Жена для Чудовища

Пролог

Я стою на краю обрыва и смотрю вниз. Ветер треплет подол моего свадебного платья — того самого, в котором меня только что скрепили узами с чудовищем. Ткань хлещет по ногам, как плеть, а внизу — пропасть, камни и сосны, похожие на иглы.

Позади слышны голоса. Шепчутся, переглядываются, тычут пальцами. Я чувствую их взгляды на своей спине — липкие, любопытные, злые. Никто не подходит. Никто не протягивает руку. Потому что я — княгиня проклятого, а значит, меня можно трогать только по приказу.

— Княгиня Велена, — раздаётся голос жреца, — вы должны вернуться в круг. Князь не завершил Обряд.

Я не оборачиваюсь. Он не завершил — он даже не начинал. Видар стоял в центре каменного круга, закутанный в чёрный плащ с капюшоном, и молчал все десять минут, пока жрец зачитывал древние формулы. А когда настала его очередь произнести слова скрепления, он просто сдёрнул капюшон.

Я увидела его лицо впервые. Чешуя — серая, мерцающая, будто чешуя дохлой рыбы. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, как у змеи, как у дракона, как у чудовища из детских страшилок. Он посмотрел на меня — и я поняла, что такое настоящий холод. Не тот, когда мёрзнут руки в ноябре, а тот, когда кровь останавливается в жилах.

— Я не буду произносить слова, — сказал он. Негромко, но слышали все. — Она не моя княгиня. Она — корм для моего зверя.

Гости ахнули. Я не ахнула. Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

В моем мире я была пустым местом, а сейчас стала кормом для зверя, чтобы это не значило.

— Княгиня, — жрец касается моего локтя, и я дёргаюсь, будто от удара. — Пойдёмте. Не стоит гневить князя.

— А что он сделает? — я медленно поворачиваюсь. — Сожрёт меня раньше времени?

Жрец бледнеет, но не отвечает. Я иду обратно к каменному кругу не потому, что боюсь, а потому что не хочу доставлять им удовольствие видеть мой страх. За моей спиной снова шепчутся: «Пустышка, ни капли магии», «Отец продал её за три деревни», «Говорят, князю нужна живая приманка для лесных тварей».

Приманка. Ещё одно слово. Я запоминаю их все. Пустое место. Корм. Приманка. Когда-нибудь я заставлю их поперхнуться этими словами.

Я захожу в круг. Видар стоит, скрестив руки на груди, чешуя на его скулах поблёскивает в свете магических огней. Он не смотрит на меня — смотрит сквозь.

— Вы решили сбежать, княгиня? — его голос низкий, рычащий, каждое слово будто выдирают из горла.

— Решила подышать свежим воздухом, — отвечаю я, глядя прямо в его жёлтые глаза. — В круге душно. От вас пахнет смертью.

Гости замирают. Никто никогда не говорил так с Чудовищем. Видар молчит — секунду, две, двадцать. Потом уголок его губ, того, что не скрыт чешуёй, дёргается вверх.

— У неё есть характер, — произносит он, обращаясь к жрецу. — Жаль, что он ей не пригодится.

Он разворачивается и уходит. Плащ хлещет по камню. А я остаюсь стоять в центре круга одна, в дурацком платье, с печатью на пальце, которую поставил мне жрец, потому что князь отказался ко мне прикасаться.

— Княгиня, — жрец протягивает мне плащ, — вас отвезут в Логово через час. Это в глубине Зачарованного Леса.

— Где я, скорее всего, умру, — заканчиваю я за него. — Я поняла.

Я выхожу из круга, не оглядываясь. Слышу за спиной смешки и обрывки фраз: «не продержится и трёх дней», «жалко девку», «сама виновата».

Я не соглашалась на этот брак.

Меня продали — как скотину.

Но знаете что? Я уже была скотиной. В детском доме, в приёмной семье, где меня били, в браке, где любимый мужчина растоптал моё сердце. Я выжила там. Выживу и здесь. Даже если придётся жить в логове чудовища.

Глава 1

В моём мире не было магии. Были кредиты, ипотека, бесконечные походы по врачам и муж, которого я любила так сильно, что готова была отдать ему всю себя без остатка.

Я познакомилась с Дмитрием на последнем курсе университета. Он был старше, красивее, увереннее всех, кого я знала. Я думала — мне повезло. Думала — наконец-то, после всего дерьма, которое выпало на мою долю в детстве, судьба решила сжалиться.

Он ухаживал красиво, говорил правильные слова, смотрел так, что у меня подкашивались колени. Через год мы поженились, и я была самой счастливой девушкой на свете.

