Жена офицера. Я тебя верну

- 1 -

– Ваа-аа-арь! – восклицает Ритка радостно. – Ну ты сидишь? Держись! Я тут такое узнала!

Мы с Риткой, Смирновой в девичестве, учились в одном классе. После выпускного наши дороги разошлись. Я поступила в пед, она в мед.

Изредко с ней обменивались поздравлениями в праздники, пару раз виделись на встречах выпускников. Один раз, кажется, даже обнялись для галочки. И всё. Никакой душевной близости давно уже не осталось, только память о прошлом и редкие, сухие звонки.

И вот тебе раз...

– Привет. Сижу. А что случилось? – спрашиваю настороженно.

Она не отвечает сразу. Сначала театрально вздыхает, фыркает, а после смеется слишком звонко.

– Да ты не поверишь, что случилось! Я тебе сейчас такую историю расскажу, ты просто рухнешь! Ты же у нас Рыкова?

– Да, Рит. Фамилия мужа – Рыков, – начинаю терять интерес к разговору.

– Во! – воодушевляется она еще больше. – У нас тут, в приёмном, пару дней назад такое было! Прикинь, привезли деваху. Молоденькая, лет восемнадцати, может, двадцать. Не помню точно. Я там, знаешь, как положено, спрашивают: ФИО, адрес, с кем связаться. И она отца для связи указала. Ты только не падай! Рыкова Гордея Владимировича!

Я на секунду не понимаю смысл слов.

– И?..

– И я как услышала, так у меня уши на макушке встали! Думаю: однофамилец, наверное, твоего мужа. Ну мало ли, Рыковых? Их тьма. Но имя! Гор-де-й! Оно же редкое! — Рита почти пропевает каждую букву. – Ты же — Рыкова? У тебя же муж — Гордей?

– Рита, – останавливаю ее, чувствуя, как у меня холодеют пальцы. – Что ты хочешь этим…

– Ой, да ладно тебе, – вновь фыркает она, и по голосу слышно, как ей вкусно от всего этого. – У меня слух как у летучей мыши! К тому же, я переспросила у медсестры: «А отчество у него как?» И она мне: «Владимирович». Ну вот! Совпадает? У твоего как?

Сглатываю. В комнате становится тесно.

– Владимирович, – произношу я и сама удивляюсь, как ровно это звучит.

– Ну вот! Владимирович! – голос Ритки звенит торжеством. Она наслаждается ситуацией, пережёвывая каждую деталь. Для неё это анекдот, пикантная сплетня, достойная пересказа всем знакомым. – Я ей: «Мадам, вы не ошиблись? Рыков Гордей Владимирович? Может, другое отчество?». А она мне, эта молодая: «Нет, это отец моей дочери, вот его телефон». Я сижу, говорю девчонкам: «Прикиньте, девчонки, это, наверное, муж моей школьной подружайки!». Мы поржали, конечно. Глупость какая. Твой Гордей – он же у тебя весь такой правильный, военный, все дела, да? Не, это просто однофамилец, точно.

Я осторожно встаю. Медленно, подхожу к окну.

– Рита, – повторяю я. – Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ой, ну что ты, – она сразу превращается в добрую знакомую, у которой, конечно, никакой задней мысли, только забота. – Мы же с тобой тысячу лет знакомы. Вдруг правда однофамилец? Поржём потом вместе. А вдруг не однофамилец… – она явно улыбается в трубку и я, будто физически, ощущаю эту липкую улыбку. – Знаешь, такие истории гуляют по отделениям. Сегодня у неё выписка, кстати. И вот тут у меня челюсть — бац! — на пол. Потому что папашка-то приехал за дочкой. Представляешь? Я лично видела, как он в холле у стойки стоял, в костюме такой…

Рита опять делает паузу, давая мне прочувствовать всю глубину её потрясения. Но у меня внутри уже нет ни потрясения, ни любопытства, только тревога, сдавливающая виски.

– Ну? Кто приехал? – хрипло тороплю ее.

– Да папаша-то правда приехал! За дочкой своей! На своей этой... ну, чёрной, большой машине! Ты понимаешь?!

– Нет. Не понимаю, – раздражаюсь на нее. – Это какая-то глупость. Ошибка.

– Да не обижайся ты! – Рита тут же теряет запал. – Я же по-дружески. Если вдруг… ну, мало ли. Ты просто проверь. Спросишь у него… как у вас вообще? Всё нормально?

– Всё хорошо, – обрываю холодно. – Не придумывай.

– Ладно. Ладно-ладно, – быстро тараторит она, будто торопится завершить спектакль до того, как публика начнёт кидать в актёров тапки. – Не берёшь в голову и правильно. Я просто… ну, знаешь, когда совпадения такие, то сложно молчать. Мне показалось забавным. Всё, всё, отстаю. Позвони, если что. Целую-обнимаю, ты там береги себя, слышишь? И нервы береги. Они у нас одни! Всё, побежала!

Гудки. Тишина.

- 2 -

Нет. Это не может быть мой Гордей.

Глупость. Сплетни. Показалось Ритке что-то.

Обхватываю себя руками. Гордей – воплощение надёжности, мой каменный утес. Военный, с безупречной репутацией. Он никогда не давал повода усомниться в нем. Никогда.

Да, в последнее время у нас были сложности, но... это временно. У всех бывают тяжелые времена.

Телефон снова вибрирует. Пусть там акции, рассылки, новости. Всё что угодно, только не Риткины сплетни.

Вибрация повторяется. Короткое, настойчивое «ж-ж». Приложение с сообщениями открывается автоматически.

Там всего одно слово, написанное Риткой заглавными буквами: «ПРИКИНЬ!»

И под ним – фотография.

Мне не нужно увеличивать изображение, чтобы узнать своего мужа. Высокий, широкоплечий, в безупречно сидящем на нем пальто. Именно в этой одежде он уходил сегодня утром из дома.

Он стоит у входа в здание, которое я узнала бы из тысячи. Наш перинатальный центр, тот самый, в котором работает Ритка.

Снимок сделан издалека, немного смазанный, но ракурс, снятый, видимо, украдкой из окна, совершенно однозначен. На изображении мой муж Гордей...

Он стоит, хмурый, поджимает губы в тонкую линию, взгляд его направлен в сторону машины. Но не это самое страшное. В руках у него розовый свёрток, который он прижимает к своей широкой груди.

Яркий, нежно-розовый свёрток одеяла.

Сердце, то, что ещё секунду назад билось тревожно и часто, вдруг резко сжимается, превращается в холодный, свинцовый комок.

Оно проваливается куда-то вниз, оставляет в груди ледяную пустоту и острую, жгучую боль, которая эхом отзывается в солнечном сплетении. Мир плывет. В дом наш пришла ужасная беда...

Варвара

Гордей

- 3 -

Мне нужен свежий воздух, но я могу только хватать ртом крошечные, бесполезные глотки. Голова раскалывается.

Всё вокруг моментально становится невыносимо ярким и давящим.

Перед глазами только фотография, на которой мой муж держит в своих руках этот розовый свёрток.

Это не просто предательство. Это разрыв реальности.

Неужели эти недели страха, волнения и борьбы за хрупкое будущее, которое могло оборваться в любой момент, были напрасны? Неужели всё, что Гордей говорил, о чём спорил, чего боялся… было ложью, прикрывающей другую, тайную жизнь?

Закрываю глаза, пытаюсь остановить этот вихрь, но вместо тишины в сознании возникает единственная, мучительная картина: лицо мужа, искажённое гневом и страхом, в тот вечер, несколько недель назад. Вечер, когда я сказала ему.

Свет в столовой был тёплым, янтарным. На столе уже стоял ужин. Гордей сидел напротив, в своей белоснежной рубашке, идеальный, как всегда: чёткий, собранный, с проницательным взглядом. Он рассказывал что-то, но я едва слышала, потому что в руках у меня была невидимая граната с выдернутой чекой.

– Гордей, – прервала его. – У меня... новость.

Он поднял бровь, смерив меня оценивающим взглядом. В нём всегда читалась готовность к любой информации.

– И?

Я сделала глубокий вдох. Репетировала эту фразу десятки раз, но произнсти ее вслух было осказывается очень сложно.

– Я беременна.

Тишина. В одну секунду тёплый, янтарный свет, казалось, погас. Гордей перестал жевать. Замер. Его взгляд не изменился: он по-прежнему был проницательным, но теперь в нём появилось что-то холодное, что-то похожее на ужас.

– Что ты сказала? – не вопрос. Это приказ повторить, отменить, опровергнуть.

– Я... Я беременна, Гордей.

Муж отложил столовый прибор. Металл стукнул о фарфор громче выстрела. Он медленно, очень медленно провёл рукой по волосам, его военная выправка начала рушиться.

– Ты же пила таблетки, – произнес он ровно, без единой эмоции. И от этого спокойствия мне стало страшно. – И ты же знаешь, что тебе нельзя...

– Я бросила таблетки, – на меня постепенно надвигалась паника. – И я была у врача. Да, риски есть, но они…

– Риски? – Гордей вскочил, стул упал на пол. – Варя, послушай меня внимательно! – Он подошел ко мне, нависая. Я же вся съежилась под его тяжелым, злым взглядом. – У тебя противопоказания по сердцу. Это не просто риски. Это чёртовы гарантии того, что тебя может не стать! Нам это прямо сказал кардиолог два года назад, когда ты в очередной раз обмолвилась о детях! Ты забыла?!

Слова мужа были пропитаны не гневом, а чистым, животным страхом, который он, человек-скала, отказывался признавать. Он не хотел, чтобы я это видела.

– Я ничего не забыла! Но медицина идёт вперёд! Мне сказали, что при постоянном контроле, если соблюдать...

– Нет! – рявкнул Гордей и отступил на шаг. Он будто возвёл вокруг себя невидимую стену. – Я против. Категорически. Я не могу позволить, чтобы ты... чтобы я... Я тебя люблю! Ты — это всё, что у меня есть. Мне не нужно это «счастье» ценой твоего здоровья!

У меня начинала кружиться голова. Эта тяжесть в груди... это не только эмоции. Это от напряжения. Но я не могла отступить.

– Ты просто не хочешь детей, Гордей! Скажи прямо!

Он оскалился. Это была не улыбка, а гримаса отвращения к собственным слабостям. Он не хотел детей. Никогда. Ему хватало его работы, его порядка, его жизни по расписанию.

– Да. И что? Это преступление? Я не хочу тебя терять! Ты не понимаешь, это не о ребёнке! Это о тебе! Я не переживу, если... – Он не закончил. Просто отвернулся к окну, обрывая себя.

– А я хочу детей! – резко встала. Ноги еле держали, но я упрямо шагнула к нему. – И я выношу его! Потому что иначе зачем вообще жить? Просто пить, есть? И умереть в одиночестве? Просто поверь мне. Я чувствую, что всё будет хороошо! И... и если что-то пойдёт не так, – я запнулась, слёзы уже душили меня, – то у тебя останется... память о нас! Частичка меня!

