полкам. Когда дело касалось мужа, я старалась как можно быстрее выполнять требования. Если он даже в три часа ночи ему требовал мое присутствие.

Я уже давно привыкла, что даже его слуги обращались со мной так, словно я была не законной женой, а подстилкой их господина. Впрочем, и подстилкой меня назвать сложно. За пять лет брака, он так и не прикоснулся ко мне. Да я и не жаловалась. Наш брак немного отличался от нормального.

Мой муж являлся владельцем судостроительной компании, а так же самым влиятельным альфой города. Вряд ли жена такого мужчины вообще должна быть чем то недовольна.

К резиденции мы приехали довольно быстро. Меня проводили в кабинет, словно я могла вот вот убежать. Хоть мне так и хотелось.

— Я поговорила с адвокатами, думаю, это самое легкое дело за всю историю нашей компании…

Из кабинета доносился знакомый женский голос. Приятный голос, властный и одновременно легкий. Я знала кому он принадлежал.

Анна. Бизнес партнер моего мужа. Самая близкая в его окружении. Верная, как пес. Волевая и жесткая женщина. Меня же она воспринимала как то, что не должно стоят рядом с ее боссом. Что уж елозить, Анна редкостная стерва. Но, я не судила ее. В некотором смысле завидовала ее характеру и выдержке. Она могла говорить с моим мужем свободно, и даже раскованно. Она не стеснялась моего присутствия, впрочем, и не замечала его. Всегда вела себя с ним так, словно я декоративная ваза, стоящая рядом.

— Передайте, пожалуйста, Виктору, что я здесь.

— Он уже знает, подождите пока он закончит, — не глядя на меня сказала Светлана - секретарь моего супруга.

Я кивнула и села на диван. Я уже привыкла к тому, что я была здесь не важнее чем этот же самый диван подо мной. В этом, странном и беспринципном мире все немного отличалось от обыденного. Сколько себя помню, само мое существование было чем то постыдным. В мире, где на сцене люди, а за кулисами правило сверхъестественное: я родилась в семье альфы. Не приемный ребенок, не подкидыш. Я истинный ребенок альфы, и выносила меня сильная омега. Мое рождение, и мою судьбу предсказывали еще до того, как я появилась в утробе матери. Сильная омега, предназначенная сильному альфе. Наш союз должен был укрепить две враждующие столетиями стаи, и произвести на свет избранного альфу, который будет править над всеми стаями на востоке, севере, юге и западе. Красивое пророчество.

И такое же лживое.

В полнолуние когда я родилась, моя мама умерла без явно причины. Никаких осложнений, никакой потери крови, ничего. Просто умерла еще до схваток.

Остальных волновал лишь избранный ребенок в утробе моей матери, поэтому они без ведома отца вытащили меня из безжизненного тела. Я родилась слабой. Почти такой же безжизненной, как и моя покойная мама. У меня не было ничего, что намекало бы на мою омежью суть. Стая отца была в ярости. Они обвиняли мою мать в половых связях с людьми, ни смотря на то, что как для омеги, для нее связь с человеком не имела бы такое последствия как "беременность". Они не могли определить мою кровяную связь с отцом, так как на мне практически полностью отсутствует запах.

Хотя нет. Запах был.

Я пахала слабостью и смертью. Проклятое дитя. Позор стаи. Я должна была принести с собой мир, но принесла только смерть и вражду.

Только слово имело значение теперь. Слово Альфы, что его сын возьмет меня в жены. Никто этого союза не желал, но так должно было случиться, чтобы обещание было исполнено.

***

Кабинет Виктора всегда пахло дорогим деревом, сигарным дымом и властью.

Сегодня запах был особенно густым, почти удушающим. Я стояла посреди ковра, чувствуя себя не женой, вызванной к мужу, а подсудимой, ожидающей вердикта.

Анна уже была здесь. Она восседала в кожаном кресле у окна, поза расслабленная, но глаза - острые, как скальпели. Она смотрела на меня с тем же знакомым выражением: легкое любопытство к неодушевлённому предмету, который вдруг оказался не на своём месте.

— Виктор, я считаю, присутствие третьего лица при таком разговоре необходимо для... протокола, - её голос был сладким, как сироп, но с ядом на дне.

Виктор стоял за своим массивным столом, спиной к окну, так что его лицо было в тени. Он не смотрел ни на нее, ни на меня. Он перебирал какие-то бумаги.

— Анна, выйдите, - сказал он.

Без повышения тона. Без эмоций. Простой приказ.

Она замерла на долю секунды. Лёгкая тень недовольства скользнула по её лицу, но была мгновенно сметена профессиональной маской.

— Конечно. Я буду в приёмной, если потребуется заверить документы.

Она вышла, не удостоив меня взглядом.

Щелчок замка прозвучал необычно громко в внезапно наступившей тишине.

Он наконец поднял на меня глаза. Золотистые, холодные, как зимнее солнце. В них не было ненависти. Не было даже раздражения. В них не было ничего. Именно это и было самым страшным.

— Садись, — сказал он.

Я не села. Мой взгляд упал на два тонких досье, лежащих перед ним на столе.

Одно - с логотипом его юридической фирмы. Другое — без опознавательных знаков.

— Я буду краток, — начал он, положил ладони на стол и слегка наклонился вперёд. Его движения были выверены, как движения хирурга перед операцией.

— Наш брак более не соответствует стратегическим интересам стаи и компании. Юридические процедуры развода будут максимально быстрыми и тихими.

Он сделал паузу, будто ожидая реакции.

Истерики. Слёз. Мольбы. Но во мне было пусто. Я просто слушала, как констатирующий голос произносит слова, которых я ждала пять лет. Слова, которые почему-то не принесли облегчения, а лишь обнажили ту самую пустоту.

— Ты получишь единовременную компенсацию. Достаточную, чтобы жить, — он слегка пододвинул ко мне одно из досье. — И новую личность.

Документы, квартиру в другом городе.

Ты исчезнешь из этого мира. Из моего

Глава 2. Ничья

Комнаты, в которых я жила пять лет, не были моими. Они были частью резиденции, как библиотека или зимний сад. Мебель выбирал дизайнер, одобрял Виктор. Шёлк на стенах, холодный паркет — всё кричало о вкусе, деньгах и полном отсутствии личности. Моей личности.

Я стояла на пороге и ждала, когда нахлынут чувства. Боль, ярость, отчаяние. Ничего. Только та самая ледяная пустота, что поселилась в груди после его слов. «Ты исчезнешь».

В гардеробной пахло нафталином. Платья, которые я надевала на обязательные приемы. Темные, сдержанные. «Жена Альфы должна выглядеть безупречно», — бросил как-то Виктор, когда я появилась в чём-то простом. Замечание, не просьба. Приказ.

Я провела пальцами по шелку. Пять лет. Пять лет брака-призрака.

Первая и единственная попытка случилась в первую же брачную ночь. Он вошёл в спальню, его запах — мощный, доминантный, подавляющий — заполнил пространство. Для любой омеги это был бы наркотик. Для меня — удушье. Моё тело, и без того слабое, сжалось в комок. Сердце забилось так, что в глазах потемнело. Я едва дышала.

Он подошёл, коснулся моего плеча. И… отшатнулся. На его лице мелькнуло не разочарование, а растерянность, быстро сменившаяся холодной ясностью.
— Ты дрожишь, — констатировал он. Не вопрос. Диагноз.
— Я… — голос сорвался. Я не могла говорить. Меня ломало изнутри.
— Не надо, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме безразличия: раздражённая жалость. — Ложись спать. Это бессмысленно.