А потом начались проблемы с зачатием. Месяцы превращались в годы, надежда сменялась отчаянием, а потом снова теплилась где-то глубоко внутри. Я ходила по врачам, пила горстями таблетки, ложилась под нож, просыпалась в палате и первым делом искала его глазами. Он всегда был рядом. Держал за руку, гладил по голове, говорил: «Всё будет хорошо, родная». Я верила. Я верила каждому его слову.

Сегодня я ездила в клинику за результатами очередного обследования. Одна — он сказал, что занят на работе. Я не обижалась.

Я привыкла, что многие вещи я делаю одна. Врач приняла меня быстро и сказала то, что я боялась услышать: «К сожалению, ваши шансы практически равны нулю. Мне очень жаль».

Я не плакала. Слёзы не помогали — я выплакала всё за десять лет. Я кивнула, встала, вышла. Села в маршрутку, поехала домой. Решила заехать в магазин — купить торт. Не для него. Для себя. Чтобы хоть как-то заесть эту горечь.

Дома я услышала голоса из спальни. Сначала подумала — телевизор. Димка часто засыпал под какой-нибудь сериал. Потом поняла: телевизор не стонет и не шепчет женским голосом: «Тише, она скоро вернётся».

Я замерла у двери. Ключи выпали из рук и звякнули о пол, но внутри было так тихо, что этот звон прозвучал как выстрел. В спальне затихли. А потом я услышала шаги — босиком по ковру, торопливые, испуганные.

Дверь открыла Ирина. Моя подруга. Моя лучшая подруга, с которой мы вместе пили кофе по утрам, которой я доверяла все свои боли и страхи, которая гладила меня по плечу и говорила: «Димка тебя любит, вы справитесь». Она стояла передо мной в моём халате, с растрёпанными волосами и красными пятнами на шее.

— Лена, я... — начала она, но я не дала ей договорить.

— Выйди, — сказала я тихо. — Выйди сейчас, пока я не сделала то, о чём пожалею.

Она выскочила в коридор, на ходу застёгивая халат, и я услышала, как хлопнула входная дверь. А потом из спальни вышел Димка. Спокойный, будто ничего не случилось. В одних штанах, с сигаретой в зубах.

— Пришла? — Сказал он, будто я вторглась на его территорию, а не пришла в собственный дом.

Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, который клялся мне в любви у алтаря? Где тот, кто держал мою руку в операционной и плакал вместе со мной, когда очередная попытка не удавалась?

— Результаты, — сказала я. — Очередной провал. Врач сказала, что шансов больше нет.

Он молчал. Просто стоял и курил, глядя в сторону.

— Дим, — мой голос дрогнул, — я люблю тебя. Десять лет люблю. Скажи мне, что это ничего не значит. Скажи, что вы просто... я не знаю... случайно.

Он затянулся, выпустил дым в потолок и посмотрел на меня. В его глазах не было ни стыда, ни раскаяния. Только усталость.

— Лен, — сказал он, — она беременна. Я ухожу к ней.

Три слова. Десять лет жизни. Десять лет надежд, слёз, боли, операций, унижений. И три слова.

— Ты уходишь? — переспросила я, потому что не поверила. Не могла поверить. Это же Димка. Мой Димка. Тот, кто говорил: «Мы вместе до конца».

— Да. Мы давно вместе. Я тебе изменяю уже давно. Ты просто не замечала.

Я лежала на больничных койках, а он трахал мою лучшую подругу. Я сдавала кровь из вены каждую неделю, а он дарил ей цветы. Я молилась всем богам, чтобы родить ему ребёнка, а он сделал его ей.

— Ты чудовище, — сказала я, и голос мой не дрожал. Потому что внутри меня что-то умерло.

— Не истери, — он пожал плечами. — Ты сама виновата. Не получилось у тебя с детьми. Я устал ждать.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня сворачивается в тугой комок.

Я любила этого человека. Любила всем сердцем, всем нутром, каждой клеткой. Прощала ему равнодушие, холодность, забытые дни рождения, отменённые походы в кино. Я думала — он устаёт на работе. Я думала — у него трудный период.

Я придумывала оправдания, потому что не могла признать очевидное: он меня не любил. Никогда не любил. Я была для него просто удобной женой, которая тянула на себе весь быт, закрывала глаза на его выходки и не требовала лишнего.

— Ты прав, — сказала я тихо. — Это я виновата. Что поверила тебе. Что подумала, будто я достойна любви.

Я развернулась и вышла из квартиры. Не хлопнула дверью — просто закрыла тихо, спокойно, как закрывают книгу, которую не хотят дочитывать.

На лестнице я прислонилась к стене и сползла на пол. Слёзы наконец-то потекли — горькие, обжигающие, бесконечные. Я плакала не о ребёнке, которого у меня никогда не будет. Я плакала о нём. О том, кого я любила. О том, кого больше нет.