Гордей развернулся. Его глаза сверкнули, и в них впервые появился настоящий гнев.

– Мне не нужна такая память! Ты слышишь?! Мне нужна ты! Живая! А не этот... этот, как ты его назвала, «подарок», который может убить тебя! Это эгоизм чистой воды с твоей стороны! Ты подумала только о себе, но не спросила о моем желании. Я не допущу, чтобы ты так рисковала.

– Аборт? – произнесла холодно, и это слово повисло в воздухе, ядовитое и острое. – Ты просишь меня об аборте?

– Я требую, чтобы ты подумала о себе! – Гордей подошёл, схватил меня за плечи. – Я люблю тебя, Варя! А этот ребёнок, – он сделал паузу, — он для меня не рождённый! Не существующий! Никто.

Мы ругались до глубокой ночи. Он давил, объяснял риски, ссылался на врачей, на нашу совместную жизнь. Я плакала, замыкалась, повторяла, что не откажусь, что это мой выбор, моё тело.

В ту ночь он впервые ушёл из дома, а потом лег спать в гостевую комнату. Это была не просто ссора. Это была трещина в нашем фундаменте, через которую хлестал холодный ветер.

Гордей так и остался против. Жёстко, недвусмысленно против.

Он перестал спрашивать о самочувствии, старался не касаться моего живота, но при этом с маниакальным упорством следил, чтобы я вовремя принимала все лекарства, контролировал мой режим дня.

Это была его извращённая форма заботы, его способ контролировать риск. Он думал, что я сдамся. Я думала, что он поймёт.

Открываю глаза и возвращаюсь в реальность. Руки дрожат. В голове шумит.

Отказ Гордея от нашего ребёнка, его страх за мою жизнь, его жёсткое «мне не нужна такая память» — всё это рушится, как карточный домик, при виде этой одной, единственной фотографии.

- 4 -

Я заставляю себя встать «доползти» до раковины и умываю лицо ледяной водой. Затем, опираясь на стену, добираюсь до дивана. Нужно взять себя в руки, и это требует усилий, сравнимых с поднятием мешка с цементом.

Руки дрожат так сильно, что я едва могу набрать номер.

Он ответит. Он обязан ответить. Потому что я должна проверить, насколько глубока эта ложь.

Набираю номер мужа. Приходиться сделать это даже дважды, потому что первый раз палец соскользывает. Третий гудок. Четвёртый.

Наконец, слышу голос Гордея. Родной, знакомый до боли, абсолютно спокойный.

– Да.

Сглатываю, силясь придать тону привычную, будничную интонацию.

– Гордей. А ты где?

В трубке на секунду повисает микропауза, которую я бы никогда не заметила раньше. Теперь же она мне кажется длиной в целую жизнь.

– Варь, а где я могу быть в разгар рабочего дня? На службе, конечно. День сегодня суматошный, поесть некогда даже. Что-то случилось?

На службе, конечно.

Гордей у меня в звании полковника запаса, формально числится советником при одной из военных структур.

Обеспечил себе алиби... Молодец. Интересно, куда он свою пассию со свертком отвез? Квартиру им снял? Или может уже и купил?

Закрываю глаза. И сразу вижу его хмурого, с младенцем на руках. Стоп. Остановись, Варя, так ты себя только еще больше накручиваешь.

Мне нужно дать ему ещё один шанс самому все рассказать. Шанс спасти нашу семью.

– Нет, ничего не случилось, – наигранно легко произношу в ответ. – Просто... У меня послезавтра УЗИ. Первое. Помнишь?

Это Гордей должен был помнить. Я ему все уши про это УЗИ прожужжала.

– УЗИ? Да, помню. И что? – как-то холодно и развнодушно отзывается он.

– Ты ни разу не был со мной на приеме, Гордей. Ни разу. Мне хочется, чтобы ты был рядом в такой важный момент. Нам его с тобой покажут, дадут сердечко послушать... Послезавтра в три. Ты сможешь отпроситься?

Ответ прилетает мгновенно. Жёсткий, безжалостный. В Гордее нет ни тени колебания, ни тени сожаления.

– Нет. Я же сказал: сейчас очень сложный период. Я не могу. У меня внезапный выезд, скорее всего, до конца недели. Да и зачем тебе это? Врач даст заключение, потом расскажешь. Это просто… процедура.

Процедура... Для него — это рутина. Для меня — это маленькое, хрупкое чудо, за которое я, возможно, плачу слишком высокую цену. И сейчас он врёт. Он не может отпроситься, потому что только что забрал из роддома свою дочь. Неделю его не будет... Будет молодую мамочку поддерживать?

Мой ребенок, значит, не нужен. Плевать Гордею какой он, что с ним будет, он мечтает о том, чтобы тот исчез. А здесь...

В этот момент я понимаю, что сердце мое леденеет с каждой секундой от лютой ненависти. К Гордеею, к его девке, к их ребенку. Жгучее презрение растекается по венам.

Прикусываю губу, чтобы не закричать, чтобы не разрыдаться, чтобы не выдать себя раньше времени. Хочется высказать ему все, да только нет ни малейшего желания слушать его ложь, его оправдания. Он столько боли мне причил за последнее время. Поливал душу грязью, прикрываясь любовью и заботой.

– Гордей, – зажмуриваюсь, глотаю с трудом противный горький ком в горле, стараюсь, выровнять дыхание, несмотря на дикую тахикардию. – Скажи мне честно. Ты... ты хочешь, чтобы я... чтобы этого ребёнка не было? Он тебе не нужен, да?

Снова эта микропауза. Пауза на перегруппировку. Пауза на ложь. Ну давай. Давай. Говори правду. Не щади меня.

– Варь, – вздыхает он устало, – Мы это уже обсуждали. Я тебя люблю, только тебя. И я считаю, что этот риск... он неоправдан. Да. Мне нужна только ты. Живая. Я не хочу, чтобы у меня осталась память, если ты понимаешь, о чём я.

О, конечно, теперь я его прекрасно понимала. То, как искусно он прикрывает красивыми словами свой эгоистичный страх.

Медленно, очень аккуратно опускаю телефон на диван, не нажимая кнопку отбоя. Пусть слушает тишину. Пусть думает, что я плачу.

Сердце колотится, как загнанная птица в клетке. Теперь это биение ярости. Трясет меня так, что зубы стучат.

– Ты получишь то, что хотел, Гордей. Я решу твою проблему. Проблему риска. Проблему ребёнка, – шепчу зло в пустоту.

Вскакиваю. Несусь в спальню. Судорожно вытаскиваю из шкафа старую спортивную сумку. Кидаю в неё первые попавшиеся вещи: свитер, джинсы, немного белья. Я действовую быстро, безжалостно, не давая себе времени на раздумья.

Самое главное. Деньги.

Подхожу к сейфу, который Гордей установил в стене, набираю код. Беру всё, что лежит там наличными. Гордей всегда говорил, что у женщины должны быть «заначка» и «паспорт под рукой». Он, человек порядка, всегда готовый к любой «чрезвычайной ситуации». И теперь я с ним согласна как никогда.

Перевожу взгляд на свою руку. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Массивное, дорогое. Пытаюсь снять его, но палец распух из-за беременности. Приходится намылить руку. Кольцо соскальзывает, и я бросаю его на комод.

Бумага. Ручка.

Почерк неровный, почти неузнаваемый.

«Гордей,

Проблему, которую ты называл «риском», я решила. Как ты и хотел.

Но тебя за это я не прощу никогда. Никогда.

Живи дальше сам. Эгоист и кобель. Ненавижу тебя.

Прикрывался любовью, а сам просто не хотел от меня детей. Не человек чести, а сволочь.»

Сминаю черновик и пишу начисто. Оставляю записку на его подушке.

Торопливо накидываю пальто, обуваю старые, удобные ботинки. Оглядываю последний раз наш идеальный дом.

Прислоняюсь спиной к входной двери, чтобы перевести дух. Кладу руки на живот, на то место, где моё чудо, мой «ненужный своему отцу» ребёнок, живёт и развивается. Мне больно, физически больно, но его присутствие дает мне силы.

– Мама тебя любит, малыш, – шепчу глотая слезы. – Папка нам такой не нужен. У него уже есть дочь. Её пусть и воспитывает. А мы справимся. Вдвоем.

- 5 -

Гордей

Пять чёртовых дней в этой дыре под названием "командировка". Формально – да, совещания, отчёты, подписи. Реально – беготня за Никой, которая решила родить в самый неподходящий момент.

Забрал её из роддома, отвёз в съёмную квартиру. Холодильник забил под завязку – мясо, молоко, фрукты. Инструкции дал: "Не звони, если не горит. Сама справляйся". И уехал. Думал, на неделю минимум хватит.

А дома тишина. Варя не отвечает. Ни на звонки, ни на смс. Последнее моё: "Варь, где ты? Позвони". Отправлено вчера в 23:47.

Не прочитано. Обиделась. Опять. Из-за этого УЗИ. Упрямая. Как маленькая, не понимает, что всё серьезно. Что её жизнь на кону. Проблемы с сердцем это же не шутки! Кардиолог два года назад чётко сказал: "Риск летальный". А она – "я хочу".

Хочу, хочу, хочу. Как будто это игрушка, а не её жизнь.

Я вхожу в дом. Ключи звякают в тишине. Может, спит. Или дуется.

Свет включаю. Всё на месте. Порядок. Её верхняя одежда и обувь, отсутствуют. Хм.

Иду в спальню. Кровать не тронута. На моей подушке лежит листок. Белый. Сложенный пополам.

Беру и читаю.

Твою дивизию!

Читаю ещё раз. Каждое слово, как удар в солнечное сплетение. Аборт? Она сделала аборт? Без меня? Без обсуждения?

Сама пошла и... Нет. Это правильно. Для её здоровья – правильно. Я же хотел. Говорил. Требовал. Но... почему ушла? Обиделась? Из-за этого? Я же ради неё! Ради нас!

Сволочь? Я? За что? За то, что не хотел её смерти? Я ей об этом всегда прямо говорил. Она закрылась. Сидела в своём романтическом бункере и грезила ребёнком, как будто это картинка из журнала. Таблетки бросила, кардиолога проигнорировала, в голове только «хочу». Это глупость чистой воды.

А эгоист я с чего? Потому что не готов стоять над её могилой? У меня мозг работает не на «ахи», а на риски и последствия. Да, я холодный. Потому что несу ответственность. За неё — тоже. Всегда нёс.

«Не хотел от меня детей». Откуда эта ненависть? Да, мы ругались. Да, я был жестким. Но это ради нее! Ради ее же блага! Она что, совсем не понимает?

Ушла, потому что я заставил ее думать о своем спасении? Нелепость. Женская истерика.

В висках стучит. Значит, так. Еще и кобелем обозвала...