Он разделся, лёг на свой край огромной кровати и отвернулся. С тех пор он не прикасался ко мне. Ни в постели, ни вне её. Физическая близость с Альфой его уровня требовала силы, которой у меня не было. Требовала инстинктивного ответа, которого во мне никогда не существовало. Я была не просто бесплодной омегой. Я была биологическим тупиком. Ошибкой природы, которую свели с самым сильным Альфой поколения в насмешку над логикой.

Я открыла шкатулку для украшений. Бриллиантовые серьги, которые надевала в день нашей помолвки. Жемчужное колье от его матери — дар, больше похожий на печать несостоятельности. Ничего своего.

В нижнем ящике комода, под стопкой белья, лежало единственное личное. Старая фотография, снятая на «полароид». Мне лет десять. Я сижу на ступеньках чужого дома, обняв колени. Улыбки нет. Только большие, темные глаза. На обороте детским почерком: «Ничья».

Меня так и звали. Пока не дали новое имя для брака. Ничья. Не дочь альфы. Не омега. Не жена. Ничья.

Я сунула фотографию в карман пальто. Потом взяла с полки несколько старых книг — потрепанные томики, купленные в букинисте еще до замужества. Они пахли пылью и другим, вольным временем. Положила их в небольшую дорожную сумку. Она была кожаная, качественная и совершенно пустая. Как и моя жизнь здесь.

Собирая вещи, я вспоминала. Не о нем. О себе.

Один из визитов врача. Старый бетa, специалист по альфа-омежьим связям, осматривал меня с видом учёного, изучающего бракованный экземпляр.
— Реакция на альфийские феромоны отсутствует. Физическая выносливость на уровне ослабленного человека. Репродуктивная система… в состоянии глубокой спячки, — говорил он Виктору, словно меня не было в комнате. — Союз не может быть консуммирован в полной мере без риска для её жизни. А о потомстве… — Он развёл руками.
Виктор молча кивнул. Его лицо было каменным. В тот день я впервые поняла, что мой брак — это не просто несчастье. Это научно доказанный провал.

Их разговоры, долетавшие до меня.
Голос Анны, жёсткий: «Она не может выполнить единственную функцию, ради которой её терпят! Это делает тебя посмешищем!»
Его голос, ровный, но с подтекстом стали: «Она выполняет другую функцию. Она — живое свидетельство того, что я чту слово отца. Даже если это слово… несовершенно».

Он терпел меня как символ своей несгибаемой воли. Как доказательство, что даже ошибку судьбы он доведёт до конца. А когда символ стал угрозой его власти, символ решили утилизировать.

Сумка наполнялась медленно. Я брала только то, что не было куплено на его деньги. Старую футболку. Затертую тетрадь со стихами. Фотографию. Аптечка. Жалкая горсть банкнот, которую я копила от «карманных» денег. Не жизнь, а пародия на сборы.

Я застегнула молнию. В комнате стало еще пустее. Будто я и не жила здесь вовсе.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Зачем она?» — шептали в стае.
«Она не выдержит даже прикосновения Альфы».
«Бесполезная».

Я поверила им. И потому приняла свой брак как убежище для калеки. Пусть холодное, пусть унизительное, но крыша над головой. Статус, который хоть как-то защищал от ещё большей жестокости мира.

И теперь у меня отнимали и это.

В груди что-то дрогнуло. Не боль. Гнев. Тихий, ржавый, но настоящий.
Почему Я всегда должна быть слабой?
Почему МОЁ тело — это приговор?
Кто решил, что я ничего не стою?

Я застегнула молнию. Звук прозвучал как щелчок — маленький, окончательный. В комнате стало ещё пустее. Будто я и не жила здесь вовсе. Будто эти пять лет были долгим заточением в красивой, беззвучной клетке.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Бесполезная»...

В дверь постучали. Не дождались ответа. Вошёл он.

Виктор стоял на пороге, не снимая пальто. Казалось, он принёс с собой холод улицы. Его взгляд скользнул по сумке, по пустеющим полкам, по мне. Никакой оценки. Просто констатация факта: процесс идёт.

— За тобой заедут в полночь, — его голос был ровным, как линия горизонта. — Возьмёшь один чемодан. Будешь молчать.

Он произнёс это как инструкцию по утилизации. Без злобы. Без сожаления. Это было хуже.

Тишина в комнате стала густой, давящей. Лёд внутри меня треснул, выпустив наружу клубящийся пар какого-то дикого, неоформленного чувства.

Глава 3. Новый дом

Дом пах одиночеством. Сосной, пылью и тем, как пахнет воздух, когда вокруг ни души. Я поднялась по лестнице, держась за скрипучую перилу, и заперлась в спальне под крышей. Моя новая берлога. Моя новая клетка.

«Лианна», — вслух произнесла я свое новое имя. Звучало странно. Как будто я назвалась первой пришедшей в голову кличкой. Но в документах это было именно так. Лучше, чем «Ничья». Наверное.

Я поставила на тумбочку старую фотографию. Девочка с пустыми глазами смотрела на меня, обняв колени. Я отвернулась. Начинать с чистого листа — это оказалось не про надежду. Это про то, чтобы выскрести до дна собственную душу и не найти там ничего, кроме старых синяков.

У меня есть экономическое образование. Отец настоял. «Твое место — не на льду, а за столом, где считают деньги, калека». Я мечтала о льде. О невесомости, о музыке, о полете, который чувствовала каждой клеткой, но никогда не могла совершить. Мое тело — хрупкое, вечно задыхающееся предательство — сказало «нет» еще до того, как я сделала первый шаг. Так что да, я стала экономистом. Самой тихой, самой незаметной студенткой на курсе. Мечта замерзла где-то внутри, как речка под льдом.

А потом была стая. Взгляды, полные брезгливой жалости. «Проклятие Альфы Олега». Мой отец так и не посмотрел на меня по-человечески. Я была позорной галочкой в списке его жизненных неудач. Сбежала от него в брак с Виктором. Думала, хоть это будет иначе. Какая ирония.

Чтобы не сойти с ума от тишины, я зашла в душ. Горячая вода должна была смыть все: запах его кабинета, прикосновение взгляда Анны, ощущение дорожной пыли. Не смыла. Только закалила холод внутри, как лёд.

Я надела самые простые вещи, купленные в местном магазине. Джинсы, свитер. Одежда человека, у которого нет прошлого. Вышла в сад. Ночь была тихой и глубокой, пахла мокрой землёй. Луна висела над лесом, как вырезанный из фольги кружок. Я пыталась думать о завтрашнем дне. Купить хлеб. Найти газету с вакансиями. Притвориться живой.

Тень от старой яблони шевельнулась.

Сначала я не поверила глазам. Потом поняла — это не тень. Это фигура в чёрном, бесшумная и быстрая, как падальщик. Маска на лице. И в руке — что-то, блеснувшее тускло в лунном свете.

В горле пересохло. Сердце вжалось куда-то в живот. Не думая, я рванула назад, к дому, но ноги — эти предательские, слабые ноги — споткнулись о край клумбы. Лес. Надо в лес.

Я побежала. За спиной — лёгкие, уверенные шаги. Он не кричал, не требовал остановиться. Он просто шёл за мной, зная, что догонит. Это был охотник. А я — добыча, которую привезли и выпустили в закрытый вольер.

«Живи тихо. Или не живи совсем». Слова Виктора ударили с новой силой. Это была не метафора. Это была инструкция к исполнению.

Ветви хлестали по лицу, цеплялись за свитер. Я падала, поднималась, снова бежала, задыхаясь. Лес не спасал. Он только глушил звук. Звук моих шагов. Его шагов.