Мать сдала меня в детдом в три года. Я никогда не была нужна — ни ей, ни приёмным родителям, которые смотрели сквозь меня, ни мужчине, который обещал любовь до гроба, а сам выбрал другую. Никому. Никогда.

Я не знаю, сколько просидела на лестнице. Минут двадцать, может, час. Потом встала, вытерла лицо рукавом и пошла вниз. На улице было холодно, я забыла пальто, но уже не имело значения. Я вышла из подъезда и пошла через дорогу — не глядя, не думая, просто ставя одну ногу перед другой.

Визг тормозов. Свет фар. Чей-то крик. А потом — тишина.

Я открываю глаза и понимаю, что не умерла. По крайней мере, не в том смысле, в котором привыкли понимать смерть. Надо мной — небо. Не такое, как в моём городе, серое и низкое, а чистое, тёмно-синее, с россыпью звёзд, которых я никогда не видела. Я лежу на земле. Пахнет лесом — грибами, сыростью, прелыми листьями. Где-то вдалеке горят огни.

Глава 2

Девушка, которая назвалась Милавой, тащит меня за руку через лес так быстро, что я то и дело спотыкаюсь о корни. Платье путается в ногах, корсет не даёт дышать полной грудью, но я не жалуюсь. Я вообще пока не понимаю, что происходит, и единственный способ не сойти с ума — делать то, что говорят, и запоминать каждую деталь.

— Сколько мне лет? — спрашиваю я на ходу.

— Двадцать, княгиня, — Милава оглядывается на меня с беспокойством. — Вы правда ничего не помните?

— Помню, что меня зовут Велена, — вру я. — Остальное — туман.

Это не совсем ложь. Я действительно не помню ничего из жизни этой девушки, потому что я — не она. Но объяснять это испуганной служанке прямо сейчас было бы верхом глупости.

— Вы упали с лошади три дня назад, — тараторит Милава. — Лекарь сказал, что могло повредиться что-то внутри головы. Я говорила отцу, что нельзя заставлять вас ездить верхом в такое состояние, но он сказал, что если князь Видар увидит вас бледной и немощной, то вернёт обратно и потребует земли назад.

Отец. Значит, у Велены есть отец, который продал её за земли. Я не удивлена. В моём мире родители тоже продавали детей — правда, не за феодальные владения, а за бутылку или за спокойную старость. Люди не меняются. Меняются только декорации.

— Расскажи мне о князе, — прошу я, когда мы выходим из леса и передо мной открывается вид на небольшую деревню. Дома здесь странные — из серого камня, с резными ставнями и черепичными крышами. В центре возвышается что-то похожее на древнюю святыню — каменный круг с высокими столбами, увитыми плющом.

Милава крестится — странным жестом, не привычным для меня, будто чертит в воздухе какую-то руну.

— О нём мало говорят, — шепчет она. — И лучше не говорить. Десять лет назад он был самым сильным князем на севере. Никто не мог победить его в бою. А потом пришёл Чёрный Эрл Хродмар с армией мёртвых магов. Князь Видар уничтожил их всех, но в последней схватке Хродмар не смог его убить — только проклял.

— Что значит «проклял»?

— Он превратил его в чудовище. Говорят, князь больше не может стать человеком. Его тело покрыла драконья чешуя, лицо исказилось, из спины выросли шипы. Он живёт в Логове — глубоко в Зачарованном Лесу — и выходит только по ночам. Его боятся даже свои. И ненавидят.

Я смотрю на каменный круг, куда мы направляемся, и чувствую, как внутри поднимается холодная волна.

— И поэтому меня продали ему в жёны?

— Он сам выбрал вас, — Милава бросает на меня быстрый взгляд. — Год назад прислал гонца с предложением. Сказал, что ему нужна жена из древнего рода, иначе его земли перейдут к дальним родственникам. А ваш отец задолжал казне огромную сумму. Князь пообещал простить долг и добавить три деревни сверху.

Три деревни. Вот сколько стоит жизнь женщины в этом мире. Я не знаю, плакать мне или смеяться. В моём мире меня продали за обещание «любить вечно» — и это обещание оказалось фальшивкой. Здесь хотя бы честно: земли и деньги, никаких иллюзий.

Мы подходим к каменному кругу. Вокруг уже собрались люди — человек пятьдесят, все в тёмных одеждах, с любопытными и злыми лицами. Они расступаются передо мной, но не кланяются. Только смотрят — как смотрят на приговорённого перед казнью.

В центре круга стоит жрец в длинной мантии, расшитой рунами. А рядом с ним — человек в чёрном плаще. Лица не видно — капюшон натянут до самых глаз. Но я замечаю руки. Они не человеческие. Длинные пальцы заканчиваются когтями, а кожа на запястьях покрыта тёмно-серой чешуей, которая мерцает в свете магических огней.