Сделала аборт, обвинила меня во всем и сбежала. Забрала деньги. Прекрасно. Война объявлена. Надо ее найти, вернуть, донести свою позицию. Ее здоровье теперь будет под моим тотальным контролем. Больше никаких сантиментов.

Телефон вибрирует. В кармане. Достаю. «Ника». Естественно.

«Деньги закончились, переведешь?»

Скриплю зубами. Только уехал. Холодильник полный. Памперсы купил. Смесь. Всё. А она – деньги. Пальцы уже набирают: «Сколько?» — стираю. Нельзя поощрять бардак.

Ещё одно сообщение прилетает без паузы: «А ты няню смотрел?»

Залететь мозгов хватило, а с ребёнком справится – нет. Послать бы. К чёрту.

Пишу:

«Мне некогда.»

Мне жену, черт возьми, искать надо.

Кладу телефон на тумбочку. И в следующую секунду — пуш. «Госуслуги: принято заявление о расторжении брака.

Горло сдавливает. Верхнюю пуговицу рубашки расстегиваю торопливо. Развестись со мной решила?! Вот так? Записка на подушке и заявка в один клик? Без разговора? Без попытки услышать? Ладно. Дышим.

Открываю шкаф, а там только пустые полки смотрят на меня, как присяжные. На комоде — кольцо. Её. Сняла. Намыливала, наверное, пальцы распухли, знаю. Сняла и бросила. Театральный жест. Сильный. У нее всегда так: или всё, или ничего.

Люблю за это? Да. Скажу? Нет. Потому что любовь — не аргумент в разговоре о рисках.

«Кобель». Теперь это слово обожгло по-настоящему.

В голове стоит оглушительный рев. Не злости. Не ярости. Нечто большего. Глухой, животной паники, которую я не испытывал еще никогда. Даже под огнем.

Она одна. Больна. Возможно всё ещё беременная. Ненавидит меня. И я не знаю, где она.

Жена неверного офицера

Ева Стоун

— Я рожаю, — пишу мужу дрожащими от страха пальцами. — Схватки сильные.

— Лечу. Ничего не бойся, я буду рядом, — отвечает Кирилл, и на душе становится легче.

Но через пару секунд я получаю от него совершенно другое сообщение:

— У меня жена рожает. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Я должен быть с ней и не смогу приехать в ближайшие дни.

Пауза.

Сердце замирает, словно забыло, как биться.

А муж тем временем продолжает осыпать свою любовницу признаниями:

— Хотя хочу. В зависимости от ситуации постараюсь выкроить часок сегодня. Думаю, этого хватит, чтобы сбросить напряжение между твоих…
https://litnet.com/shrt/vYev

- 6 -

Варвара

Хлопнуть дверью – это был жест. Гордый, отчаянный, театральный.

Жить дальше, одной, с хрупким, едва зародившимся чудом внутри, не имея плана, кроме смутного адреса на вырванном из ежедневника листке – это была реальность.

Тяжёлая реальность, которая навалилась на меня, едва я оказалась на перроне.

Поезд мчался на север, прорезая серую пелену осеннего дня. Мне казалось, что я оставила не только Гордея и наш дом, но и весь кислород в той, прошлой жизни.

Дышать было больно. Грудь сковало, и я инстинктивно прижимала руку к сердцу, пытаясь успокоить его дикий, нервный ритм.

Сердцебиение. Головокружение. И острая, колющая боль, которая пришла после того, как я прочитала Риткино сообщение, и не отпускала с тех пор.

Я ехала к Вике и Сергею. Сергей – мой одногруппник, который ещё в универе начал встречаться с Викой. Так мы, трио, и подружились.

Но после выпуска наши дороги разошлись. Ребята уехали в другой город, как раз в то время отец Сергея разошелся с его матерью, и после переезда в родной город пригласил туда и ребят.

Мужчина там занимал солидную должность – заведующего поликлиникой.

Я про ребят почти никогда не рассказывала Гордею. Да и наше общение с ними прервалось на годы.

Пока Вика сама не нашла меня в соцсетях и не написала мне. Активно звала в гости.

Наша связь была тонкой, как нить, но я знала, что Вика и Сергей – люди слова и дела. И, что самое главное, они не были знакомы с Гордеем.

Когда я позвонила ей с вокзала, не стала вдаваться в подробности.

– Вик, мне нужно исчезнуть. Надолго. Я не могу по телефону объяснить причин. Но вы можете меня принять? Только не говори никому о моем звонке, пожалуйста.

На другом конце провода повисла пауза. Вика – женщина резкая, но мудрая.

– Варь... Может это эмоции? Ты с мужем поругалась? Ты где сейчас?

– Я на вокзале, – прошептала, прижимая руку к животу. – И мне нужно, чтобы вы правда помогли. Умоляю, Вика. Спрячьте меня.

Она тяжело вздохнула:

– Да приезжай, конечно. Во сколько и когда тебя ждать? Я тебя встречу.

Подруга продиктовала мне их точный адрес, а я ей данные своего предполагаемого поезда. Ещё Вика была единственной, с кем я поделилась своими противопоказаниями. Я доверила ей эту тайну год назад, просто делясь страхами.

И вот я в чужом городе. За тысячи километров от родного дома. Вика и Сергей встречают меня на перроне.

Серёга, крупный, бородатый, с добрыми глазами, сразу берет мою тяжёлую спортивную сумку. Он не задает вопросов, только кивает Вике, и она подхватывает меня под локоть.

Квартира у них тихая, светлая и очень уютная. Я сразу чувствую себя в безопасности.

– Слушай меня, Варя, – спустя несколько дней, после моего приезда, Вика усаживает меня на диван и кладет перед собой мои анализы, которые я предусмотрительно захватила с собой. – Ты остаешься с нами. Скажем всем, что ты моя дальняя родственница, приехала в гости. Я тебя не отдам. Но и ты мне даешь слово: никаких нервов. Сейчас главное – ты и малыш. Сергей через отца уже договорился. Тот познакомит тебя с нужным человеком. Это лучший акушер-кардиолог города. Он будет тебя вести и поможет с родами. Так что не за что не волнуйся.

Слова Вики, буквально бальзам для моей израненной души. Наконец-то не крики, не споры, а конкретная помощь.

Следующие недели слипаются в одну бесконечную череду больничных стен. Моя беременность, которую Гордей называл «риском», полностью оправдывает это звание.

«Насладиться» этим временем мне не удается. Из-за постоянного стресса, вызванного побегом и эмоциональным потрясением, моё давление скачет, а сердце не справляется с нагрузкой.

Я почти не бываю дома у Вики и Сергея. Меня кладут на сохранение. Сначала на неделю, потом на две. И снова, и снова.

Я лежу в тихой, светлой палате, глядя в окно на то, как поздняя осень превращается в зиму. Каждый день – капельницы, приглушенный свет, чёткие инструкции врача.

Я борюсь. Я должна доказать, прежде всего себе, что я справлюсь. Что мой выбор был правильным, что я не эгоистка, в отличие от Гордея.

– Твой муж, Варь, – Вика навещает меня в один из пятничных вечеров, принеся целую гору свежих фруктов, – он тебя ищет. Очень активно. Но ты и предупреждала, что этот день настанет.

У меня внутри всё леденеет. Перестаю дышать.

– Он... приезжал?

Вика кивает, откусывая яблоко. Взгляд у нее при этом сочувствующий.

– Да, дня два назад. На машине, как положено. Черный внедорожник, хмурое лицо. Приехал, как к себе домой. Сразу поняла, что это он. Ты нас просила и мы подготовились.

Да, действительно, я умоляла ребят не выдавать меня, готовила их морально к этому дню.

– И что... что он сказал?

– А ему открыл Серёга. Он же, знаешь, человек простой, но с принципами. У Гордея твоего, конечно, сразу в глазах ревность, кричит, требует тебя... – Вика усмехается, – Ну Серега и сказал ему, что у вас с ним всё серьезно. Мол, ты давно уже у него живешь, и он тебя никому не отдаст. Понятно, что Серега соврал, чтобы остудить твоего муженька и отбить ему охоту за тобой бегать. Пусть лучше пеленки стирает. Но твой же упертый оказался, как баран. Я за дверью была, всё подслушивала. У меня сердце в пятки ушло, когда они отношения выясняли. Чуть до драки не дошло. Где только адрес наш раздобыл?..

Я закрываю глаза, вспоминая Гордея. И хорошо, что всё так сложилось. Он не простит. Успокоится. Решит, что я встретила другого, счастлива с ним и нас больше ничего не связавает. Он будет спокойно растить свою дочь и строить отношения со своей молодухой.

– И он... уехал? – в волнении спрашиваю.

– Уехал. Как ботинки твои и куртку старые в коридоре увидел, так вылетел пулей. Серега говорит, перекосило его знатно. Сомневаюсь, что он после такого вернётся сюда. Слишком гордый. Теперь он считает, что ты с другим. И что твой уход — это не просто истерика. Ты ведь этого и хотела, Варя?

- 7 -

Больничные стены становятся моей второй реальностью. Не просто белая штукатурка, а своего рода кокон, убежище, единственное место, где я могу позволить себе быть слабой.

Долгие недели, переходящие в месяцы, проведённые под присмотром лучшего кардиолога-акушера, которого нашёл отец Сергея.

Этот доктор, с высокой квалификацией и невозмутимым взглядом, стал моим спасением, моим единственным шансом на жизнь.

Я лежу и борюсь. Борюсь за каждый вдох, за каждый миллиметр покоя. Пытаюсь удержать в себе эту хрупкую жизнь, которая является одновременно моим спасением и моей угрозой.

Страх, липкий и холодный, остаётся моим постоянным спутником, но теперь он соседствует с упрямой, каменной решимостью, рождённой предательством.

Я вынесу. Вопреки всему.

Операция была неизбежна. Моё сердце, измученное постоянным стрессом и нагрузкой, не выдержало бы естественных родов.

Это не Гордей, а моё тело вынесло финальный приговор. Я подписываю бумаги, чувствуя себя так, словно подписываю завещание.

В день кесарева сечения тишина операционной давит, а яркий, безжалостный свет кажется нестерпимым.

Сын...

Он появляется на свет с тихим, слабым, едва слышным криком, который я пропускаю сквозь шум в ушах. Это не торжествующий рёв, это стон.

Моего малыша быстро уносят, чтобы реанимировать. Я успеваю увидеть только крошечный, синеватый комочек.

Он очень слаб. Но я уже безмерно его люблю. И почему-то, не знаю почему, я даю ему имя, которое пришло из глубины сердца – Лёва. Маленький Лев, которому предстоит бороться.

Восстановление идёт тяжело. Физически это ад. Врачи не отходят от меня, постоянно контролируют давление и сердцебиение.

Я не блещу здоровьем, это мягко сказано. Чувствую себя изношенной, опустошенной оболочкой. Но стоит мне увидеть крошечную руку Лёвы, лежащую в кювезе, как откуда-то приходят силы.

Через месяц, месяц ада и надежды, когда Лёва набирает вес и его состояние стабилизируется, мы выписываемся.

