Жена двух драконов

Глава 1. Озеро и тень

По озерной глади пробежала легкая рябь, когда Венетия коснулась воды. Холод обжег кожу, но девушка знала: уже к полудню, в перерыве от работы в полях, сюда придет освежиться почти каждый житель деревни. Она ушла довольно далеко от города, но даже сюда долетал перестук кузнечного молота, причудливо перекликающийся с голосами ранних птиц.

Она стояла, слегка подавшись вперед, и наблюдала, как от ее пальцев расходятся тонкие, почти прозрачные круги. Этим утром вода была особенно чистой — сквозь нее отчетливо виднелись серебристые нити водорослей и черные камни на дне. У самого берега сновали мелкие рыбки, чьи спины на миг вспыхивали в лучах раннего солнца, словно крошечные осколки стекла. Воздух был влажным и пах талыми снегами, медленно спускавшимися с гор.

Венетия вдохнула полной грудью, ощутив легкое покалывание — горный воздух был так чист, что от него кружилась голова. Сбоку, среди осоки, показался ее пес — молодой охотничий сеттер с блестящей рыжевато-бурой шерстью. Он осторожно ступал по траве, принюхиваясь к следам невидимых зверей, а затем поднял морду и посмотрел на хозяйку, ожидая, что она бросит в воду камешек, как делала в детстве. Но Венетия лишь улыбнулась краешком губ.

Над вершинами таял туман. Белые полосы облаков лежали в ложбинах, напоминая пар от горячего дыхания земли. Где-то далеко, за гребнем, прокуковала кукушка — один, два, три раза — и стихла. Слышно было, как по склону скатился мелкий камень: может, его задела горная коза, а может, просто сдвинул ветер. Все вокруг дышало утренней тишиной, которая будто наблюдала за девушкой, оценивая, достойна ли она нарушать этот покой своим присутствием.

Венетия приподняла подол платья, чтобы не намочить ткань, и медленно прошла по влажным камням вдоль кромки воды. Отражение двигалось рядом с ней — стройная фигура в светлом наряде, с растрепанными ветром рыжими волосами, похожая скорее на нимфу, чем на дочь мэра. Она знала, что красива — люди часто оборачивались ей вслед, — но здесь, у озера, забывала об этом.

Иногда ей чудилось, что в зеркальной глади кто-то живет. Не бог и не дух, а просто другое отражение ее самой — спокойное, несуетливое, лишенное мыслей и тревог. Если бы можно было нырнуть туда, в это зазеркалье, она, возможно, осталась бы там навсегда, не возвращаясь в мир, где все решает чужая воля.

На противоположном берегу темнели ели. Их кроны казались чернее неба, а между ними, на уступах, мерцали пятна снежников. Из-под снега тонкой струйкой вытекала вода — устье ручья, наполнявшего озеро. Отец говорил, что этот ручей рождается в леднике под самой вершиной горы, в обители князя-дракона. Порой Венетия думала: а вдруг в этой воде есть частица его дыхания?

Она прижала ладонь к груди, глядя на дальние пики. Самый высокий из них сверкал так ярко, что приходилось щуриться. Там, за облаками, если верить сказаниям, скрывался дворец повелителя. С детства ей рассказывали, что стены той цитадели сложены из чистого белого камня, сияющего сильнее льда, а когда дракон взлетает, его жар плавит снег, и на склонах распускаются поля редких золотых цветов.

Венетия пыталась представить, как выглядит этот властитель гор. Люди говорили, что повелителю дракона подвластно солнце, и когда его зверь пролетает над землей, чешуя дракона отбрасывает ослепительные золотые блики. Ей же хотелось верить, что он не чудовище, а древнее существо, хранящее равновесие между горами и людьми. Может быть, даже доброе — ведь если бы он хотел зла, то давно сжег бы все города внизу.

Мысли текли плавно, подобно озерной воде. Она присела на корточки, подцепила пальцами гальку и бросила в озеро. Камешек утонул с тихим всплеском, и от этого звука сердце отозвалось странной дрожью.

Иногда ей казалось, что горы слышат ее. Что если произнести желание вслух, ветер подхватит слова и унесет их вверх, к вершинам. Почти шепотом она произнесла:
— Пусть этот день пройдет спокойно.
Но откуда-то с востока потянул легкий ветер, и шорох листьев ответил ей коротко и сухо, словно предупреждение.