Это он. Князь Видар. Моё «чудовище».

Жрец жестом приглашает меня в центр круга. Милава отступает назад и исчезает в толпе. Я остаюсь одна.

Делаю шаг. Второй. Третий.

Люди расступаются ещё шире, будто боятся оказаться слишком близко. А я иду прямо к нему — к существу, которое выбрало меня своей женой, чтобы спасти свои земли от чужих рук.

Останавливаюсь в трёх шагах. Жду.

Видар не поднимает головы. Он смотрит куда-то в сторону, на каменные столбы, и молчит. Жрец начинает читать — нараспев, на древнем языке, которого я не понимаю, но который звучит торжественно и страшно. Слова эхом отскакивают от каменных плит, и ветер, кажется, затихает, чтобы их не заглушать.

Я стою и смотрю на своего будущего мужа. Он выше меня на голову, плечи широкие, фигура мощная — даже под плащом видно, что он силён. Но эта сила теперь проклята. Он — зверь, которого боятся. И я — его приманка.

Жрец замолкает. Наступает тишина. Теперь очередь Видара произнести слова скрепления. Я знаю это — Милава успела рассказать по дороге. Сначала жрец призывает благословение, потом князь говорит «я принимаю», потом я говорю «я принимаю», и узы скрепляются навечно.

Видар молчит.

Секунда. Другая. Десять.

Гости начинают перешёптываться. Кто-то нервно кашляет. Жрец переминается с ноги на ногу.

— Князь, — осторожно говорит жрец, — вы должны произнести слова.

Видар медленно поднимает руку и сбрасывает капюшон.

Я сдерживаю вдох, но не отвожу взгляда.

Его лицо — это маска из чешуи. Серая, мерцающая, с крупными пластинами, которые покрывают скулы, лоб и подбородок. Кожа там, где её видно, имеет синеватый оттенок, как у мертвеца. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком, и они смотрят на меня без всякого выражения. Ни злобы, ни интереса, ни любопытства. Только холод. Бесконечный, ледяной холод.

Волос — нет. Вместо них — жёсткие наросты, похожие на шипы, которые уходят под воротник плаща.

Он чудовище. И он не скрывает этого.

— Князь, — повторяет жрец, и в его голосе слышится мольба.

— Я не буду произносить слова, — говорит Видар. Его голос низкий, рычащий, с хрипотцой, будто каждый звук даётся ему через боль. — Она не моя княгиня. Она — корм для моего зверя.

Толпа ахает. Жрец бледнеет. А я стою и чувствую, как слова бьют меня по лицу, как пощёчины.

Корм.

Я сжимаю кулаки и смотрю прямо в эти жёлтые глаза. Внутри поднимается злость — не истеричная, не горячая, а холодная, как лёд. Я уже была пустым местом для одного мужчины. Я не буду пустым местом для другого.

Глава 3

Логово оказалось не пещерой, как я ожидала, а старым охотничьим домиком на краю леса. Двухэтажное строение из тёмного дерева с покосившейся крышей и заколоченными ставнями.

Вокруг — высокая трава и кусты, которые давно не знали человеческой руки. Единственное, что выдавало в этом месте чьё-то присутствие, — тропинка от ворот до крыльца. Утоптанная, но узкая. Будто здесь ходит кто-то один и очень редко.

Кучер помог мне спуститься с повозки, бросил у порога узелок с вещами и уехал, даже не попрощавшись. Я осталась одна перед домом, который должен был стать моим убежищем — или моей могилой.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. В лесу было тихо — слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых, ни шороха листьев. Только моё дыхание и стук собственного сердца.

Я взяла узелок, подошла к двери и толкнула её. Она не поддалась. Заперто. Конечно, заперто.

Я обошла дом вокруг, заглянула в заколоченные окна, но нигде не было ни щели, ни лазейки. Только чёрный ход с обратной стороны — и тот был завален дровами.

Я начала разбирать завал. Поленья тяжёлые, сырые, многие покрыты мхом. Я таскала их по одному, отбрасывая в сторону, и чувствовала, как ладони покрываются ссадинами. В моём мире я работала в офисе, а не таскала брёвна. Но здесь не было выбора.

Когда дверь наконец открылась, внутри было темно и холодно, как в склепе. Я шагнула внутрь и остановилась, давая глазам привыкнуть к темноте.

Дом оказался больше, чем казался снаружи. Большая комната с печью в углу, деревянным столом и двумя лавками. Слева — дверь в спальню, справа — кладовая. В углу — лестница на второй этаж. Всё покрыто слоем пыли, паутина свисает с потолка, как старые кружева. В воздухе пахло сыростью, гнилью и ещё чем-то неуловимым — диким, звериным.