На деньги, которые я забрала из сейфа, снимаю небольшую, чистую квартиру в тихом районе. Уютное гнёздышко, которое становится нашим домом.

Вика и Сергей помогают мне с переездом. Они очень близки мне и всячески помогают. Сергей безмолвно чинит полки, Вика без устали готовит бульоны.

Я прекрасно знаю, что им тяжело, что я, как обуза, отягощаю их жизнь, но они стараются это никак не показывать. Это моя вина, мой долг, который я им теперь буду должна вечно.

И тут на помощь приходит моя мама. Неожиданно.

– Варюша, ну что же ты молчала? Почему так далеко? – Она приезжает, как снег на голову, и обнимает меня, прижимая к себе. – Ты же совсем худая! И Лёва такой маленький! Почему ты так со мной поступила? Я думала, ты пропала или что-то ужасное!

Я не могу ей объяснить. Не могу разрушить её идеальный мир, не могу сказать, что Гордей, её любимый, правильный зять, оказался кобелём с тайной семьёй.

Я просто говорю, что мы очень сильно поругались, что его работа стала важнее меня, и я ушла. Насовсем.

Мама начинает часто приезжать. Она мой спасательный круг, мой якорь. Она готовит, стирает, нянчится с Лёвой, пока я отхожу от кесарева и пытаюсь начать работать удалённо, чтобы сводить концы с концами и не трогать основную сумму.

Она — единственное тепло и стабильность в моём разрушенном мире.

Мама, конечно, не выдерживает и рассказывает. Спустя пару месяцев, за чашкой чая.

– Знаешь, Гордей в первые месяцы мотался ко мне часто. Как оглашенный. Пороги оббивал. Приезжал, звонил мне, просил, чтобы я сказала, где ты. Но я ему твёрдо: «Ушла, Гордей. Сама не знаю куда. Ты её обидел, теперь и расхлёбывай». Он такой хмурый был, страшный. Глаза пустые. Пытался меня убедить, что всё это ошибка, что он не хотел тебя обидеть. А потом… как отшептало. Резко. Перестал звонить. Не искал тебя больше.

Моё сердце сжимается. Не от боли, не от тоски. От холодного осознания. Он не любит меня. Не боролся за меня. Просто смирился. Успокоился.

Он решил проблему, как он всегда их решал: юридически, быстро, заменой. У него есть дочь, и, возможно, уже сын. Мой «риск» ему не нужен.

Гордей получил то, что хотел — живую жену (ту, другую, мать его ребёнка) и порядок. И это знание, как ледяной клинок, навсегда отрезает Гордея от моего сердца.

Три года пролетают, оставляя за собой не гладкий след, а израненную, неровную дорогу. Это нелегкие годы. Каждый день — это подвиг.

Лёва растёт. Он милый, светлый мальчик, с огромными, вдумчивыми глазами, но он очень часто болеет.

Его слабость при рождении, долгие недели в кювезе, дали о себе знать. Каждое ОРВИ — это тревога, которая сжимает мне грудь, это бессонные ночи, проведённые над его кроваткой.

Я буквально живу им. Сама с трудом удерживая собственное, подорванное здоровье, пью горстями таблетки и заедаю стресс чаем с мёдом.

Теперь уже я разведена официально. Всё прошло быстро, заочно, после того, как Гордей получил моё заявление о расторжении брака.

Он не стал оспаривать. Не стал требовать объяснений, не приехал еще раз. Никакого юридического преследования, никакого выяснения отношений. Тишина.

Просто принял моё решение как факт. А я не стала говорить ему об отцовстве. Лёва — только мой.

Я продолжаю работать удалённо, но денег хватает еле-еле. Мы живём в режиме строжайшей экономии.

Мама помогает, как может, своей скромной пенсией, хотя я и стараюсь этого избегать.

И вот, этот мир, который я с таким трудом, в постоянном напряжении, построила, рушится.

Звонок из моего родного города. Голос моей соседки, дрожащий, полный паники:

– Варя... У мамы... Инсульт. Повезли в районную. Обширный. Состояние тяжёлое.

Всё леденеет. Я не могу дышать. Я бросаю трубку, бегу к Лёве, хватаю его на руки. Мне нужно ехать.

Туда, откуда я бежала, куда клялась никогда не возвращаться. Туда, где он, призрак моего прошлого, продолжает свою идеальную жизнь.

- 8 -

Тишина, повисшая между нами, длится всего пару секунд, но кажется, что в ней уместились все три года нашего не-общения, все невысказанные обвинения и все ночи, проведенные в слезах. Это не просто тишина; это эхо нашего краха.

Гордей стоит в дверном проёме, высокий, широкий в плечах, полностью заслоняя солнечный свет.

Он — сплошной массив чёрного пальто и напряжённых мышц. Его цепкий, суровый взгляд впивается в меня, пытаясь прожечь во мне дыру, а может он, таким образом, пытается прочесть мои мысли?..

Пару секунд и моё сердце, наконец, начинает биться снова. В тревожном, сбивчивом ритме, больше похожем на барабанную дробь перед казнью.

В висках стучит. Я не могу позволить себе слабость. Я не могу показать ему своих эмоций, не могу выдать, как больно, как обидно. Это было бы слишком жирно для него.

Титанических, нечеловеческих усилий стоит мне выпрямиться, расправить плечи и выдавить из себя ровный, официальный тон. Моё лицо должно быть маской из равнодушия и профессионализма.

– Варвара Сергеевна, – холодно поправляю его, чуть кивая головой, как будто перед ним стоит незнакомый человек.

Это «Сергеевна», как стена, которую я мгновенно возвожу между нами. Говорю ему, как бы прямо, что мы теперь абсолютно чужие друг другу люди, связанные разве что случайно местом работы.

Он хмурится. Меж бровей пролегает глубокая, резкая морщина. Недоволен. Надо же. Явно пытается понять, что я задумала.

Однако, удивление на его лице достаточно быстро сменяется жёстким, мгновенным гневом, тем самым, который всегда был прикрыт его военной выправкой, но никогда не исчезал.

– Варя, ты… Что ты здесь делаешь?

Гордей будто специально игнорирует мой официальный тон, плюет на мои границы, впрочем, как и всегда.

Он делает шаг вперёд, игнорируя девочку, сосредоточившись только на мне.

– Почему ты вернулась?

– А что? Для этого нужно спрашивать у тебя разрешение? – спокойно уточняю, хотя внутри меня бушует пожар. Я складываю руки на груди, чтобы скрыть, как сильно меня потряхивает от его присутствия. – Я здесь родилась. Здесь мои родители живут. Вполне логично, что однажды я решила вернуться.

Опускаю взгляд на маленькую руку, которую он всё ещё сжимает.

Девочка, совершенно не понимая происходящего, прижимается к его ноге, испуганная нашим напряжённым диалогом. Она смотрит на меня настороженно своими огромными глазами.

Взгляд ее полон чистого, невинного любопытства, которое пронзает меня насквозь. Это невероятно больно, видеть его дочерь так близко.

– Как зовут девочку? – спрашиваю я деловым тоном, и мой голос, к моему удивлению, не дрожит. Он звучит сухо, холодно и требовательно.

Гордей смотрит на меня, а потом переводит растерянный, почти беспомощный взгляд на девочку.

В нём нет гордости, нет отцовского пафоса. Только внезапное, глубокое смущение. Он не ожидал, что эта часть его жизни столкнется с его «незакрытым гештальтом» так публично и неудобно.

Он будто стесняется её при мне. Его обычная, отточенная, уверенность даёт трещину.

– Это... Аня, – произносит он чуть глухо. Словно звук застрявает в его горле.

– Хорошо, Аня, – я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, игнорируя дикую боль в сердце. Девочка всё ещё прячется за отцом. – Здравствуй. Я Варвара Сергеевна. Твоя новая воспитательница.

А после возвращаюсь в вертикальное положение и смотрю Гордею прямо в глаза.

Те самые, которые когда-то были самыми любимыми и родными, теперь же кажутся чужими. Я не чувствую ничего, кроме ледяной, защитной пустоты, которая оберегает меня от падения.

– Аллергии? Проблемы со здоровьем? – перечисляю сухо, как будто передо мной не пропасть в три года предательства, а просто бумажный бланк.

Гордей не отвечает сразу. Недовольный, цепкий взгляд сканирует моё лицо внимательно, дотошно, словно пытается разглядеть под этой броней ту самую слабую, любящую его женщину, которой я была.

– Варь, я не понимаю, что ты...

Он пытается перевести разговор в личное русло, в привычную для нас игру, где он царь и бог, а я лишь покорно киваю и соглашаюсь с ним во всем.

– Варвара Сергеевна. Мне, простите, некогда вести беседы не по работе. Приём детей заканчивается через пятнадцать минут. Мне нужно принять следующего ребёнка и узнать информацию о питании. Ваше присутствие мешает рабочему процессу. Если у вас всё, то попрошу не тратить даром не ваше, не моё время.

Он делает глубокий, резкий вдох, который натягивает кожу на скулах. Тот самый жест, который всегда предшествовал его жёстким приказам. Его челюсть сжимается.

– У неё нет аллергий. Она здорова. А вот мы сейчас...

Он делает движение, чтобы схватить меня за руку, но я инстинктивно отступаю.

– Вы можете идти, Гордей Владимирович. Дальше мы справимся.

Я протягиваю руку, решительным жестом указывая на дверь. Я не даю ему шанса. Ни на диалог, ни на вторжение, ни на ложные объяснения.

Бывший делает шаг ко мне, почти агрессивно. Его тело напряжено, как пружина, готовая сорваться. Он привык к контролю, и эта ситуация полностью выбивает его из колеи.

– Стоп. Хрена с два я так просто это оставлю, Варя! – тон его становится низким, опасным шёпотом, почти рыком. – Ты сбежала! Вообще ничего не объяснив. Бросила записку на подушке и даже не поговорила со мной нормально! Я потратил месяцы на то, чтобы тебя найти, пока ты пряталась, обвиняя меня во всех смертных грехах! И что я узнал, когда чуть с ума не сошел от неведения?!

Он не договаривает, захлёбываясь от ярости. Я вижу, как он сжимает кулаки.

Мой рот растягивается в ехидной, совершенно неискренней улыбке. Мне нужно добить его этой ложью, чтобы он отступил.

– Ничего такого.Прошло много лет, Гордей. Ты слишком поздно пришёл с выяснением отношений. Я счастлива. У меня своя жизнь. Я счастлива с другим человеком, – ложь вылетает из меня легко и непринужденно. – Мне совершенно плевать, что у тебя там было, и кто у тебя есть теперь. Твоя дочь — это не моя забота. Я здесь воспитатель. Повторяю: отойдите.

- 9 -

Отрешенно наблюдаю, как дети рассаживаются за столами. Наша няня, Ольга Петровна, деловито раздаёт ложки.

Среди детей сидит и дочь Гордея.

Я подхожу к списку на стене: Горина Анна Егоровна.