Я споткнулась о корень и рухнула лицом в холодную, пахнущую грибами подстилку. Перекатилась. Он стоял надо мной, перекрывая луну. Беззвучный, как призрак. Его рука с блестящей штукой поднялась.

И тогда во мне всё сорвалось с петель. Не страх. Что-то древнее и страшнее. Пустота. Та самая, что всегда была во мне. Она не защищала — она взрывалась. Без звука, без света. Просто мир подо мной провалился.

Я не падала. Я проваливалась. Сквозь слои листьев, лет, собственного отчаяния. Запах леса сменился гарью и пылью. Тишину разорвал рёв мотора и звон бьющегося стекла.

Спиной я ударилась о что-то твёрдое и шершавое. Кирпич. Я стояла, прислонившись к стене грязного переулка. Передо мной дымилась, врезавшись в столб, искореженная машина.

И трое. И он.

Молодой. Дикий. С окровавленной скулой и глазами, полными не холодной ярости, а горячей, животной злобы. Он отбивался, но его зажимали в угол.

Один из нападавших, самый здоровенный, заметил меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по простой одежде, и он хрипло рявкнул:

— Эй, ты! Проваливай, пока цела!

Их было трое. На него одного. И этот «один» был тем, кто через годы холодно прикажет мне исчезнуть. Но здесь и сейчас… здесь и сейчас он был тем, кого убивали.

А я… я была просто Лианной. Девушкой без запаха. Которая только что убегала от одного убийцы и упала прямиком в лапы к другим.

Но в этот раз, почему-то, ноги не побежали.

Глава 4. Другой

Всё произошло так быстро, что я не успела испугаться. Вернее, страх был, но какой-то странный, отстранённый, будто смотрела на всё сквозь толстое стекло. Я только что бежала от убийцы в лесу, а теперь смотрю, как убивают его.

Молодого Виктора.

Это был он, но словно с другой фотографии. Не отточенный, холодный алмаз, а необтесанный кремень. Каждое движение — взрыв. Он не просто дрался, он ломил. Когда здоровяк с блестящей в руке железкой занёсся для удара, Виктор — нет, он не мог быть Виктором — резко присел и со всей силы всадил кулак под ребра. Тот захрипел, и что-то хрустнуло с противным, влажным звуком. Второй попытался схватить его сзади, но Виктор, будто у него глаза на затылке, рванул локтем назад, прямо в лицо. Я услышала глухой стук и увидела, как тот отлетает, хватаясь за нос.

Третий, поменьше, замер в нерешительности. Витя повернул к нему голову. Всего на секунду. Но в его взгляде было столько дикой, небрикованной силы, что парень отпрянул, споткнулся и, бормоча проклятия, бросился наутек. Его подбитый товарищ пополз за ним.

Я стояла, вжавшись в стену, и не могла отвести глаз. Моё сердце, только что колотившееся от ужаса, теперь бешено стучало от чего-то другого. От этого зрелища дикой, неконтролируемой мощи. Он не дрался как бизнесмен, который всё просчитывает. Он дрался как зверь, который защищает свою жизнь. И он победил.

Он тяжело дышал, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови с разбитой скулы. Потом медленно повернулся и… посмотрел на меня. Не сквозь меня. На меня.

Глаза. Те же золотистые. Но не ледяные озёра. А костры. Горящие, живые, любопытные.

— Ну что, заблудившаяся, — его голос был хриплым от напряжения, но в нём слышался… смех? Насмешка над ситуацией, над ними, надо мной? — Решила посмотреть шоу? Или кирпич искать?

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук. Я покачала головой, сжимая и разжимая онемевшие пальцы.

Он фыркнул и сделал шаг в мою сторону. Я инстинктивно отпрянула. Он заметил и остановился, но его взгляд не отпускал. Он изучал меня. Как незнакомый зверь изучает другого на своей территории.

— Ты откуда тут, а? — спросил он, и его ноздри слегка расширились. Он принюхивался. — Такие, как ты, тут по ночам не шляются. Ты чья? Человек что ли?

Я снова попыталась заставить голос работать.
— Я… я просто…
— Просто, просто, — передразнил он, но без злобы. С недоверием. Он сделал ещё один шаг, сократив дистанцию. Теперь я чувствовала исходящее от него тепло и запах — кровь, пот, что-то горькое, пряное и… молодое. Ошеломляюще живое. — Ты странно пахнешь.

Меня будто окатило ледяной водой. Он чувствует запах. Мой запах. Которого нет.
— Я… не пахну, — выдавила я шёпотом.

— Вот именно, — он прищурился. — Не пахнешь. Как стена. Но нет… — он вдруг наклонился чуть ближе, и я замерла. — Чуть-чуть. Еле-еле. Слабость. И… старость. Как в пустом доме, где давно никто не жил.

Его слова вонзились в самое сердце. «Слабость. Старость». Мои вечные спутники. Даже здесь, в прошлом, они были со мной.

— Кто ты? — спросил он прямо, и в его голосе прозвучала не просто любопытство, а настороженность. Альфа, столкнувшийся с чем-то, что не вписывается в его картину мира.

Я посмотрела в его горящие глаза и поняла, что не могу сказать правду. Он не поверит. Он сдаст меня в психушку или, что хуже, своей стае. Я была аномалией. И аномалии в его мире либо уничтожали, либо запирали.

— Я заблудилась, — повторила я, и это прозвучало жалко даже для моих ушей. — Мне… некуда идти.

Он долго смотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по простой, немыслимой для этого места и времени одежде, по глазам, наверное, полным того же потерянного ужаса, что и внутри.
— Ладно, — вдруг выдохнул он, и напряжение в его плечах чуть спало. — Видимо, сегодня день спасения дураков. Пойдём.

— Куда? — спросила я, не веря своим ушам.

— Туда, где можно перевести дух и не получить по башке, — он повернулся и, прихрамывая, пошёл вглубь переулка, явно ожидая, что я последую. — И не отставай. Если ещё какие-то уроды вылезут, кидать кирпичи придётся тебе. Я, кажется, себе что-то сломал.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о растянутой лодыжке, а не только что отбитой атаке троих наёмников. Я посмотрела на его широкую спину, на залитую тусклым светом фонаря затылочную ямку, и шагнула за ним.

Мой разум кричал, пытаясь осмыслить случившееся. Я в прошлом. Рядом — молодой Виктор, которого не узнала бы, если б не глаза. Он дрался как демон. Он чует во мне что-то… старое. И он ведёт меня куда-то.

А самое невероятное было в том, что впервые за многие годы, может, за всю жизнь… я не чувствовала себя слабой рядом с Альфой. Я чувствовала себя… заинтересовавшей его загадкой.

И это было страшнее и страннее любого нападения.

Глава 5. Гвоздь и убежище

Он привёл меня в гараж.

Не в роскошный ангар с коллекцией машин, а в настоящую, пропахшую маслом и металлом коробку на задворках какого-то промздания. Въездные ворота заржавели намертво, мы пролезли через калитку в заборе. Внутри царил творческий хаос: разобранный мотоцикл, стеллажи с запчастями, самодельный верстак, заваленный инструментами. И никакого намёка на того Виктора, который ценил стерильный минимализм.

«Логово», — пронеслось у меня в голове. Именно так. Место зверя, который не хочет, чтобы его нашли.

— Сиди. Не трогай, — бросил он через плечо, с силой дёрнув за шнур свисающей с потолка лампы. Жёлтый свет резко выхватил из темноты его лицо — бледное под смазанными кровью и грязью разводами, но глаза по-прежнему горели. Он скинул порванную куртку и подошёл к раковине в углу.