Я поставила узелок на стол и принялась осматриваться. В кладовке нашлись дрова, лучина, немного крупы в мешке и соль. На полках — пустые глиняные горшки и чугунок. В спальне — кровать с тюфяком, набитым соломой, и рваное одеяло.

Ничего лишнего. Ничего для жизни. Только голые стены и холод.

Я вернулась в большую комнату и принялась растапливать печь. Спичек не было, но Милава предупреждала, что в доме есть огниво. Я нашла его на подоконнике — старое, заржавленное, но рабочее. Пальцы дрожали от холода и усталости, но я заставила себя сосредоточиться. Удар. Ещё удар. Искра. Трут занялся, я поднесла лучину, и через несколько минут в печи уже весело трещали дрова.

Тепло растеклось по комнате, и вместе с ним пришло странное чувство облегчения. Я сделала это. Сама. Без магии, без помощи, без чьих-либо указаний.

Я сварила кашу из той крупы, что нашла в кладовке. Съела половину, вторую оставила на завтра. Воды в доме не было — только в колодце во дворе, но туда я решила не ходить до рассвета. Кто знает, что водится в этом лесу ночью.

Перед сном я нашла в спальне старый тулуп, набросила его поверх одеяла и легла, не раздеваясь. Всё тело болело, ладони саднили, но глаза уже закрывались.

Я заснула под треск дров и завывание ветра за окном.

Проснулась от того, что кто-то был в комнате.

Не звук шагов, не скрип двери — просто ощущение. Шестое чувство, которое никогда меня не подводило. Я замерла, не открывая глаз, и прислушалась. Дыхание. Чужое, тяжёлое, с хрипотцой. Оно было совсем рядом.

Я медленно приоткрыла глаза.

В дверях спальни стояла тень. Высокая, широкая, с горящими жёлтыми глазами. Князь Видар. Он смотрел на меня — без злобы, без интереса, просто наблюдал, как кошка наблюдает за мышью, которую ещё не решила убить.

Я села на кровати, не отводя взгляда.

— Вы обещали, что я буду жить в Логове одна, — сказала я. Голос не дрожал, хотя внутри всё сжалось.

— Я обещал, что ты будешь смотрителем, — ответил он. — Смотритель не спит, когда в его доме появляется зверь.

— Так вы зверь? — я усмехнулась, хотя внутри тряслась. — Или князь?

Он сделал шаг вперёд, и лунный свет из окна упал на его лицо. Чешуя мерцала, как рыбья чешуя на солнце, шипы на голове отбрасывали длинные тени. Он был страшен. Но я смотрела.

— И то, и другое, — сказал он. — И то хуже, чем другое.

— Зачем вы пришли?

— Проверить, жива ли ты. Мне не нужен труп в моём доме.

— Я жива, — я кивнула в сторону печи. — Кашу сварила. Дрова наколола. Дверь починила.

Видар перевёл взгляд на печь, потом обратно на меня. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то — удивление? Недоверие?

— Ты не похожа на ту, кого продал твой отец, — сказал он.

— Я — не она, — ответила я, и это была правда. — Ваша княгиня умерла по дороге сюда. Осталась только я.

Он замолчал. Долго смотрел на меня — так, что мурашки побежали по коже. Потом развернулся и вышел из спальни. Я слышала, как он прошёл через большую комнату, как открылась входная дверь, как стихли шаги.

Я осталась одна в темноте, с бешено бьющимся сердцем и странным чувством, что эта ночь изменила что-то между нами. Не в лучшую сторону. Не в худшую. Просто изменила.

Глава 4

Утром я проснулась от света, который бил в незашторенное окно. Первые секунды я не понимала, где нахожусь — чужая комната, чужой запах, чужое тело. А потом всё вернулось. Лес, Логово, князь с жёлтыми глазами и чешуйчатой кожей.

Я села на кровати и осмотрелась. Днём дом выглядел не таким страшным — просто старым и заброшенным. Пыль, паутина, облупившаяся краска на ставнях. Всё это можно было починить, вымыть, привести в порядок. Вопрос был в том, стоит ли.

Я встала, умылась ледяной водой из ведра, которое нашла в сенях, и принялась за уборку. Не потому, что хотела быть хорошей женой. А потому, что бездействие сводило с ума. Если я сейчас сяду и начну жалеть себя, то не встану уже никогда.

Я вымела пыль, протёрла стол и лавки, собрала паутину по углам. В кладовке нашла старый веник и тряпки. Воду для мытья пола пришлось таскать из колодца — ведро за ведром, пока руки не начали ныть, а спина не заболела.