Горина. Фамилия совершенно ничего общего не имеет с Гордеем Рыковым. Отчество тоже.

Значит, отца девочки зовут Егор? Или это отчество просто «для отвода глаз»?

Молодая мама, будучи не в браке, дала отчество своего отца, брата, выдуманного мужчины, чтобы отвести подозрения от своего женатого и солидного любовника?

Меня захлёстывает волна анализа. Если это внебрачный ребёнок, стала бы его мать давать ей отчество другого мужчины?

Я вспоминаю снимок, который меня тогда подкосил.

И тут же вторая мысль: а стал бы он скрывать своего внебрачного ребенка?

Зная его характер, его стремление к порядку, его убеждённость в собственной правоте... Почему бы и нет?

Скрывал бы. Скрывал, пока не решил бы, как лучше встроить эту ситуацию в свою пользу.

– Честь? – шепчу себе под нос, садясь за стол.

Как показали годы, с ней у Гордея были большие проблемы. Он всегда выбирал удобство, прикрываясь высокими словами.

Сначала, после его появления, я запаниковала. Что делать? Как себя вести?

А теперь... так рада, что у воспитателей посменная работа.

Подумаешь, заберу Лёву пораньше. Всё равно мне к маме в больницу ехать.

А о чём нам с ним говорить?

Столько воды утекло. За эти три года я родила, едва не умерла, вырастила сына в одиночку, пережила развод, переезд, болезнь матери.

Бывший же просто жил свою параллельную, «прекрасную» жизнь.

Я перевожу внимание на детей. И, к моему удивлению, Аня не раздражает. Она смышлёная, добрая, контактная. Быстро включается в игру, делится карандашами.

И всё же я невольно ищу в ней черты Гордея. В Лёве же они легко угадываются. Подчас мне даже не по себе от прямого, слишком отцовского, взгляда сына. А здесь...

Может просто мой мозг подстраивает желаемое за действительное.

Рабочая смена проходит замечательно. Я действительно люблю детей и получаю мощный заряд позитивной энергии, который смывает часть стресса от встречи с Гордеем.

Порой, конечно, бывает сложно. Группа ещё не совсем привыкла к моему стилю, и дети пока не показали все свои «боевые» возможности во всей красе, но работа с детьми мне нравится. Это моё.

Во время сончаса, когда в группе воцаряется блаженная тишина, сменщица просит меня о помощи.

– Варвара Сергеевна, вы меня не подмените завтра? Мне утром в поликлинику надо, к стоматологу. Там запись за две недели.

Я не против. Это даже хорошо. Всё равно Лёву в садик вести.

– Да, конечно, без проблем. Завтра с утра выхожу я.

Передав смену, я иду за сыном. Предупреждаю нянечку, чтобы Лёву не укладывали, хотя он и устал. Мы должны уйти.

Дальше начинается знакомая всем женщинам беготня. Ужин для Лёвы, быстрая уборка, купание, сказка на ночь. А перед этим — заезд к маме в больницу.

Я оставляю Лёву с пожилой медсестрой на полчаса и несусь в палату.

Мама лежит тихо, едва двигая глазами. Я глажу её руку, говорю, что Лёва здоров, что я нашла работу. Я не говорю ей о Гордее. Она не должна волноваться.

Совсем скоро ее выпишут и тогда станет по-настоящему тяжело.

В девять укладываю сына спать, и сажусь на диван. Я без ног и без рук.

Усталость, накопившаяся за день, наваливается тяжестью. Не хочу даже шевелиться, не хочу думать, не хочу ничего. Только сидеть в тишине.

В этот момент и раздаётся резкий, настойчивый звонок в дверь.

Лёву же разбудят!

Сердце сжимается. Торопливо иду к двери. Интуиция вопит, что я не избежала встречи, а лишь отсрочила неизбежное.

(не) любимая жена офицера

Зоя Астэр

- Зачем тебе эта русская девчонка, Надир? Неужто двух жён мало? – дрожащим голосом спрашивает женщина.
У моего жениха спрашивает. Вчера дядя сказал, что меня сосватали Надиру. Ему сорок, он богат, и мы ни разу не разговаривали…
- Хочу, - отвечает мой жених.
- А как же мы?
- Для вас ничего не изменится. Вы - мои жёны, она – так, для забавы…
Сжимаю кулаки сильно-сильно. Ногти больно впиваются в кожу. Я ему покажу «забаву»! Люди – не игрушки, чтобы с ними вот так…
Вздрагиваю от испуга, когда на плечо ложится рука Владимира.
Тетя сказала, что он военный. Русский офицер.
- Второй раз предлагаю тебе бежать со мной, - произносит тихо и расплывается в широкой улыбке. В зелёных глазах пляшут искорки.
Мамочки… Я же его совсем не знаю! Но оставаться тут…

https://litnet.com/shrt/-QPH

- 10 -

Звонок повторяется. Более требовательно.

Коридор кажется длиннее, чем обычно. Стены близко-близко, воздух густой, тяжёлый.

Подхожу к двери, прижимаюсь лбом к холодному металлу, смотрю в глазок.

И мир сжимается до одного лица.

Гордей.

Крайне недовольный, хмурый, с зажатыми челюстями. Чёрное пальто, воротник поднят, снег хлопьями липнет к его волосам и плечам. В глазах тот самый взгляд, от которого у меня всегда шея вжималась в плечи. Оценивающий, жёсткий, без права на манёвр.

Сердце делает пару болезненных ударов и куда-то проваливается.

Так. Сейчас я… притворюсь кактусом. Никого нет дома. Тихо отойду, развернусь, вернусь к сыну…

– Открывай, Варя, – тут же разбивает все мои надежды вдребезги Гордей. – Или ты думала, я забыл адрес твоей матери?

Он смотрит прямо в глазок.

– Да и свет у тебя горел, – добавляет он холодно.

Мысленно чертыхаюсь. Вот чего со светом спрашивается сидела?!

В следующий момент меня пронзает другая мысль. Лёвины игрушки в коридоре, его курточка, маленькие ботиночки у тумбы…

Я бросаю быстрый взгляд назад. На вешалке, между моим пальто и маминой старой курткой, висит Лёвина курточка с динозавром. На полу стоят крошечные сапожки. На тумбочке лежат его варежки, шапка с помпоном и любимый машинка-самосвал, которую он везде упрямо таскает с собой.

Паника сжимает горло.

Судорожно хватаю с вешалки Лёвину курточку, шапку, варежки, вещи скользят из рук. Зацепляю плечом тумбочку, машинка падает на пол с громким «тук!».

Я едва не вою от ужаса. Только бы сын не проснулся.

Рывком открываю дверцу старого шкафа в коридоре и тупо, как придурочная, начинаю запихивать туда всё подряд: куртку, шапку, ботинки.

Варежка падает мимо. Нагибаюсь, шлёпаюсь коленом об пол, стискиваю зубы, снова запихиваю всё в недра шкафа, закрываю дверь так, что она хлопает.

– Варя, – голос за дверью становится ниже, опаснее. – У тебя пять секунд.

Я выпрямляюсь, глубоко вдыхаю. Ладони мокрые, сердце колотится так громко, что мне кажется, он его услышит.

На автомате приглаживаю пижаму. Старенькую, вылинявшую, с растянутыми коленками и смешными звёздочками. Прекрасный, чёрт побери, вид для встречи с бывшим мужем.

Щёлкаю замок, открываю дверь.

– Гордей? – вытягиваю губы в наигранно удивлённую улыбку, словно его лицо не преследовало меня три года в кошмарах. – А чего так поздно?

Он стоит на пороге, очень близко. От него тянет холодом улицы, мокрым снегом и до боли знакомым парфюмом. Моей радости бывший не разделяет. Как-то совсем...

– Раньше ты не сочла нужным со мной поговорить, – хмуро отвечает он, скользя по мне взглядом с головы до ног. – Опять предпочла побег.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Хочется огрызнуться: «Зато ты предпочёл мне новую семью».

Хочется швырнуть ему в лицо всю свою боль. Но сейчас через стену от нас спит Лёва. И мне нельзя повышать голос. Нельзя срываться.

– Проходи, – выдавливаю, отступая в сторону.

Он не спрашивает разрешения. Просто одним движением снимает ботинки, ставит их ровно, носками к стене, привычно стягивает пальто. Осторожно вешает пальто рядом с моим пуховиком.

Мельком оглядывается по коридору. Я замираю, боясь, что его взгляд зацепится за дверцу в комнату, где спит сын. Дверь закрыта, под ней тёмная щель. Лёва обычно ворчит во сне, но сегодня – тишина. Спасибо тебе, малыш.

– Ну, – бросает Гордей, уже направляясь в кухню. – Где Сергей?

Имя «Сергей» он произносит с таким презрительным нажимом, что мне хочется фыркнуть.

Я иду за ним, чувствуя себя вторженцем в собственной квартире.

Кухня встречает нас тусклым светом. Стол маленький, клеёнка в цветочек, две кружки в раковине, кастрюлька с супом на плите. Скромно. Бедно. Зато своё.

– Сергей? – переспрашиваю растерянно, явно не готовая к подобным вопросам. – У Сергея много работы. Он делает всё, чтобы я ни в чём не нуждалась.

Это, конечно, громко сказано. Но проглатываю уточнение.

Гордей криво усмехается.

Взгляд его скользит по углам кухни, по выцветшим занавескам, по старенькому холодильнику, по моей пижаме. И останавливается на мне. На тонких запястьях, на кругах под глазами, на слишком худых плечах.

– Всё? – поднимает бровь. – Прям «ни в чём»?

Я невольно сжимаю полы пижамы.

Он садится за стол, как хозяин. Спокойно, уверенно, чуть раздвигая локтями пространство. Поворачивает стул, усаживается так, чтобы видеть и меня, и дверь.

Привычка контролировать все выходы.

Я остаюсь на пороге, облокачиваясь спиной о косяк, скрещиваю руки на груди, как щит.

– И? – спрашивает он, даже не пытаясь сделать вид, что ему неловко. – И чаю не нальёшь?

– Нет, – отрезаю. – Зачем пришёл?

Гордей чуть качает головой, будто от моего вопроса у него болит затылок.

– Хочу понять, – произносит он медленно, выверяя слова. – Почему ты тогда не посчитала нужным поговорить со мной, а по-детски рассталась через записку.

Жена офицера. (не) возвращайся

Дана Денисова

— Рина, знакомься. Это твой телохранитель — Тимур Богатырёв, — говорит брат мужа и встаёт.

— А…

В последнее мгновение каким-то нечеловеческим усилием воли мне удаётся загнать обратно в горло вопрос: «Это ТЫ?!».

— Вы знакомы? — спрашивает Рома, глядя на наше немое столкновение.

— Нет, — одновременно лжём мы с Тимуром.

Он смотрит на меня, будто ждал этой встречи. Будто знал, что карточный домик моего брака рухнет.