Я осталась стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в желудке. Я смотрела, как он включает воду, бросает голову под струю, отряхивается, как собака после драки. Вода смешивалась с кровью на его скуле и стекала розоватыми каплями.

— Ты истекаешь, — сказала я тихо.

— Заживёт, — отмахнулся он, вытирая лицо грязным полотенцем. — Не в первый раз.

— Я не про тебя. Про твой пол. Ты залил его как бойцовый петух после цирка.

Он замер. Медленно опустил полотенце и повернулся ко мне. В его взгляде не было злости. Было чистое, неподдельное удивление, а в уголках глаз заплясали искорки того самого, едва уловимого ранее смеха.

— Что? — переспросил он, явно переваривая услышанное.

— Пол. Грязь, вода, кровь. Здесь, — я показала пальцем на бетонный пол под ним, где уже образовалась тёмная лужица. — У тебя тряпки есть? Или ты планируешь тут жить в условиях окопной романтики?

Он молча смотрел на меня секунды три. Потом коротко, хрипло рассмеялся.
— Окопная романтика. Нравится. А тряпки, — он махнул рукой в сторону верстака, — где-то там. Если найдешь — можешь вытереть. Раз уж так переживаешь за мой интерьер.

Это был вызов. И принятие вызова. Я потянулась к груде тряпок, нашла относительно чистую, намочила её под краном и, не глядя на него, принялась оттирать пол. Действия были механическими, знакомыми. Сколько раз я вытирала лужи в резиденции? От пролитого вина, от грязи, которую заносили его гости… Только там это был долг. А здесь — язвительная необходимость.

— Руки-то у тебя рабочие, — заметил он, наблюдая за мной. Прислонился к верстаку, скрестив руки на груди. Раны, казалось, его не беспокоили. — И язык подвешен. А говоришь — заблудившаяся.

— Заблудиться можно по-разному, — не поднимая головы, проворчала я. — Одни в лесу, другие — в жизни. Я, кажется, умудрилась и то, и другое.

— Философски, — проворчал он в ответ. — Ладно, хватит тут пол мыть. Иди сюда.

Он достал из-под верстака старенькую, потертую аптечку. Вывалил содержимое на стол: бинты, зелёнка, пластырь, пару ампул.
— Поможешь? Сам не разгляжу.

Это не была просьба. Это было испытание. Сможет ли «заблудившаяся философка» не упасть в обморок при виде крови. Я подошла. Взяла ватный диск, смочила его перекисью.

— Сиди, — скомандовала я, и он, к моему удивлению, послушно опустился на табурет.

Впервые я стояла над ним, а не наоборот. Впервые видела его так близко без барьера страха или ненависти. Молодое лицо. Шрам над бровью, которого не было в будущем. Напряжённая линия скул. И эти глаза — пристальные, изучающие, пока я обрабатывала ссадину на его щеке.

— Кто тебя научил не брезговать? — спросил он тихо. Его дыхание касалось моих пальцев.
— Жизнь, — коротко ответила я, чувствуя, как под его взглядом по спине бегут мурашки. — Она вообще хороший учитель, если выживешь после её уроков.

— С тобой интересно разговаривать, — констатировал он. — Ты говоришь загадками, как старый оракул. А выглядишь… хрупкой.

Я надавила на рану чуть сильнее, чем нужно. Он даже не дрогнул, только усмехнулся уголком рта.
— Не любишь, когда тебя называют хрупкой?

— Не люблю, когда констатируют очевидное, — огрызнулась я, откладывая перекись и беря в руки бинт. — Это так же бесполезно, как говорить воде, что она мокрая.

Он засмеялся по-настоящему. Глухо, от всей груди. Звук был настолько незнакомым и живым, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
— Ладно, ладно, оракул. Не буду. Держи.

Он помог мне зафиксировать бинт, его пальцы на секунду коснулись моих. Горячие, шершавые, с въевшейся грязью и маслом. Руки человека, который что-то строит, а не только приказывает.

— Спасибо, — бросил он, вставая и проверяя повязку. — Теперь о деле. Ты знаешь, кто эти трое?

Я покачала головой, отводя взгляд. «Тот, кто их послал, возможно, тот же, кто через десять лет захочет избавиться от меня», — пронеслось в голове.

— Наверное, это была не случайность.

— О, ещё как не случайность, — он снова стал серьёзным. Альфа, оценивающий угрозу. — Они ждали. Знали маршрут. Значит, кто-то слил. Или следил.

— У отца — куча врагов. Деловых. В стае — недоброжелатели, которые считают, что я слишком молод и дерзок. Но чтобы сразу на троих, с железом… Это пахнет большими деньгами.

Я слушала, и кусочки пазла начали складываться. Кто-то хотел убрать его ещё тогда. Чтобы не допустить… чего? Его восхождения к власти? Или, наоборот, чтобы гарантировать, что он станет тем холодным тираном, которым станет? Чтобы наш брак… был именно таким, каким он стал?

Голова шла кругом.

— А тебя? — его голос вернул меня в настоящее. Он смотрел на меня, прищурясь. — Твои враги тоже столь щедры? Или ты просто невезучая, что оказалась в том переулке именно сегодня?

— Я невезучая по жизни, — сказала я с горькой искренностью. — А сегодня… сегодня была просто в отчаянии. Отчаяние иногда приводит в самые неподходящие места.

Он кивнул, будто понял что-то своё.
— Ну что ж, — вздохнул он. — Похоже, мы с тобой — две невезучие рыбины, которых выбросило в одну и ту же мутную лужу. Значит, пока не разберёмся, кто её отравил, нам по пути.

Глава 6. Тень

Сон не был сном. Это было возвращение.

Я не засыпала — меня затянуло обратно, в ту спальню. Не в лесной дом, а в её мраморную, холодную версию в резиденции. Воздух был густым от его запаха — не молодого, дикого, а концентрированного, тяжёлого, властного. Запах Альфы в состоянии крайнего раздражения.

Он стоял у окна, спиной ко мне, силуэт чёрный на фоне ночного города.
— Довольно, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Довольно этих… фарсов. Пророчество требует наследника.

Я сидела на краю кровати, сжавшись, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я знала, что будет. Это уже происходило. Не раз.
— Виктор, я не могу… ты знаешь…
— Я знаю, что ты не можешь! — он резко повернулся. Его лицо в полутьме было маской холодной ярости. Не крика. Именно ярости, вымороженной до абсолютного нуля. — Я знаю, что твоё тело — насмешка над природой. Над моим родом. Но есть долг. И он будет исполнен.

Он подошёл. Не быстро. Не как насильник. Как хирург, идущий делать болезненную, необходимую операцию. Его руки схватили мои плечи — не для ласки, для фиксации. Его вес придавил меня к матрасу. Дыхание, пахнущее дорогим виски и горечью, обожгло шею.

Моё тело ответило не желанием, а паникой. Сердце рвалось из груди, в глазах потемнело, каждый мускул скрутило судорогой слабости. Я не дышала. Не могла. Я умирала под ним, и он это чувствовал.

— Дыши, чёрт возьми! — прошипел он сквозь зуты, но в его голосе прорвалось нечто, похожее на… отвращение? К себе? Ко мне? К этой ситуации? — Дыши!

Он оттолкнулся, вскочил с кровати, как будто коснулся раскалённого железа. Стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Я лежала, не в силах пошевелиться, ловя ртом воздух, который не шёл в лёгкие.

— Бесполезно, — выдохнул он слово, которое висело между нами все эти годы. Приговор. — Совершенно бесполезно.