Вечером отец устраивал важный прием. В город за данью должны были прибыть послы великого Золотого Дракона. Они являлись каждый год, и в этот день мэр их города-государства устраивал небывалый пир, каждый раз стремясь превзойти роскошью прошлогодний. Послам нравились подобные почести, благодаря чему маленький Трегор избегал гнева Дракона. Время от времени до них доходили вести о соседних поселениях, разрушенных огнем: те не смогли уплатить огромный налог или чем-то прогневили властелина. Все знали, что Дракон жесток и беспощаден, и любая оплошность могла стать роковой.

С раннего утра город жил в тревожной суете. На улицах выставили бочки с водой — на случай, если послы пожелают умыться с дороги, — а вдоль главного тракта слуги развешивали ковры и гирлянды из горных цветов. Бутоны быстро вяли под солнцем, но их тут же заменяли новыми: никто не хотел, чтобы повелителю гор донесли, будто в Трегоре экономят на уважении.

Из лавок доносился звон посуды и пряный аромат выпечки. Женщины натирали ступени домов мылом и чистили до блеска медные кувшины. Даже дети, обычно неугомонные, сегодня бегали осторожно, боясь нарваться на окрик взрослых. Напряжение висело в воздухе, будто гроза собиралась не в небесах, а в людских сердцах.

Венетия наблюдала за этой суетой из окна своих покоев. С высоты дворца город был виден как на ладони: тесные улочки, дым из печных труб, крыши, крытые серым камнем. Все это казалось ей игрушечным макетом, который в любую минуту можно сломать или сжечь. От этой мысли становилось жутко.

Венетия знала: приезд послов — испытание не только для отца, но и для каждого жителя. Стоит кому-то из гостей нахмуриться — и беды не миновать. Несколько лет назад один из послов остался недоволен приемом в соседнем городе, и через неделю над перевалом вспыхнуло зарево. Оттуда потом долетали лишь слухи о пепле и мертвецах.

Отогнав мрачные мысли, она снова посмотрела на улицу. Внизу шли слуги в чистых одеждах, сгибаясь под тяжестью корзин с дарами. Лица их были бледны и серьезны: каждый знал, что подношения обязаны понравиться. Любая мелочь, даже узел на ленте, имела значение.

Глава 2. Пир

Солнце перевалило за зенит, когда у главных ворот Трегора наконец показалась пыльная процессия. Не спеша, словно желая продлить мучительное ожидание, три повозки, запряженные могучими сытыми конями, подкатили к городским стенам. Они остановились, не въезжая внутрь — молчаливое напоминание о том, что пассажиры лишь соизволяют посетить город, но не намерены в нем задерживаться.

Послы, немолодые и избалованные вниманием, показались у ворот. Даже сквозь занавески было видно, как их тучные тела колышутся при каждом движении экипажа. С их лбов градом катился пот, хотя весенний день стоял прохладный. Это был пот не от жары, а от тучности и, возможно, от осознания собственного неизмеримого превосходства.

Стоя на резном балконе своих покоев, Венетия до белизны в пальцах сжала холодные перила. Сердце колотилось в груди, и она ненавидела себя за этот страх. Эти люди… нет, не люди, а земные божества, надутые и самодовольные, одним своим видом высасывали из города радость, оставляя взамен лишь липкий, парализующий ужас.

Почетный караул затрубил, раскатисто ударили барабаны. Их грохот отражался от трех гор, окружавших долину, и казалось, будто начинается обвал. Звук бил по ушам и действовал на нервы, призванный демонстрировать почтение, но ощущающийся как похоронный марш. Послы требовали таких приветствий: без оглушительной какофонии визит сочли бы встреченным без должного уважения, а это каралось огнем.

Гости не спешили покидать повозки. Человек с красным лицом отодвинул занавеску и выглянул наружу. Венетия успела разглядеть его длинные тонкие усы, смазанные маслом, свисавшие почти до груди. Маленькие, заплывшие жиром глаза медленно, с преувеличенной важностью обвели толпу, замершую в молчании. Взгляд его был тяжелым и безразличным — так смотрят на поголовье скота.