— Он мне вообще никто… — шепчу едва слышно. Но мой новый телохранитель всё слышит и кривит губы в наглой усмешке.

Мой муж в коме после странного ДТП, в котором он был с другой женщиной. Его брат настаивает, что авария — не случайность. А этот «никто» — моё прошлое.

Тимур должен меня охранять… От того, кто устроил ту аварию. Но моя самая большая опасность — это он сам. Потому что мы оба знаем тайны друг друга… Или у него она теперь не одна? Зачем он на самом деле здесь?

- 11 -

– По-детски, – качаю головой. – Это когда человек делает вид, что ничего не происходит, и надеется, что всё само рассосётся. А я, между прочим, честно написала, что думаю. Черным по белому.

– «Эгоист и кобель», – спокойно напоминает Гордей. – Очень конструктивно. Прям образец взрослого диалога.

Сердце делает болезненный удар.

Да, я так написала. И в тот момент верила в каждую букву.

– Ты хотел честно, – пожимаю плечами, изображая безразличие. – Получил честно.

Он смотрит не моргая. Взгляд тяжёлый, цепкий. Внутри от него всё выворачивает. На меня волнами накатывает горячая, кипящая злость, смешанная с обидой и усталостью.

– Ты могла поговорить со мной, – упрямо повторяет Гордей. – Сказать мне всё это в лицо. Не прятаться за бумажку.

– Зачем? Чтобы в очередной раз улышать, что тебе не нужен от меня ребенок?

На секунду Гордей сжимат челюсть крепче.

– Я говорил о риске, – глухо отзывается он. – О том, что для меня важна ты. Живая. Но, конечно, удобнее запомнить только фразу, выдернутую из контекста.

– Удобнее? – у меня перехватывает дыхание. – Удобнее тебе было сделать вид, что это просто ошибка контрацепции. Изводить меня, а сам...

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как меня буквально трясет изнутри.

– Ты хоть раз спросил, что я чувствую? Что для меня значат твои слова?

– Зато ты прекрасно знала, что для меня значишь ты, – отрезает он. – И всё равно решила поставить на чашу весов свою «мечту» и моё «я не переживу, если тебя потеряю».

Слово «мечта» он произносит с таким презрением, что у меня темнеет в глазах. Упертый баран! Непробиваемый просто!

– Ты даже не пытался услышать, – шепчу. – Ты сразу пришёл с готовым решением. «Запрещаю. Не допущу. Не нужен». Для тебя ребёнок был только угрозой.

Он резко поднимается со стула. Кухня будто уменьшается вдвое.

– Потому что я привык просчитывать риски, – жёстко припечатывает Гордей. – Так я живу. И да, когда мне кардиолог говорит риск «летального исхода», я не хлопаю в ладоши и не бегу покупать погремушки, Варя. Я думаю, как не позволить тебе сдохнуть на операционном столе.

Никогда не скажу ему про Лёву. Сама никогда. Он не нужен ему. Солдафон несчастный!

У меня в груди что-то рвётся.

Я до сих пор помню тот кабинет, сухой голос врача, его «очень нежелательно беременеть».

Но у меня тогда была надежда.

А у Гордея только риск «летального исхода».

– Да. А потом, – шепчу убито, – ты едешь забирать свою дочь из роддома.

Тишина падает между нами тяжёлой плитой.

Гордей смотрит на меня так, будто я только что выстрелила.

– Вот оно в чем дело, – медленно произносит он. – Вот откуда ноги растут.

– И после этого у тебя еще хвататет совести спрашивать, почему записка? – губы дрожат, я стискиваю зубы, чтобы не повышать голос. – Да потому что мне ты четко говорил, что наш ребенок для тебя никто и что он тебе не нужен, зато я получила фотографию, где ты держишь в руках розовый свёрток. Возле перинатального центра. В той самой одежде, в которой уехал утром. В тот самый день, когда говорил, что на службе. Еще какие-то объяснения нужны?

Гордей молчит. Не отводит взгляд.

– Я думала, – голос срывается на смешок, – что сейчас ты начнёшь отрицать. Говорить про монтаж и подставу.

– Бесполезно отрицать очевидное, – коротко отвечает он. – Да. Это я. Да, это тот день. Да, я был в перинатальном.

У меня по спине бегут мурашки. Хоть я и знала, это всё равно удар.

– И что? – выдыхаю. – Случайно проходил мимо? Решил помочь незнакомой женщине подержать ребёнка?

Сарказм льётся сам, я уже не контролирую.

– Я забирал Нику из роддома, – убийственно ровно произносит он. – Да. Именно так. Мне дорога она и Аня.

От его наглости я даже дар речи теряю.

– Поздравляю, – выдыхаю хрипло. – Из тебя вышел отличный отец.

Бывшая жена офицера

Анна Гранина

— Тата, не верю, что это ты! — незнакомый мужчина, которому я только что помогла, внезапно обнимает меня посреди ресторана.

Я машинально отталкиваю его.

— Кто вы такой? — делаю шаг назад, но он не намерен отпускать.

— Неужели не помнишь? Мы женаты. Ты пропала три года назад…

Я щурюсь и чувствую, как кружится голова. Память бьёт вспышкой: наша счастливая семья, моя беременность,

видео его измены, моя спешка чтобы увидеть все своими глазами, фары навстречу, резкий удар… и темнота.

— Вообще-то это я ее муж, — надежные руки Артема меня защищают от этого незнакомца.

За месяц до свадьбы, я встречаю своего бывшего мужа о котором не помню ничего. А когда память ко мне возвращается я понимаю, что мне нужно бежать, пока он не узнал мою тайну, тайну, что перевернет мою жизнь вновь . Что у него есть дочь… о которой он знать не достоин.

https://litnet.com/shrt/qucg

- 12 -

– Прекрати, – резко обрывает Гордей. – Я не собираюсь сейчас объясняться за всё, чего ты не знаешь и знать не хотела. Да и прошлого это не исправит.

– Конечно, – я смеюсь тихо, безрадостно. – Зачем? Ты же не посчитал нужным сказать об этом своей беременной жене. С больным сердцем. За которую ты так сильно волновался, что в итоге забрал другую из роддома.

В его глазах вспыхивает злость.

– А чего ты ожидала, Варя? Когда хотят что-то выяснить, то говорят. Ты сама сожгла все мосты, – отрезает он. – Сбежала, обчистила сейф, написала, что «решила проблему, как я и хотел». Помнишь? Ты же сама тогда заявила, что от ребёнка избавилась. Я хоть и был недоволен, но не к чему тебя не принуждал. Это все были твои решения.

– Я написала это после фото, – отвожу взгляд. – После того, как увидела тебя с чужим ребёнком. Так что не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты рядом с дорогими тебе людьми, от меня-то ты чего теперь хочешь?

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, оно сейчас выпрягнет из груди.

Гордей смотрит на меня не отрываясь, тяжело дышит.

– Я хотел понять, что тобой двигала, чтобы ты все свои претензии мне в лицо сказала, чтобы все было не в догадках, а прямо. Ты тогда решила за нас обоих, – наконец говорит он. – Не поговорив. Не спросив. Просто получила одну картинку и сделала выводы.

– А ты решил, – парирую я, – за нас обоих ещё раньше. Когда стал врать мне и вести двойную жизнь за моей спиной. Ты как-то не поспешил меня посвятить в свою тайную семью.

Мы стоим друг напротив друга, буквально испепеляя друг друга взглядами.

– Ника… – он впервые за весь разговор чуть мнётся, будто ему неприятно вообще произносить это вслух. – Это отдельная история. И нет, – взгляд становится ледяным, – это не тайная семья, которую я от тебя прятал годами. Но ты всё равно не поверишь, потому что тебе удобнее видеть меня кобелём.

– У тебя было время рассказать мне всё, но ты предпочел ложь. Значит было о чем врать и что скрывать. И да, после этого я сама дорисовала недостающие детали. И как выяснилось очень даже верно. Знаешь, что мне на самом деле удобнее, Гордей? – произношу с горькой усмешкой. – Мне удобнее было умереть на операционном столе, чем жить, зная, что моему мужу не нужен наш ребенок, а сам он в это время держит на руках другую, желанную, неопасную для его жизни, девочку.

По щеке ползёт горячая, противная слеза. Стираю её тыльной стороной ладони, злясь на себя за слабость.

Гордей криво усмехается.

– Вот, – тихо говорит. – Наконец-то честно. Ты выбрала бы смерть назло мне. Ты вообще всё делаешь, назло мне.

– Я выбрала жизнь назло тебе, – огрызаюсь в ответ.

Мы оба замолкаем.

Взгляд его цепляется за моё лицо, задерживается на синяках под глазами. Я почти физически ощущаю, как в нём поднимается вопрос: «и чем тебе эта жизнь помогла?»

– Ну да. Жизнь, – медленно повторяет он. – В которой ты прячешься у чужих людей, живёшь в этой… – он обводит взглядом кухню, морщась, – конуре, ходишь полудохлая от усталости и ненавидишь меня так, будто я лично тебя истязал. Это твой великий выбор, Варя?

– Да, – упрямо поднимаю подбородок.

Он шумно выдыхает, будто сдерживается, чтобы не рявкнуть матом.

– Я искал тебя, – бросает он неожиданно. – Месяцами. Думал с тобой что-то случилось, что тебе плохо, что нужна помощь. Я...

– Знаю. Мама мне рассказывала, – произношу сухо. – Как ты мотылялся туда-сюда. А потом вдруг… как отшептало. Перестал. Значит, нашёл чем заняться поинтереснее.

– Понял, что ты не хочешь быть найденной, – жёстко поправляет он. – Твой Серёга убедил меня в этом очень доходчиво.

– Убедил? – я усмехаюсь.

– Мне хватило увидеть мужика в одной с тобой квартире, – тон его становится низким, опасным. – И твои ботинки в коридоре рядом с его. Я не собирался устраивать драку на пороге чужого дома. Раз ты выбрала другого, значит, так надо.

– А ты что думал? – не выдерживаю. – Что можно одновременно называть моего ребёнка нежеланным, скрывать от меня другую женщину с младенцем и при этом ожидать, что я буду верно ждать у окна? Вечно?

– Я думал, что ты не рубанёшь так с плеча, – жёстко парирует он. – Что ты не пойдёшь на аборт в истерике. Что у тебя хватит ума и… – он стискивает зубы, – уважения ко мне, чтобы хотя бы дать шанс объясниться.

Слово «аборт» будто шипит между нами, как кислота.

Внутри всё сжимается в тугой клубок. Слёзы жгут глаза. Я не могу ему сказать правду.

Если скажу, то Лёва перестанет быть только моим. В порыве обиды и злости Гордей может мотать нервы не только мне, но и ребенку. Не нужен был тогда, с чего бы бывшему сильно волноваться о душевном состоянии моего сына сейчас?

– Поздно было объясняться, – выдыхаю устало. – Очень удобно вспоминать о разговорах, когда уже стоишь с чужим ребёнком на руках и врёшь жене, что на службе.