Он не посмотрел на меня больше ни разу. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я осталась одна в огромной, тихой комнате, чувствуя, как стынет на коже пот страха и унижения. Не из-за того, что он чуть не сделал. Из-за того, что я не смогла. Даже для этого.

***

— Эй, оракул! Просыпайся, а то закричишь на весь район!

Голос врезался в сознание, как нож в масло. Я вздрогнула и открыла глаза. Не мраморный потолок. Ржавые балки гаража. И он — молодой, живой, весь в поту, стоящий над моей койкой с насмешливой ухмылкой.

Я села, отшатнувшись. Сердце всё ещё бешено колотилось, тело было влажным от холодного пота. Реальность накладывалась на кошмар, создавая какофонию.

— Что ты там такое увидела? — спросил он, скрестив руки на груди. На нём была только спортивная майка, штаны, мышцы плеч и спины играли под кожей от недавней нагрузки. Он только что тренировался. Тренировался. В своём логове. Пока я барахталась в воспоминаниях о том, как его будущая версия пыталась преодолеть мою никчёмность силой. — Кричала, как резаная. «Не могу». «Довольно». — Он передразнил мои сдавленные всхлипы из сна с убийственной точностью. — Кто тебя, такую бесполезную, так достал?

Его слова, такие жестокие и такие невежественные, обожгли сильнее пощёчины. Он не знал. Он понятия не имел, о чём этот кошмар. И его насмешка была… чистой. Без той гложущей горечи, которая была в его будущем «бесполезно».

Я впилась в него взглядом, ещё не до конца придя в себя, ещё полная отголосков унижения.
— Ты, — выдохнула я хрипло.

Его брови взлетели вверх. Ухмылка не исчезла, но в глазах промелькнуло любопытство.
— Я? И что же я там делал, этот кошмарный я? Заставлял тебя формулы экономические считать?

— Примерно, — огрызнулась я, отворачиваясь и пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Слабость, страх, стыд — всё это кипело во мне, и единственным выходом стала та же язвительность, что спасла меня вчера. — Только формулы были очень… физиологическими. И у меня постоянно не сходилась балансовая ведомость. Ты, как я поняла, был очень недоволен аудитом.

Он замер на секунду, переваривая. Потом громко, от души рассмеялся. Звук заполнил гараж, смывая последние клочья моего кошмара.
— Боги, да ты просто клад! — воскликнул он, вытирая ладонью лоб. — Кошмары про аудит! Это гениально. Значит, я в них — злой налоговый инспектор?

«Нет, — подумала я, глядя на его смеющееся лицо. — Ты в них — моя тюрьма. И мой палач. И причина, по которой я ненавижу себя». Но вслух я сказала:
— Самый злой. С молотом и наковальней. Готов был переплавить меня на металлолом за недоимки.

— Жестоко, — он покачал головой, но в его глазах всё ещё танцевал весёлый огонёк. — Ладно, налоговый инспектор Витя прощает тебе все недоимки. Завтрак, хочешь? Я сгонял в ларек, пока ты тут с балансами воевала.

Он указал на запылённый стол, где стояли две банки с кофе и лежали завёрнутые в бумагу булочки. Простой, грубый завтрак. Ничего общего с изысканным молчаливым завтраком в резиденции.

Я молча поднялась, всё ещё чувствуя дрожь в ногах, и подошла к столу. Взяла банку. Кофе был горьким и обжигающе горячим. Как правда.

Он наблюдал за мной, опёршись о верстак. Его насмешливость куда-то испарилась, сменившись той же изучающей сосредоточенностью.
— Слушай, а серьёзно, — начал он. — Тебя кто-то обидел. Сильно. И это не про аудит. По глазам видно.

Я вздрогнула, не ожидая такой проницательности.
— У всех есть прошлое. У кого-то оно просто более… аудиторское.

Он фыркнул, но не стал настаивать. Просто сказал:
— Ну, пока ты тут, этого «кого-то» рядом нет. А я, — он хлопнул себя ладонью по груди, — хоть и не гоняю во сне за недоумками, наяву предпочитаю решать проблемы более прямыми методами. Так что если твой кошмарный налоговый инспектор материализуется — дай знать. Объясню ему, где тут наша территория.

В его словах не было галантности. Была простая, грубая готовность к драке. Защита территории. И, возможно, того, кто на этой территории оказался.

Я смотрела на него, на этого молодого, дерзкого волка, который смеялся над моими кошмарами и предлагал защитить меня от призраков, которых сам же и создаст. И впервые подумала не с ужасом, а с щемящей, опасной надеждой.

Глава 7. Призраки и Партнеры

Гараж начинал казаться центром вселенной. Миром, состоящим из запаха масла, ржавчины и его постоянного, беспокойного движения. Виктор, как крупный хищник в клетке, метался между верстаком и мотоциклом, что-то чинил, отжимался, строил планы, которые озвучивал обрывистыми фразами. Я наблюдала и не понимала главного: почему он здесь?

Он — сын самого влиятельного Альфы города. По праву рождения он должен жить в золотой клетке резиденции, окружённый охраной, на него должны работать десятки людей. А он живёт в грязном гараже, пахнет бензином и яростью, а главным его активом, кажется, является разбитое лицо и подпольные связи. Это был не бунт подростка. Это была позиция. Но какая?

— Надо проверить одну контору, — бросил он, швырнув гаечный ключ в ящик. — Отец втюхался в какую-то сомнительную сделку по поставкам. Мне пахнет, что там замешаны те, кто вчера решил меня списать. Но появиться там официально — всё испортить.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул знакомый азарт.
— Пойдёшь со мной. Сыграем парочку. Я — мелкий поставщик, заинтересованный в субподряде. Ты — моя… советница. С твоим-то умением смотреть так, будто все вокруг идиоты, должно сойти.

«Советница». Через десять лет он не спрашивал у меня совета даже по выбору занавесок.
— А если меня спросят, в чём моя экспертиза? — поинтересовалась я, поднимаясь с койки.
— Скажешь, что ты специалист по оценке рисков, — он усмехнулся. — Что, кстати, чистая правда. По глазам вижу — ты в этом собаку съела.

Мы вышли в город, и мир сжался до размеров его шага и моей тени рядом. Он вёл меня не по парадным улицам, а по дворам и переулкам, его взгляд постоянно сканировал окружение. Это был не наследник, а партизан. Зачем ему это? Чтобы доказать отцу, что он сам по себе? Или… чтобы подготовить плацдарм для чего-то большего? Моя роль в его прошлом была для меня загадкой. Я была впутана в пророчество, которого все так боялись или желали. Но какое место я занимала в этой его жизни, жизни бунтаря в гараже? Была ли я просто частью ненавистного «будущего», навязанного отцом, или в этой головоломке для меня тоже было место?

Мы вошли в кафе при каком-то бизнес-центре. Место было среднее — не помойка, но и не люкс. Здесь могли пересекаться и мелкие поставщики, и переговорщики крупных игроков. Виктор выбрал столик в углу, спиной к стене. Я села напротив, чувствуя, как сердце бьётся чаще. Я искала глазами не только врагов. Я искала… её. Свою мать. В этом времени она была ещё жива. Могла быть где угодно. Вдруг я увижу её в толпе? Что я скажу? Здравствуйте, я ваша дочь из будущего, вы умрёте, рожая меня?

Мои мысли прервало появление знакомого профиля. Анна. Молодая, с ещё не до конца скрытой колючестью во взгляде. Она шла с папкой, сопровождая высокого седовласого Альфу с властной осанкой — его отца. Моего будущего свёкра. Воздух ушёл из лёгких.