Отец стоял в конце дороги, устланной коврами, ведущей от городских ворот к самому дворцу. Одинокая прямая фигура в центре пустого, богато убранного тракта. Увидев, что послы медлят, он едва заметно вздохнул, склонил голову и пошел к повозкам, подняв руки в знак приветствия. Каждый его шаг отдавался в душе Венетии глухим стуком. Она видела, как напряжена его спина, как неестественно выпрямлены плечи. Он шел навстречу своему унижению с достоинством, от которого сжималось горло.

— Жители Трегора приветствуют послов великого Золотого Дракона! — громко прокричал мэр. Его голос, обычно уверенный и спокойный, прозвучал натянуто и хрипло, сорвавшись на высокой ноте.

Толпа, как хорошо отрепетированный хор, тут же отозвалась безрадостным, покорным гулом:
— Мы приветствуем послов великого Золотого Дракона!

И тут начался настоящий спектакль. Дверь первой повозки отворилась, и наружу вышел человек с длинными усами. Он двигался медленно, с театральными паузами, давая всем вдоволь насмотреться на свое величие. Невероятно пышный халат, расшитый золотыми нитями, делал его еще более грузным и волочился по коврам. Солнце ударило в шитье, и Венетии на миг показалось, что она смотрит не на человека, а на груду безвкусно наляпанного драгоценного мусора, который вот-вот поползет и раздавит отца.

Следом из второй повозки вышел человек, который мог бы сойти за его близнеца, но его халат переливался изумрудами. Казалось, они соревнуются, кто больше похож на драгоценную шкатулку. Из третьей появился тонкий костлявый старик в рубиново-красном одеянии. Его лицо напоминало высохшую мумию, но глаза горели острым, хищным блеском. Он был самым страшным. В богатстве этих господ сомневаться не приходилось: за любой из халатов можно было купить целый город вроде Трегора. И они прекрасно это знали.

Первый посол дождался спутников, и дальше они пошли втроем, плечом к плечу — живая стена из бархата, парчи и высокомерия.

Трубы и барабаны продолжали играть торжественную мелодию, но звук мгновенно оборвался, стоило гостям остановиться. Воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест подолов, волочащихся по ковру.

Человек в золотом одеянии выждал, давая тишине налиться свинцовой тяжестью, а затем громко произнес, обращаясь не столько к отцу, сколько к горам и небу:
— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна, плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

Глава 3. Месяц страха

Бледный лунный свет медленно отступал, сдавая позиции серому, безрадостному рассвету. Венетия с трудом помнила, как надела платье и, давясь слезами, вернулась по темным коридорам в пиршественный зал. Часы, отделявшие кошмар в приемной от утра, стерлись из памяти, словно скрытые густым туманом. Девушка двигалась на ощупь, ведомая инстинктом затравленного зверя, стремящегося затеряться в стае. Пальцы, холодные и нечуткие, сами нашли путь сквозь шнуровки и застежки, облачая тело в броню из шелка и бархата, за которой можно было укрыть растерзанную душу. Горячие слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью полумрака. Она глотала их вместе с комом, подступавшим к горлу с каждой вспышкой памяти.

И вот она снова в пиршественном зале. Воздух здесь стал спертым и тяжелым, пропитанным перегаром, остывшим жиром и усталостью. Воспаленные от бессонницы глаза щурились от тусклого утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Послы сидели на местах и совершенно не обращали на нее внимания, будто ничего не случилось. Симей, развалившись в кресле, дожевывал кусок остывшей баранины, блестя жирными пальцами. Либей, откинув голову, с закрытыми глазами бормотал что-то себе под нос. А старик Джидей, неподвижный, как изваяние, смотрел в пространство, лишь пальцы медленно перебирали янтарные четки. Тот факт, что совсем недавно они видели дочь мэра обнаженной, оценивали как товар на ярмарке, не оставил в них ни малейшего следа. Для них она была пустым местом. И в этом оскорбительном безразличии Венетия с отчаянной надеждой увидела спасение.

Она решила вести себя так же. Если гости могут делать вид, что ничего не было, то и она сможет. Натянув улыбку, девушка заставила онемевшие мускулы растянуться в жутковатой, застывшей гримасе. Это выражение не имело ничего общего с радостью; оно было щитом, маской, скрывающей зияющую внутри дыру. С этим оскалом она сделала шаг, потом другой — ватные ноги подчинились — и отправилась танцевать.