К полудню дом стал почти пригодным для жизни. Я разожгла печь, сварила кашу и съела её с куском хлеба, который дала Милава. Еды оставалось на два-три дня. Нужно было что-то решать.

Я вышла на крыльцо и осмотрела двор. Трава по пояс, кусты разрослись так, что за ними не видно забора. В углу двора — что-то вроде сарая, но дверь заколочена. Рядом с домом — старый пень, вокруг которого растёт крапива.

Ни огорода, ни скота, ни признаков жизни.

Я вздохнула и пошла к колодцу за очередной порцией воды. Когда подняла голову от ведра, заметила на краю двора какое-то движение. Тень. Большая, быстрая, она мелькнула между деревьями и исчезла.

Я замерла.

— Князь Видар? — позвала я, но никто не ответил.

Только ветер прошёлся по верхушкам сосен, да где-то вдалеке каркнул ворон.

Я вернулась в дом, закрыла дверь на засов и принялась осматривать кладовку. Мешки с крупой, соль, сушёные травы. Всё. На улицу я больше не выходила до вечера — сидела у печи, перебирала крупу и думала.

О чём? О том, что делать дальше. В моём мире у меня не было ни денег, ни жилья, ни мужа. Здесь у меня не было ничего, кроме этого дома и титула, который ничего не значил.

Но здесь хотя бы была надежда. Там, в моём мире, она умерла в тот момент, когда Дмитрий сказал: «Я ухожу».

Я продержалась ещё день. На утро второго дня решила исследовать окрестности.

Лес за домом оказался густым и тёмным, но не страшным. Скорее, настороженным — будто он наблюдал за мной, решая, пускать или нет. Я шла по едва заметной тропинке, собирала травы, которые узнавала — крапиву, одуванчики, подорожник. В моём мире я не была травницей, но в детстве бабушка научила меня различать полезные растения.

Бабушка, которая умерла, я даже ее почти не помню.

За поворотом тропинки я наткнулась на поляну. Маленькую, круглую, усыпанную земляникой. Ягоды были ещё зелёные, но через неделю-другую начнут краснеть. Я опустилась на корточки и улыбнулась — впервые за много дней.

— Что ты здесь делаешь? — раздался голос за спиной.

Я подскочила и обернулась. В трёх шагах от меня стоял Видар. Сегодня на нём не было плаща — только кожаные штаны и рубашка без рукавов, которая не скрывала ни чешуи на руках, ни шипов на плечах. Он был ещё страшнее при свете дня.

— Собираю землянику, — ответила я, пытаясь унять дрожь в коленях. — Через неделю она поспеет.

— Ты не должна выходить из дома.

— Я не могу сидеть взаперти. У меня нет еды, нет дров, нет ничего.

— Ты смотритель, — напомнил он. — Твоя задача — следить за домом, а не бродить по лесу.

— Следить за пустым домом? — я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — В вашем Логове нет ничего, кроме пыли и пауков. Если я не начну что-то делать, я умру с голоду раньше, чем меня убьют ваши лесные твари.

Видар молчал. Его жёлтые глаза сузились, челюсть напряглась. Я думала, он сейчас зарычит или прикажет мне вернуться. Но он сделал неожиданное.

— Иди за мной, — сказал он и развернулся.

Я не двинулась с места.

— Я сказал — иди, — повторил он, не оборачиваясь.

Я пошла. Потому что в его голосе не было угрозы. Было что-то другое — усталость, может быть, или обречённость.

Он привёл меня к сараю, который я видела со двора, и одним ударом когтистой руки снёс замок. Дверь со скрипом открылась, и я увидела инструменты. Лопаты, грабли, топор, пила. Всё старое, заржавленное, но рабочее.

— Здесь был сад, — сказал Видар, кивнув на заросший участок за сараем. — Когда-то. Если ты хочешь есть — посади что-нибудь.

Я смотрела на него и не верила своим глазам.

— Вы помогаете мне?

— Я помогаю себе, — он отвернулся. — Мёртвая смотрительница не нужна. Ходят слухи, что в Логове поселилась женщина. Если она умрёт, придут другие — с проверками, с расспросами. Мне это не нужно.

— Понятно, — я кивнула и взяла лопату. — Спасибо за заботу.

Он услышал сарказм в моём голосе, но ничего не сказал. Только дёрнул уголком губ — тем, который не скрывала чешуя — и ушёл в лес.

Я осталась стоять с лопатой в руках, глядя ему вслед.

Он не чудовище, подумала я. Он просто человек, который разучился быть человеком.

Глава 5

Следующие три дня я не видела Видара. Он не приходил ночью, не появлялся в лесу, не оставлял следов. Только запах — дикий, звериный — иногда доносился со стороны леса, напоминая, что я здесь не одна.