Виктор заметил мою реакцию. Под столом его нога толкнула мою.
— Призраки? — тихо спросил он, не глядя на меня, следя за отцом и Анной, которые устроились через зал.
— Что-то вроде того, — выдавила я. Видеть её молодой, энергичной, ещё не отточившей лезвие своего презрения до совершенства, было странно. Она смотрела на отца Виктора с обожанием, на самого Виктора — с оценивающим, голодным взглядом. Как на перспективный актив.
— Анна, — с лёгким презрением сказал он. — Мечтает занять место моей матери. Во всех смыслах. Бесит невыносимо.

Его откровенность снова обожгла. В будущем он никогда бы не признался, что она его раздражает. Они были безупречным тандемом.

— Кажется, у неё неплохо получается, — процедила я, отводя взгляд.

— Пока что, — бросил он. И в этом «пока что» было столько холодной решимости, что я поняла: их будущий союз — не выбор, а капитуляция. Капитуляция перед чем-то, что случится позже.

К нашему столику подошёл щеголеватый тип в дорогом, но безвкусном костюме. Лисья улыбка, пустые глаза. «Партнёр» отца по тем самым сомнительным поставкам.

— Виктор! Какими судьбами в таких… скромных местах? — начал он, и в каждом слове была ядовитая присыпка.
— Привычка, Максим Петрович, — Виктор улыбнулся во весь рот, но глаза остались ледяными. — В скромных местах люди менее пафосные и более деловые. А я, как ты знаешь, люблю дело.

Начался разговор, от которого у меня сводило скулы. Двуличие, намёки, лёгкое унижение Виктора как «неопытного юнца». Я видела, как напрягается его челюсть. И в какой-то момент, когда Лис начал что-то мямлить про «нецелесообразность рисков без протекции папочки», у меня внутри что-то щёлкнуло.

— Риски, — вставила я голосом, который прозвучал удивительно спокойно и чётко, — обычно как раз и кроются в избыточной протекции. Она создаёт иллюзию безопасности, за которой не видно обрыва. Прямо как в той басне, где орёл взял на воспитание котёнка. Всё хорошо, пока инстинкты не проснутся.

Наступила тишина. Лис уставился на меня, как на внезапно заговорившую мебель. Виктор замер, но я увидела, как уголок его рта дёрнулся.
— А это… ваша? — растерянно спросил Лис.
— Моя советница по оценке рисков, — не моргнув глазом, сказал Виктор. — И она, как видишь, обладает даром наглядности. Мы, пожалуй, пойдём. Обдумаем ваш… консервативный подход.

Мы вышли на улицу, и он, не замедляя шага, схватил меня за локоть.
— Котёнок и орёл? — он фыркнул. — Боги, да ты гений. Он сейчас там, наверное, ломает голову, кого это я привёл — зоолога или провидицу.

Но его веселье длилось недолго. Его взгляд зацепился за чьё-то лицо в толпе у метро. Человек резко отвернулся.
— Хвост, — коротко бросил Виктор. — Пошли. Быстро.

Мы нырнули в первую попавшуюся арку. Бежать. Снова бежать. Моё дыхание сразу стало сбиваться, в боку закололо. Я споткнулась о бордюр. Прежде чем я упала, его рука обхватила мою талию и почти подняла в воздух, потащив за собой в узкий проход между домами.
— Дыши, оракул! — его голос прозвучал прямо у уха, горячий и напряжённый. — Потом отдохнёшь!

Глава 8. Вода и Пламя

Жара в гараже стояла удушающая, липкая. Пыль от бетона и масла въелась в кожу, смешалась с потом после сегодняшней погони. Чувство грязи стало невыносимым — оно напоминало не просто физический дискомфорт, а то состояние, в котором я жила все эти годы. Быть немытой. Нежеланной. Ненужной.

— Я… мне нужно помыться, — сказала я, не глядя на Виктора. Он что-то возился с цепью мотоцикла, спина влажная от напряжения.

— Там, в углу, шланг и бочка с водой, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Холодной, но смоет. Занавески нет. Смотреть не буду. — В его голосе сквозь усталость пробивалась привычная насмешка.

Не смотреть. Как будто на мне было что-то такое, на что можно смотреть. Я взяла тряпку, которую он выделил под «полотенце», и пошла в самый дальний, заваленный ящиками угол. Там, за приваленным к стене листом фанеры, стояла ржавая бочка. Я набрала воды из шланга в пластиковую канистру. Вода действительно была ледяной. Колючей.

Я разделась быстро, стыдливо, как в первый раз в школьном душе. Даже здесь, одна, я не могла избавиться от чувства, что моё тело — это что-то постыдное. Слишком худое, бледное, с едва заметными синяками от вечной слабости. Я вылила воду на себя, закусив губу, чтобы не вскрикнуть от холода. Потом вторую. Мое тело покрылось мурашками, дыхание перехватило. Я тёрла кожу грубой тканью, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и призраки: запах его будущего кабинета, холод его взгляда, чувство собственной неадекватности.

И тут я услышала шаги. Неспешные, тяжёлые. Я инстинктивно прикрылась мокрой тряпкой, вжавшись в тень.

Он остановился в проёме, образованном фанерой. Не вторгался полностью. Просто стоял и смотрел. Его взгляд был не таким, как в том кошмаре. Не холодным, оценивающим. Он был… пытливым. Горячим. Как будто он не видел слабости или уродства, а рассматривал сложную, интересную деталь своего мотоцикла.

— Ты же сказал, что не будешь смотреть! — прозвучал мой голос, резче, чем я планировала. В нём дрожали и злость, и паника.

— Не смотрел бы, если бы ты не была такой… шумной, — ответил он. Уголок его губ дрогнул. — Задыхаешься, как будто тебя не водой, а кислотой облили. Любопытно.

— Это не любопытно! Это неприлично! Уйди!

Но он не ушёл. Наоборот, сделал шаг вперёд. Теперь его отделяли от меня всего пара метров. Я видела, как капли пота стекают по его шее, как напряжены мышцы на его обнажённых до пояса плечах. От него исходила волна тепла и того дикого, живого запаха, что сводил с ума и пугал одновременно.
— Что в тебе такого, что нужно так яростно скрывать, оракул? — спросил он тихо. Его голос звучал низко, почти как рычание. — Я видел женщин и получше. И похуже. Ты просто… женщина. Немного странная. И совершенно голая в моём гараже. Это даёт мне право смотреть.

Его слова, такие прямые и такие грубые, обезоружили. Он не говорил о моей никчёмности. Он констатировал факт: я была женщиной. Для него. Здесь и сейчас.

— Это не даёт тебе права, — прошептала я, но в голосе уже не было прежней силы. Была только дрожь.

Он закрыл оставшееся расстояние одним быстрым шагом. Его рука схватила мою кисть, в которой я бессмысленно сжимала мокрую тряпку, и отбросила её прочь. Теперь между нами не было ничего. Только холодная, покрытая мурашками кожа и исходящее от него пекло.

— А что даёт? — прошептал он, и его лицо было так близко, что я видела золотистые искры в его глазах, тёмные точки зрачков, расширившихся от какого-то нового, жадного интереса. — Что даёт право?

Я не успела ответить. Его губы нашли мои.

Это не был поцелуй. Это было завладение. Грубое, стремительное, лишённое всякой нежности. Его губы были твёрдыми, требовательными. Он не просил — он брал. Одна его рука вцепилась в мои мокрые волосы, другая прижала к его груди, и я почувствовала бешеный стук его сердца. Вкус было кофе, дыма и чистой, неразбавленной силы.