Танец был лишенным жизни. Она кружилась в вальсе с каким-то молодым дворянином, чье имя даже не запомнила. Его рука на талии казалась горячей и чужой, и каждый раз, когда он прижимался, Венетию передергивало от отвращения. Она смотрела поверх его плеча, видя не зал, а холодные камни пола в приемной, ощущая на коже не ткань платья, а липкие взгляды. Музыка доносилась словно из-под толщи воды — приглушенная, искаженная. Но дочь мэра продолжала улыбаться — партнеру, гостям, даже отцу, который сидел, уставившись в полную чашу с вином, не в силах поднять на нее глаза.

Позже она вернулась на место и до самого утра подливала вино Джидею, которому, казалось, и так было достаточно. Это занятие стало своеобразным укрытием. Стоя рядом со старым послом, наклоняясь с тяжелым серебряным кувшином, она могла опустить взгляд и не притворяться, что участвует в беседе. Венетия превратилась в тень, в безмолвную служанку. Джидей принимал услуги как должное, не удостаивая ее ни словом, ни кивком. Его костлявая рука лениво поднимала кубок, он отхлебывал, и девушка снова наполняла сосуд. Ритуал повторялся раз за разом, пока за окнами не рассвело. Доливая в его кубок вино, она пыталась стереть память о ночном позоре, убеждая себя в спасительной мысли: случившееся было лишь варварской прихотью гостей. Не более. Прихоть удовлетворена, и кошмару пришел конец.

Серое утро медленно размывало остатки ночного безумия. В пропитанном винными парами воздухе повисло зыбкое ожидание. Наконец послы, с трудом подняв обрюзгшие тела, дали понять, что насытились и яствами, и зрелищами. Придворные, застывшие в почтительных позах, снова склонились в поклоне.

Гости решили заняться дарами из сокровищницы. Зрелище было одновременно величественным и унизительным. Десятки телег, запряженные покорными волами, скрипели под тяжестью сундуков с золотом, тюков с мехами и бочонков с маслом. Это был выкуп. Плата за жизнь города, за право дышать холодным горным воздухом еще один год. Богатства, которые могли бы кормить Трегор десятилетиями, торжественно уплывали в руки тех, кто и так владел всем.

Казалось, послы остались довольны приемом, и горожане выглядели обнадеженными. Толпа, простоявшая всю ночь на площади, смотрела на удаляющийся караван с затаенной надеждой. На изможденных лицах проступали робкие улыбки, люди перешептывались, кто-то даже осмелился издать радостный возглас. Самое страшное миновало: чудовище накормлено и уснуло. Можно жить дальше. Эта иллюзия была такой же хрупкой, как утренний иней на осенней траве.

А вот отец Венетии не скрывал тревоги. Он стоял у края помоста — лицо серое, как пепел, под глазами залегли глубокие тени. Весь он был натянут, словно тетива лука. Мэр не смотрел на уезжающие повозки с облегчением; его взгляд был прикован к трем тучным фигурам, забиравшимся в роскошные экипажи. В позе читалась невысказанная мольба, отчаянная потребность получить хоть какой-то знак.

И вот, когда Симей уже поставил ногу на подножку, собираясь скрыться внутри, отец не выдержал. Нарушив протокол, он сделал несколько резких шагов вперед. Девушка видела, как он, склонив голову, раболепно задал вопрос. Голос, обычно уверенный, прозвучал приглушенно. Венетия не расслышала слов, но уловила в жесте отчаянную надежду.

Ответ был мгновенным и безжалостным. Симей вскинул руку, приказывая молчать — жест, оскорбительный в своей пренебрежительности. Он не удостоил мэра взглядом, не стал вдаваться в объяснения. Жирная, унизанная перстнями ладонь резко взметнулась в воздух, отсекая все вопросы и чаяния.

— На все воля повелителя, и вы узнаете ее в свое время.

Слова были холодны и бескомпромиссны. Они не несли ни утешения, ни угрозы — лишь утверждение абсолютной власти Дракона и бесправия горожан.

Этим ответом отцу пришлось удовлетвориться. Он замер, словно пораженный громом. Плечи, еще мгновение назад напряженные в ожидании, безнадежно поникли. Казалось, из него выпустили весь воздух, лишили воли. Он стоял раздавленный, наблюдая, как захлопываются дверцы повозок. Венетия решила, что он, должно быть, спросил, довольны ли гости данью. Эта мысль казалась логичной: она, как и все в городе, думала о золоте и самоцветах, не представляя, что цена спокойствия Трегора может быть иной.