Я работала от рассвета до заката. Перекопала участок за сараем, вырвала сорняки, посадила овощи — семена нашла в кладовке, в старой жестяной банке. Кто-то когда-то жил здесь до меня, кто-то сажал, поливал, ухаживал. Может быть, тот же человек, который оставил инструменты. Может быть, первый смотритель.

На четвёртый день я услышала шум у ворот.

Я выглянула в окно и увидела повозку, запряжённую двумя лошадьми. Рядом стоял незнакомый мужчина — коренастый, с рыжей бородой и добрыми глазами. Он махнул мне рукой.

— Княгиня Велена? — крикнул он. — Вас прислала Милава. Сказала, вам нужна помощь.

Я вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.

— Кто вы?

— Меня зовут Нарсьен. Я живу в соседней деревне, торгую овощами и фруктами. Милава попросила привезти вам продукты. Сказала, что князь не запрещал ей посылать гостинцы, только самой приходить нельзя.

Он спрыгнул с повозки и начал выгружать мешки. Картошка, морковь, лук, капуста. В отдельной корзине — яйца, сало, кусок домашнего хлеба.

— Я не могу это принять, — сказала я. — У меня нет денег.

— Милава заплатила, — Нарсьен улыбнулся. — Сказала, что это из её запасов. И велела передать, что если вам что-то понадобится, вы можете написать ей записку. Я передам.

Я хотела отказаться, но посмотрела на пустые полки в кладовке и передумала. Гордость — это хорошо, но не тогда, когда есть нечего.

— Спасибо, — я приняла продукты. — Передайте Милаве, что я жива и здорова. И что дом почти привёл в порядок.

— Обязательно передам, — Нарсьен запрыгнул обратно в повозку. — Княгиня, будьте осторожны. Лес не любит чужих.

Он уехал, а я осталась стоять с корзиной в руках и смотреть ему вслед.

Чужих. Я действительно здесь чужая. В чужом теле, в чужом мире, в чужом доме. Но что-то внутри подсказывало: если я смогу сделать это место своим, то, может быть, смогу и выжить.

Вечером я снова услышала шаги. На этот раз я не притворялась спящей. Я сидела у печи, заваривала травяной чай и ждала.

Видар вошёл без стука, как к себе домой. Что, впрочем, было правдой.

— Садись, — я кивнула на лавку напротив. — Чай будешь?

Он замер, будто не ожидал такого приглашения. Потом медленно опустился на лавку. Чешуя на его руках поблёскивала в свете огня, когти царапали деревянную столешницу.

— Ты не боишься меня, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Я боюсь, — честно ответила я. — Но не настолько, чтобы не предложить чай человеку, который разрешил мне пользоваться сараем и инструментами.

— Я не человек.

— Вы были им. И, наверное, остались. Просто забыли, как это — быть добрым.

Он не ответил. Я налила чай в глиняную кружку и подвинула к нему.

— Пейте. Вам это нужно не меньше, чем мне.

Видар взял кружку — осторожно, будто боялся раздавить её своими когтями. Сделал глоток. Потом ещё.

— Ты странная, — сказал он. — Все, кто приходил сюда до тебя, или молили о пощаде, или проклинали меня.

— А что я должна делать? Проклинать человека, который оставил меня в покое?

— Я не оставил тебя в покое. Я поселил тебя в Логове, чтобы мои враги думали, что у меня есть жена, и не претендовали на земли.

— Значит, я ваша ширма, — я кивнула. — Я поняла это в первый же день. Но знаете что? Мне всё равно. У меня нет дома, нет семьи, нет будущего. А здесь есть крыша над головой, печь и кусок хлеба. Этого достаточно.

Видар допил чай, поставил кружку на стол и посмотрел на меня. В его жёлтых глазах я не увидела ни злобы, ни презрения. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость существа, которое слишком долго было одиноким.

— Завтра я принесу дров, — сказал он. — Твои запасы на исходе.

Он встал и вышел, не попрощавшись.

Я осталась сидеть у печи, сжимая в руках тёплую кружку, и чувствовала, как внутри зарождается что-то новое. Не надежда — она умерла вместе с той женщиной, которой я была в своём мире. Что-то другое. Твёрдое, как корни деревьев, которые пробивают асфальт.

Я выживу. Я обустрою этот дом. Я докажу им всем — и Дмитрию, который меня предал, и Видару, который меня не замечал, и всему этому миру, который решил, что я пустое место, — что я сто́ю большего.

Глава 6

Видар сдержал слово. На следующее утро у крыльца лежала аккуратно сложенная поленница — ровные, сухие брёвна, будто кто-то потратил несколько часов, чтобы их нарубить и принести. Я не слышала ни звука. Ни стука топора, ни треска веток. Он работал ночью, пока я спала, и не оставил следов.