И со мной случилось невероятное. Моё тело, которое всегда отвечало на прикосновение Альфы паникой и леденящим страхом, вдруг… откликнулось. Не желанием — ещё нет. Шоком. Живым, электрическим разрядом, который прошёл от губ до самых пяток. Я не сопротивлялась. Не могла. Я замерла, поглощённая этим внезапным, всепоглощающим чувством. Это было… как удар током, который не убивает, а пробуждает.

Он чувствовал мою пассивность, мой шок, и это, кажется, лишь раззадорило его. Поцелуй стал глубже, ещё более властным. И в нём, сквозь грубость, проскользнула какая-то невероятная, пьянящая страсть, о которой я не могла даже мечтать. Такого со мной никогда не было. Никогда.

Потом он так же резко отпустил меня, отступив на шаг. Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Губы горели, дыхание сбилось, в глазах стоял туман.

Он смотрел на меня, и на его лице играла та же насмешливая, самодовольная ухмылка.
— Вот, — выдохнул он, его собственное дыхание тоже было неровным. — Теперь есть право. Потому что ты ответила. В первый раз за всю нашу странную… дружбу, ты не прошипела, не съязвила. Ты просто… была. Интересно.

Он повернулся и ушёл, оставив меня одну в холодном углу, мокрую, дрожащую и совершенно сломленную этим открытием.

Я медленно опустилась на ящик, всё ещё чувствуя на губах жгучий отпечаток его поцелуя. Руки тряслись.

Он поцеловал меня.
Виктор. Тот, чьи прикосновения были для меня пыткой.
Тот, кто сейчас молод, зол и необуздан, поцеловал меня так, как не целовал никогда за пять лет брака. Со страстью. С огнём. С диким, неподдельным интересом.

И самое страшное было не в его поцелуе. А в том, что во мне, глубоко внутри, под слоями страха, унижения и льда, что-то дрогнуло. Что-то слабое, почти мёртвое, потянулось навстречу этому огню.

Это было опасно. Безумно опасно. Потому что я знала, во что этот огонь может превратиться. В ледяную, выжженную пустыню.

Но пока… пока губы всё ещё горели.

Глава 9. Друг

Губы всё ещё горели. Я сидела на своей койке, закутанная в то самое грубое полотенце, и пыталась привести мысли в порядок. Они разбегались, как испуганные мыши. Один кружил вокруг слова «поцелуй», другой — вокруг «права», третий насмешливо шептал: «Ты ответила».

Я ответила. Не телом, может быть, но… чем-то внутри. Чем-то, что замерло и позволило случиться. И это «что-то» пугало больше, чем сама его грубость. Потому что это была искра там, где годами лежал лёд.

Я не слышала, как открылась калитка. Первым, что вырвало меня из оцепенения, был чужой голос — громкий, развязный, весёлый.

— Вик! Ты жив! А я уж думал, тебя вчерашние ублюдки в бочку с бетоном упаковали!

В проёме гаража стоял парень. Высокий, широкоплечий, с открытым, дерзким лицом и смеющимися карими глазами. На нём была дорогая, но небрежно накинутая куртка. От него пахло дорогим парфюмом и беззаботностью, которой у Виктора не было и в помине.

— Макар, — Виктор отложил ключ, которым ковырял в механизме. Не улыбнулся, но напряжение в плечах чуть спало. — Чего приперся? Шпионить?

— Забота о друге! — Макар вошёл, оглядев гараж привычным взглядом. Его глаза скользнули по верстаку, по мотоциклу и… зацепились за меня. Взгляд стал оценивающим, любопытным, заигравшим. — Ого. А это что за сокровище в столь… спартанской обстановке? Новый инструмент? Очень даже симпатичный.

Я машинально потянула полотенце выше. Его взгляд был таким открытым, таким наглым, что после пристального, горящего взгляда Виктора он казался почти оскорбительным в своей простоте.

— Заткнись, Макар, — сказал Виктор, но его друг уже делал ко мне несколько театральных шагов.

— Макар, — представился он, широко улыбаясь. — Лучший друг этого угрюмого типа. И по совместительству — ценитель прекрасного. А как зовут тебя, загадочная незнакомка, прячущуюся в логове зверя?

«Оракул», — чуть не сорвалось у меня. Но я стиснула зубы. Мне было не до игр. Я была раздета, сбита с толку, а этот нахал смотрел на меня, как на новую игрушку.

— Самозванка, — сказала я, и мой голос прозвучал ледяно и ровно. — По совместительству — его совесть, которую он пытается запихнуть в тот ящик. Пока безуспешно. А ты, ценитель, похоже, ценишь только то, что плохо лежит.

Макар замер, его брови взлетели почти до волос. Потом он громко, искренне рассмеялся.
— Боги, Вик! Где ты её откопал? Она бьёт точнее, чем твой левый хук! «Совесть»! Класс!

Но его смех как-то странно затих. Он снова посмотрел на меня, уже без показного флирта, а с искренним любопытством. Его взгляд скользнул по моим плечам, по краю полотенца, по мокрым от недавнего душа волосам.
— Серьёзно, кто она, Виктор? Я таких… не видел. Она не пахнет. Совсем. Но выглядит… — он искал слово, — как будто её высекли из куска ночного неба. Холодная штучка.

Слова «не пахнет» прозвучали как щелчок. Виктор, до этого лишь мрачно наблюдавший, резко выпрямился.
— Хватит, Макар. Она не «штучка». И не твоё дело. Говори, зачем пришёл, если не просто глазеть.

— Глазеть — это приятный бонус, — не унимался Макар, но всё же перевёл взгляд на друга. — Пришёл предупредить. Про вчерашнее прозвонило. Отец твой в ярости. Уверен, что это проделки клана Волковых. Собирает совет. Тебя ждут. Официально.

От упоминания калана «Волковых» я поежилась. Это был клан моего отца.

— Чёрт, — Виктор провёл рукой по лицу. — Ладно. Значит, идти надо.

— А её? — Макар кивнул в мою сторону. — Бросаешь тут? Или берёшь с собой, представлять как новый аргумент в переговорах? «Вот, смотрите, я свою беззапаховую совесть нашёл, теперь все вопросы к ней».

Я видела, как скула Виктора напряглась. Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Не просто раздражение. Что-то более острое, почти… собственническое.
— Она никуда не идёт. И она ничей аргумент, — отрезал он. — Ты сказал, что надо. Теперь вали.

— Ого, — протянул Макар, снова оглядывая нас обоих. Его взгляд стал слишком умным, слишком понимающим. — Ладно, ладно, не буду мешать… консультациям. Береги свою совесть, друг. Выглядит хрупкой. — Он сделал мне напоследок лёгкий, игривый жест рукой и скрылся за дверью.

Гараж накрыла тяжёлая тишина. Я всё ещё сидела, стиснув полотенце. А Виктор стоял посреди комнаты, спиной ко мне, его плечи были напряжены тетивой.

— Иди оденься, — прозвучало наконец. Его голос был низким, каменным.
— Я…
— Иди оденься! — он резко обернулся, и в его взгляде горел тот самый опасный огонь, но теперь он был смешан с чем-то другим — с яростью. — И чтобы я больше не видел тебя в полотенце, когда здесь кто-то есть! Ты что, не понимаешь? Макар — Альфа. Любой Альфа здесь — угроза. Они чуют слабость за версту. А ты… — его взгляд с болезненной остротой скользнул по мне, — ты прямо кричишь ею на все частоты! Полуголая, без запаха, без защиты! Ты что, хочешь, чтобы он… чтобы кто угодно…

Он не договорил, с силой выдохнув, словно выбивая из себя этот приступ гнева. Но я поняла. Поняла слишком хорошо. Его злость была не на меня. Она была на ситуацию. На мою уязвимость. И, возможно, на ту искру интереса в глазах Макара.