Он закрывает глаза на секунду. Когда открывает, в них злость и усталость намотаны одним тугим жгутом.

– Я не святой, – произносит на удивление ровно Гордей. – Никогда им не прикидывался. Да, я тогда сделал много херни. Да, я не сказал тебе правду про Нику и ребёнка. Потому что не считал тебя в том состоянии способной воспринять это нормально.

Он смотрит прямо в мои глаза.

– Но ты хотя бы раз в жизни можешь признать, что и ты сделала херню? Что твоя записка – это не акт великой свободы, а трусость и глупость?

У меня перехватывает дыхание.

– Нет. Если бы я осталась, я бы предала себя.

Я делаю шаг назад, опираюсь о косяк, потому что ноги дрожат.

– А сейчас я хотя бы знаю, что сделала всё, что могла. В отличие от тебя.

Гордей раздраженно хмыкает.

– Всё, что могла. Это бросить всё и всех, оставить одну записку и исчезнуть. Весь твой героизм.

Он переводит взгляд на часы над дверью, будто ставит точку.

– Ладно, – тон у него становится сухим, деловым. – Принял к сведению. Твоя версия прежняя: я – кобель, ты – жертва.

- 13 -

Гордей

Дверь за мной закрывается тихо, без хлопка. Зато внутри будто что-то взрывается.

Спускаюсь по лестнице, с каждым шагом злость растёт, как снежный ком.

Худющая. Бледная. Под глазами синяки, под пижамой одни кости. Прям портрет «счастливой женщины с Серёжей», вашу мать.

Счастлива, ага.

Так счастлива, что даже смотреть на меня не может спокойно, только ядом плюётся. Руки скрестила, подбородок вверх, упертая, как коза.

Я кобель, она жертва. Всё просто. Чёрное и белое. Всё как она любит.

На улице ветер сразу бьет мокрым снегом в лицо. Воздух ледяной, резкий. Самое то после такой встречи. Освежает и отрезвляет.

Черт возьми, как же я её ненавидел тогда. И сейчас ненавижу. Потому что до сих пор помню каждую строчку той записки. Свою беготню, бессоные ночи и потом морду этого Сережи.

А всё же... Как уродливо всё в голове у Вари. Для нее вся ситуациия выглядит так: я, читай кобель, загулял с молодой Никой, та, значит, втайне родила мне дочь и я радостный бегаю со своей тайной дочерью, а свою беременную жену с больным сердцем держу в страхе и тычу ей в лицо «летальным исходом».

Красота, мать вашу!

Очень удобно. Логично. И главное — во всём виноват я. А она святая мученица. Ребенка хотела, свою жизнь на это готова была положить, но что-то как эта жизнь повернулась задом, побежала и легко избавилась от столь желанного ребенка...

Я хлопаю дверью машины так, что металл реально стонет, и сам себя одёргиваю. Не железо во всем виновато.

Сажусь за руль. Движения все резкие, дерганные. Завожу мотор, вытираю ладонью стекло, дергаю рычаг коробки передач.

– Сбежала, сделала аборт, мужика себе нашла, – бурчу себе под нос, глядя на пустой двор, – а крайний, как всегда, я. Классика жанра.

И ведь нашлась же падла, которая обо всём доложила.

А я эти годы думай, почему я кобель в её версии. Оказывается! Загулял, Нику оприходовал, та в тайне родила, а я, не моргнув, поехал забирать ребёнка. Всё сходится. Если не знать ни хрена.

Выруливаю со двора, на ближайшем светофоре ловлю красный и бью по тормозу резче, чем нужно. Машина нервно дёргается.

Столько времени её не видел. Столько лет запихивал мысли о ней подальше, в самый дальний ящик. И вот тебе. Она в моём городе. И всё, что я так аккуратно утрамбовал, полезло наружу.

Сжимаю руль ещё сильнее.

Да, я зол.

Не просто раздражён, а в груди глухо ревёт. Зол на нее за то, что не посчиталась. Что приняла решение за двоих, за троих, за всех сразу.

Зол, что ей всегда проще выстроить себе удобного врага, чем вникнуть, что было по ту сторону баррикады.

Она даже сейчас не пытается понять, что я чувствовал тогда. Ревнует к Нике, к Ане, к чужому ребёнку, которого я, по сути, на свою шею повесил вместо того, чтобы жить спокойно. Для неё это всё доказательство моей двойной жизни. Хоть головой об стену бейся, всё будет бесполезно.

Ох уж эта Ника...

Съезжаю на обочину, даю себе минуту. Иначе думаю не о дороге, а так можно и не доехать до дома.

Откидываюсь на спинку сиденья, зажмуриваюсь. Вместо темноты, перд глазами, старый призывной пункт и худой пацан в дурацкой куртке не по размеру.

Егор Горин.

Парень из детдома. Восемнадцать лет, тощий, глаза огромные, как два прожектора. Чистые, яркие, без этой привычной мутной плёнки, которая появляется у людей, когда жизнь по ним уже пару раз проехалась.

Патриот до мозга костей. Говорит правильными фразами, верит в устав, в присягу, в старших. Слушает, запоминает, делает всё без лишних вопросов.

Я тогда ещё в строю был, не в отставке. Старший, матерый, потёртый. К тому моменту уже давно вбил себе главное правило: никакой души к солдатам.

Никаких «сынок», «братишка», «держись, я за тебя переживаю».

Пришли — отслужили — ушли. Или не ушли... И такое бывало.

Так было проще.

Не копаться, не влезать в их истории про матерей, девчонок, детей, кредит на холодильник и мечту о своём бизнесе.

Они – личный состав. Живая сила, ресурс, расходный материал, как бы цинично это ни звучало.

Ты – тот, кто этим материалом распоряжается: ставишь задачи, распределяешь, выводишь, прикрываешь, но не привязываешься.

Жестоко? Да.

Зато честно.

Когда не привыкаешь, потом не так больно смотреть на фамилию. Когда не знаешь, как зовут его мать, то легче подписывать документы. Когда не держишь в голове его смех, его идиотские шутки и его привычку пить чай с тремя кусочками сахара, потом не сидишь ночами, глядя в стену, и не спрашиваешь сам себя: «А мог ли я сделать по-другому?»

Вот для этого и придумываются такие правила. Чтобы потом не разрывало изнутри каждый раз, когда система перемалывает очередного пацана.

Егор это правило снёс, как танк деревянный забор. Вошёл в мою жизнь и там остался.

Он делал всё, что я требовал, без скидок и нытья.

Не жался, не торговался за каждую минуту отдыха, не искал «дружка» среди старших по званию, чтобы его прикрыли. Не лез за халявой, не пытался «откосить» по мелочам.

Когда нужно было подставиться под огонь, то он подставлялся сам, прикрывая остальных. Так и мою спину прикрыл однажды. А такое не забывается.

Честный, выдержанный, самоотверженный пацан. «Правильный» до идиотизма.

Бывало, я наблюдал со стороны и понимал, что при других обстоятельствах такой парень бы учился в институте, строил бы карьеру, спорил на кухне о политике, а он был здесь, лез в самую жопу, прикрывая тех, кто, по идее, должен прикрывать его.

Я себя не щадил, но с таким, как он… сам не заметил, как стал приглядывать.

Вроде всё по уставу: замечания, наряды, проверки. Но глаза всё время цеплялись за одну фамилию в списке.

Он пришёл и я вдруг начал сверяться с собой: «Где он сейчас? На какой задаче? С кем идёт?»

Первые его командировки, где вероятность не вернуться была выше, чем шанс выиграть в лотерею.

- 14 -

Стоит только переступить порог и как будто попадаешь в другой мир.

Внутри тепло, пахнет жареным луком, курицей из духовки и чем-то сладким, ванильным. Домашний запах, который нормального мужика должен успокаивать. Меня же он только злит ещё больше на контрасте с тем, что в голове.

– Гордюш? – из кухни сразу высовывается Света. – Ты уже?.. – и тут же осекается, приглядываясь ко мне. – Как день прошёл?

Стоит в домашнем платье, руки в муке, видно, на кухне возилась. Глазами бегло сканирует моё лицо.

Секунда, и она уже понимает, что день был так себе.

– Нормально, – отзываюсь коротко, стаскивая ботинки. Вешаю пальто и ладонью стряхиваю с волос мокрый снег.

– Ты промок весь… – Света тут же делает шаг ближе. – Зонт не взял? – суетится, уже разворачиваясь. – Я сейчас полотенце принесу...

– Не надо, – отмахиваюсь, даже не глядя на нее.

Чувствую, как напрягается. Она замирает на полушаге. Хочет спросить больше, но не решается.

– Ты какой-то… – осторожно начинает, подбирая слова. – Не такой. Устал?

– Свет, я всегда уставший, – криво усмехаюсь. – Работа у меня такая.

«И характер такой», – явно вертится у неё на языке, но она проглатывает. Поджимает губы тонкой линией, прячет взгляд. Вопросов у неё вагон, но задавать их она не рискует.

Удобная. Правильная. Тихая.

И тут из гостиной раздаётся радостный визг:

– Го-ооля-я-я! – и по полу шлёпают маленькие босые ноги. – Ты плишёл!..

Сердце делает резкий, неприятный рывок. Это что за...

– Ты чего ещё здесь? – вырывается из меня зло. – Ника её до сих пор не забрала?

– Я… думала, ты знаешь. – Света растерянно разводит руками. – Ника сказала, что у неё лекции допоздна, задержится. Попросила подождать чуть-чуть, я…

– Какие, к чёрту, лекции в такой час? – срываюсь. – Ночь на дворе.

Света пожимает плечами, виновато опускает глаза:

– Я не стала спорить… Аня ведь… – она кивает в сторону гостиной, где та уже гремит игрушками, – ей тут хорошо. Да и ты же сам… ну… не против был, когда Ника просила…

Вот именно. «Сам не против был».

Когда совесть прижала к стене. Тогда легче было сказать оставляй, чем захлопнуть дверь и жить спокойно. Теперь имеем, что имеем.

– Ладно, – отрезаю, уже доставая телефон из кармана. – Сейчас разберёмся.

Большой палец сам находит нужное имя в списке. Пошла учиться – молодец. Только тысячи баб по стране как-то умудряются учиться, работать и детей тянуть, не сдавая их каждые два дня на постой к «дядям».

Нажимаю вызов. Прислоняю телефон к уху. Гудок. Второй. Третий.

– Алё! – Ника берёт задохнувшимся голосом. На фоне шум дороги. – Гордей, я в пробке, честно-честно, тут всё стоит, я уже почти подъезжаю, просто… ещё зачёт был, представляешь, препод не отпускал, я же говорила, что мне ребёнка забирать, а он…

– Быстрее, – глухо рублю её поток. – Ника, мне не твои лекции интересны. Ты ребёнка забрать в состоянии сегодня?

Секунда тишины. Слышу, как по ту сторону она резко втягивает воздух. Злится.