Я принялась за огород. Вскопала грядки, посадила картошку, морковь, лук. Земля здесь оказалась хорошей — чёрной, жирной, пахнущей прелью и дождём. Пальцы уставали, спина ныла, но я не останавливалась. Работа была единственным, что не давало мне думать о прошлом.

На третий день моей жизни в Логове я решила исследовать лес за домом. Не глубоко — настолько, чтобы не заблудиться, но достаточно, чтобы понять, где растут съедобные травы и ягоды.

Я взяла корзину, нож и пошла по тропинке, которую заметила ещё в первый раз. Она вела от сарая вглубь леса, петляла между соснами и терялась в папоротниках. Я шла медленно, оглядываясь по сторонам, запоминая приметы — необычный камень, сломанную ветку, старый пень, похожий на сидящего человека.

Лес молчал. Не было ни птиц, ни зверей, только ветер шелестел в кронах, да под ногами хрустели сухие ветки. Я уже хотела повернуть назад, когда заметила впереди что-то странное.

Стена.

Высокая, каменная, увитая плющом так плотно, что её почти не было видно. Я подошла ближе, раздвинула колючие ветки и увидела дверь. Старую, кованую, с ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Над дверью — полустёртая надпись на языке, которого я не знала, но почему-то поняла: «Сад Забытых Семян».

Я толкнула дверь. Она не поддалась. Я навалилась плечом, дёрнула — и с третьей попытки она со скрежетом открылась.

Внутри было сумрачно и влажно. Я шагнула и замерла.

Оранжерея. Огромная, застеклённая, с высокими сводами и колоннами, увитыми плющом. Стекла треснуты кое-где, но держались. Воздух был тёплым и плотным, пахло зеленью, цветами и чем-то сладким, как мёд.

Вдоль стен стояли кадки с растениями. Я не узнавала большинство из них — ни листья, ни цветы не походили на те, что я видела в своём мире. Некоторые светились слабым голубоватым светом, другие шевелились без ветра, третьи опускали листья, когда я проходила мимо, будто приветствуя меня.

В центре оранжереи, под разбитым стеклянным куполом, росло дерево. Невысокое, с серебристой корой и листьями, похожими на капли дождя. Оно не шевелилось, но я чувствовала — оно живое. И оно ждало.

Я подошла ближе, протянула руку и коснулась коры.

Мир взорвался цветом.

Перед глазами замелькали картины — не мои воспоминания, чужие. Женщина в длинном платье сажает семена. Мужчина с седой бородой поливает растения из медной лейки. Дети бегают между кадками, смеются, ловят светлячков. А потом — тьма. Пожар. Крики. Стекло разбивается, и оранжерею затягивает паутиной запустения.

Я отдёрнула руку и отступила. Сердце колотилось, в ушах шумело.

— Что это было? — прошептала я.

Никто не ответил.

Я осмотрела оранжерею ещё раз. Многие растения засохли, но некоторые — особенно те, что росли ближе к дереву — жили. Я заметила куст с красными ягодами, похожими на клюкву, но крупнее. Потянулась сорвать — и в тот же миг почувствовала, как кончики пальцев закололо, будто от слабого разряда тока.

Ягода засветилась. Потом погасла.

— Ты что-то сделала, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. В дверях оранжереи стоял Видар. Он смотрел не на меня — на мои руки, которые всё ещё слабо мерцали.

— Я не знаю, что это, — я спрятала руки за спину. — Я просто коснулась дерева, и…

— И магия проснулась, — закончил он. — Ты не пустышка. Ты просто была спящей.

Он вошёл внутрь, прошёл мимо меня к дереву и коснулся коры. В отличие от меня, он не вздрогнул. Только закрыл глаза на мгновение и убрал руку.

— Это место было создано для таких, как ты, — сказал он. — Для тех, чья магия спит до тех пор, пока не найдёт свой сад.

— Я не понимаю.

— Твоя семья, — он повернулся ко мне, — твой род когда-то владел этой землёй. До того, как твой отец всё проиграл. Эта оранжерея — часть наследства, о котором ты не знала.

Я смотрела на дерево, на светящиеся растения, на разбитые стёкла, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не только во мне — в самом воздухе, в земле под ногами, в стенах этого старого, забытого места.

— Я могу здесь работать? — спросила я. — Ухаживать за растениями?

— Это твой сад, — ответил Видар. — Делай что хочешь.

Он вышел, оставив меня одну среди света и теней.

Я опустилась на колени перед ближайшей кадкой и коснулась увядшего листа. Под пальцами снова вспыхнуло тепло, и лист медленно выпрямился, позеленел, потянулся к свету.

Я улыбнулась.

Впервые за много дней — искренне.