Мне стало ещё холоднее. Я молча встала и, прижимая полотенце, прошла к своей сумке за ящиками. Его слова били по самым больным местам: «слабость», «угроза», «полуголая». Это был эхо из будущего, но сказанное другим тоном. Не констатацией, а… предупреждением? Защитой?

Одеваясь дрожащими руками, я думала только об одном. Ревность. Грубая, примитивная, неосознанная ревность молодого Альфы. Он не хотел, чтобы другой мужчина смотрел на то, что он, пусть на секунду, но посчитал своим.

А я… я была этой вещью. Снова. Только теперь эта «вещь» внезапно обожглась его поцелуем и обжигалась его гневом. И не знала, что чувствовать. Кроме одного: хаос внутри меня только начинался.

Глава 10. Звериная ночь

Луна за окном гаража была не просто круглой. Она была ненасытной. Полной, тяжёлой, отлитой из холодного серебра. Она давила на крышу, нависала над городом, и её свет, пробивавшийся сквозь запылённое окно, казался осязаемым, как туман.

Виктор был не похож на себя. Его обычная, кипучая энергия куда-то ушла, сменившись тихим, плотным напряжением. Он не метался по гаражу. Он сидел на ящике, спиной к стене, и смотрел на полосу лунного света на бетонном полу. Его взгляд был пристальным, отрешённым, будто он видел там что-то, недоступное мне.

— Завтра полнолуние, — произнёс он наконец, и его голос звучал глухо, без привычной насмешливой нотки. — Самое поганое время.

Я сидела на своей койке, прижав колени к груди. Не знала, что сказать. В его стае, в его будущем, полнолуние было отлаженным ритуалом: закрытые покои, охрана, контроль. Я никогда не видела, что происходит с Альфами наедине. Со здоровыми Альфами.

— Тебе… плохо бывает? — осторожно спросила я.

Он коротко фыркнул, но без смеха.
— Не «плохо». По-другому. Инстинкты обостряются. Контроль… требует усилий. Особенно когда есть повод для ярости. А он, — он кивнул в сторону города, — у меня всегда есть.

Он помолчал, его взгляд скользнул по мне.
— А ты? У тебя нет этого. Ни запаха, ни зова луны. Ты как камень посреди реки. Откуда ты, Лианна? На самом деле?

Вопрос повис в воздухе. Прямой, без шуток. В его глазах читалась не только усталость, но и потребность в ясности. В этой лунной ночи не было места для наших обычных игр в кошки-мышки.

Я обняла себя крепче. Полуправда. Только полуправда.
— Я сказала. Сбежала от семьи. Моя семья… они считали меня ошибкой. Уродством. Я не могла быть тем, кем они хотели. Я была слабой. Без запаха. Для них это был позор. Они хотели спрятать меня, запереть, чтобы никто не видел. Я сбежала, потому что предпочла быть ничем в чужом мире, чем позором в своём.

Я говорила тихо, глядя в пол. Это всё была правда. Просто… не вся.
— А твоя стая? — спросил он, и в его голосе не было осуждения. Было понимание. Он-то знал о стаях всё.
— Какая стая у «Ничьей»? — я горько усмехнулась. — Я не принадлежала им. Я была приложением. Проблемой, которую нужно было решить выгодным браком или… тихим исчезновением. Они выбрали брак. Я выбрала исчезновение.

Он молчал, переваривая. Потом кивнул, как будто моя история вписалась в какую-то его внутреннюю схему мира.
— Значит, мы оба беглецы, — констатировал он. — Только я бегу от роли, на которую меня назначили. А ты — от роли, которую тебе не дали. Интересно.

Его слова попали прямо в цель. Он видел глубже, чем я ожидала. Я рискнула спросить:
— А твой отец? Он… знает, что ты здесь?

— Догадывается, — резко ответил Виктор. Лунный свет зажёг в его глазах зловещую искру. — Но это мой вызов ему. Жить не на его деньги, не под его крылом. Доказать, что я могу выжить сам. И… чтобы у него было меньше рычагов давления. — Он посмотрел на меня. — Меньше способов контролировать моё будущее. Вроде тебя.

От его слов стало холодно. Он говорил не обо мне лично. О «таких, как я». О навязанных связях, пророчествах, долгах. Я была частью того мира, от которого он сбежал. И всё же я была здесь.

— Я не спрашивала, зачем ты меня держишь здесь, — прошептала я.
— Потому что ты интересная, — ответил он просто. — И потому что ты попала под удар из-за меня. Это долг. И… — он запнулся, как будто не решаясь договорить, — потому что с тобой не так душно, как со всеми остальными. Ты не пытаешься что-то получить. Ты просто… есть.

Это было самое откровенное, что он мне сказал. И самое опасное. Потому что я знала, что это не продлится вечно. Рано или поздно он станет тем Виктором, для которого я буду лишь «бесполезной».

Он встал, его тень огромной и угрожающей легла на стену.
— Ложись спать, оракул. Ночью… не выходи. Что бы ты ни услышала. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он погасил главный свет, оставив только тусклый ночник у своего «угла» — разваленного кресла. Лёг, отвернувшись.

Я долго не могла заснуть. Прислушивалась к его дыханию. Сначала оно было ровным. Потом стало сбивчивым, тяжёлым. Раздался приглушённый стон. Я зажмурилась, пытаясь не слышать.

А потом мир наполнился звуками.

Сначала это было низкое, глубокое ворчание, идущее из самой груди. Потом — резкий, сухой звук, будто когти рвут ткань кресла. Я приоткрыла глаза, застыв от ужаса.

Он сидел на корточках перед своим креслом. Спина была напряжена дугой, плечи неестественно подрагивали. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. И тогда он повернул голову.

Его глаза в полутьме светились. Не метафорически. Буквально. Тусклым, ядовито-золотым фосфоресцирующим светом, как у крупного хищника в кромешной тьме. В них не было ничего человеческого. Ни насмешки, ни любопытства, ни даже ярости. Только голод. Голод и древняя, всепоглощающая ярость самой луны.

— Виктор… — вырвалось у меня шёпотом.

При звуке моего голоса он вздрогнул всем телом и медленно, с кошачьей плавностью, повернулся ко мне. Его движения были другими — экономичными, смертельно опасными. Он принюхался, и его нос сморщился в гримасе, полной недоумения и раздражения. Я была аномалией. И в этом состоянии аномалии его только злили.

Он сделал шаг в мою сторону. Потом ещё один. Его фигура, залитая лунным светом, казалась огромной, мифической. Я поняла всё. Это была не игра. Не его обычная грубость. Это была его суть. То, что скрывалось под кожей бунтующего наследника. Первобытный зверь, для которого не существовало ни договоров, ни странных девушек-оракулов, ни долгов. Только инстинкты: территория, угроза, добыча.

А я была на его территории. И я пахла слабостью. И я не пахла ничем — что было ещё хуже.

Он издал звук, среднее между рыком и сиплым выдохом, и бросился вперёд.

Не думать. Бежать.

Я рванулась с койки, едва увернувшись от его вытянутой руки. Его пальцы лишь хлестнули по моей рубашке, срывая ткань. Я побежала к двери, к калитке, сердце выпрыгивало из груди. Сзади — грохот падающих ящиков, его яростный, нечленораздельный рёв.