– В состоянии, – уже другим, более жестким тоном отвечает она. – Я же сказала, что подъезжаю. Пять минут.

– Пять минут, – подтверждаю. – Через десять её здесь не будет уже. Поняла?

– Поняла, – обиженно выдыхает Ника. – Не кричи, ладно? Я и так кручусь, как белка…

Сбрасываю, не дослушивая. Там, где начинается «как белка», у меня терпение заканчивается. Картину её кручения я уже не первый год наблюдаю. Кроме как с подружками погулять и морду накрасить, больше особо дел нет.

Телефон кладу на тумбочку. Челюсть сводит так, что скулы ноют.

Света всё это время стоит чуть в стороне, прислушивается.

– Ну что? – тихо спрашивает. – Скоро будет?

– Едет, – бурчу. – Стол накрой.

– Аня покушала уже, – торопливо говорит Света, словно оправдываясь за сам факт её присутствия. – Я ей каши сварила, она сказала, что вкусно. Я… сейчас нам с тобой подогрею. Ты будешь курицу с картошкой?

– Давай, – коротко киваю.

Света будто выдыхает, маленько расправляет плечи и исчезает на кухне. Оттуда сразу слышен звон посуды, стук дверцы шкафа, глухое «чёрт» вполголоса, когда крышка от кастрюли падает мимо.

Удобно. Спокойно. Предсказуемо.

И именно от этого внутри холодеет.

Почти год уже живу в этом «удобно».

Ем её борщ, смотрю на аккуратно сложенные носки в комоде и рассказываю себе сказку, что после всего мне положена именно такая жизнь. Тишина, горячий ужин, мягкая женщина без зубастого характера, без «почему?» и «с какого хрена?».

Смотрю на Свету и думаю: «Хватит, Гордей. Не пацан. Тебе не страсти, а порядок нужен. Минимум эмоций, максимум стабильности».

А внутри всё равно ощущение, что нас засунули в чужую, плохо собранную декорацию. Как будто в чужую форму влез. Размер почти твой, но плечо тянет и шов давит.

Я стараюсь. Она старается.

Со стороны красивая картинка.

А изнутри... Тихая, вязкая тоска. Вежливая, аккуратная, без скандалов, но от этого не менее душащая.

Разворачиваюсь и иду в гостиную.

Аня сидит на ковре среди разбросанных игрушек. Волосы в косичках, нос в муке, видно, влезла на кухню, пока Света тесто месила. Увидев меня, вскакивает, несётся навстречу, почти спотыкаясь.

– Можно я у тебя ночевать останусь? – выпаливает с ходу, даже до меня не добежав, уже дует губы. – Света сказку читатет, а мама не хочет...

– Нет, – разрушаю без жалости ее детские иллюзии. – Сегодня домой. Без вариантов.

Аня фыркает, но послушно идёт обратно. Упрямая будет. Вся в мать свою. Но может ей это в жизни и пригодится.

Встаю, провожаю её взглядом и подхожу к окну. Ладонью отодвигаю штору.

Пять минут, что я дал Нике, уже прошли.

Через пару минут во дворе тормозит машина. Не дешёвая, не старая. За рулем силуэт мужской. Со стороны пассажира выпархивает Ника. Волосы распущены, куртка в обтяжку, каблуки. Нагибается к окну, смеётся, что-то говорит. Особо, мать ее, не торопится.

- 15 -

Варя

Утром я чувствую себя отвратительно.

В глаза будто песка насыпали, веки тяжёлые. Голова ватная, мысли цепляются друг за друга. Тело ломит, как после гриппа, только это не болезнь, а последствия разговора, который я крутила в голове до рассвета.

Я почти не спала.

Крутилась, слушала, как сопит Лёва. В темноте вспоминала каждую фразу, сказанную вчера Гордеем, и каждую свою в ответ. Каждую интонацию. Где дрогнул голос. Где я промолчала. Где наоборот сказала больше, чем хотела.

Пришёл, блин, предъявлять претензии.

После стольких лет тишины. После того, как я научилась прекрасно жить без него.

– Ма-ам, – тянет Лёва, когда я застёгиваю ему куртку. – Мы в садик не опаздаем?

– Не опоздаем, – шепчу, поправляя шапку. – Мы же с тобой самые пунктуальные.

Он хмурит бровки, очень серьёзно, чуть задирает подбородок. В такие моменты в нём проступают до боли знакомые черты. Но я отгоняю мысль, как назойливую муху.

У двери замираю.

Тот же коридор. Те же стены, мамин старый коврик у порога. Только буквально вчера здесь стоял Гордей. Высокий, хмурый, в своём пальто, заполняющий собой всё пространство, весь воздух.

С ним всегда было так. Стоило ему войти в помещение и оно словно становилось меньше в размерах.

Делаю вдох, выдох.

Варвара, ты взрослая женщина. Хватит уже думать о нем. Он о тебе и не вспоминает, кроме как в формате «почему тогда она поступила не по моему». У него своя жизнь, своя дочь.

А я… я себя столько лет изводила его голосом у себя в голове.

И вот парадокс: не умерла. Ни тогда, ни потом.

Зато умерла иллюзия, что меня можно любить только тогда, когда я удобна и здорова.

Во дворе влажно и серо. Ночной снег подтаял, превратился в кашу, машины, как всегда, припаркованы в два ряда. Я машинально оглядываюсь по сторонам, как загнанный зверёк. Нет ли где знакомой чёрной машины, высокого силуэта у подъезда, того самого холодного профиля.

Пусто. Только сосед выгуливает мопса, дети с рюкзаками тнутся в сторону школы.

Лишь в этот момент отпускает грудную клетку. Совсем чуть-чуть.

– Мам, пойдём, – Лёва тянет за руку, поторапливая.

– Идём, – киваю, стараясь подстроить шаг под его короткие ножки.

Дорога до сада проходит в задумчивой тишине, только снег чавкает под подошвами.

Мозг крутит один и тот же круг мыслей.

Ничего. Переживу. Я уже переживала хуже.

Он пришёл, выплеснул своё видение мира, убедился, что я по-прежнему «неправа» и спокойненько исчезнет.

У Гордея всё просто: есть его правда и всё остальное. После вчерашнего разговора он вряд ли ещё когда-то появится на пороге моего дома.

Эта мысль одновременно и ранит, и… успокаивает.

До сада остаётся метров двадцать. Я уже вижу знакомый забор, слышу, как за ними кто-то плачет «маааам». Стандартный утренний хор.

Лёва пытается ногой пнуть сугроб, который выше его ботинка.

– Осторожно, – удерживаю его за капюшон, смеюсь, и в этот момент:

– Варя?

Голос выстреливает в спину. Настолько знакомый, что сердце, не разбираясь, кто именно, просто падает куда-то в пятки.

Лёд прокатывается по позвоночнику.

Медленно оборачиваюсь.

– Алиса? – не верю своим глазам.

Она стоит чуть поодаль, в светлом пальто, с аккуратно, по-женски стильно заколотыми волосами. Ухоженная, свежая, в дорогих вещах, от неё тонко тянет приятным парфюмом. На губах ее играет мягкая, спокойная улыбка. Чуть постройневшая, чуть повзрослевшая, но всё та же Алиса Колесникова.

– Ничего себе! – она искренне радуется, делает шаг навстречу и практически обнимает меня, но в последний момент будто вспоминает, что мы… кто мы сейчас друг другу? И ограничивается тёплым прикосновением к моему локтю. – Господи, сколько лет… Я прямо не поверила, когда тебя увидела. Ты здесь работаешь? Вернулась?

– Да… – горло пересыхает. – Вернулась.

Она смотрит на меня внимательно, прицельно, задерживаясь на уставших глазах, на чуть поджатых губах. И я отчётливо понимаю, что она видит гораздо больше, чем я хотела, чтобы она знала.

Её взгляд на секунду скользит вниз и цепляется за Лёву.

Он стоит вплотную ко мне, прижимаясь к бедру, держит меня за рукав обеими руками. Глаза огромные, серьёзные. Алиса всего лишь чуть приподнимает брови и тут же тактично делает вид, что ничего не заметила.

– Мам, пойдём, – шепчет Лёва, дёргая меня за рукав. – Опоздаем.

Это «мам» разрезает воздух, как сабля.

Алиса часто хлопает ресницами. На секунду у неё на лице проскальзывает ошеломлённость. Ведь она прекрасно знает мою историю. Мой диагноз.

– Это… – спрашивает тихо, осторожно, почти шёпотом. – Варя… это…?

Вопрос висит между нами недосказанным. Но я совершенно чётко слышу, что именно она имеет в виду: это твой сын?

По позвоночнику прокатывается густой страх.

– Да, – произношу, едва слышно. – Это мой сын.

Смотрю ей прямо в глаза. Даже не столько прошу, сколько умоляю.

– Только… Алиса, – слова сами срываются, – я очень прошу… Никому. Ладно? Тем более Тимуру. И Гордею. Никому.

Она не удивляется просьбе. Только кивает, и в глазах у неё вспыхивает понимание.

– Конечно, – спокойно говорит. – Это только твоё дело. Я никому ни слова. Обещаю.

И я почему-то ей верю... Она опускается на корточки, осторожно, чтобы не напугать, смотрит на Лёву:

– Привет. Меня зовут Алиса.

Лёва жмётся ко мне, но всё-таки выдаёт:

– Я Лёва.

– Очень приятно познакомиться с таким серьёзным мужчиной, – улыбается она и снова выпрямляется. – Варь… – мягко возвращается ко мне. – Если вдруг… нужна будет помощь… хоть какая, да даже просто… посидеть с ним, ты знаешь, где меня найти. Мы с Тимуром сошлись же.

От этих слов по спине пробегает холодок. Она снова с Тимуром...

– Нет, – торопливо качаю головой. – Спасибо. Мы… справляемся. Правда.

Она смотрит долго. С лишними спорами или вопросами не лезе и я ей за это благодарна.

- 16 -

Лёву сдаю в его группу и иду в свою группу.

Улыбаюсь детям, перехватываю пару родительских взглядов и всё равно всё время одним глазом смотрю в сторону входа. В любую секунду ожидаю увидеть знакомое чёрное пальто, прямую спину, этот шаг, который узнаю из тысячи.

В голове крутится один-единственный сценарий, как он войдёт, с этой своей холодной отрешенностью, поджатыми губами и, сделав вид, что ничего особенного, приведёт сюда… их дочь.

Смешно, что меня этим до сих пор можно ранить.

Но реальность оказывается хуже.

Дверь в группу открывается рывком, словно кто-то очень торопится.

На пороге – женщина. Молодая. Про таких говорят куколка. Короткая куртка на молнии, едва прикрывающая талию, ниже юбка, ещё более короткая, которая при каждом движении норовит задраться.

Телесного цвета копроновые колготки и шпильки такой высоты, что я и предположить наличие таких не могла. Губы выкрашены в ядовито-ягодный, на веках жирные чёрные стрелки.

За её руку держится сонная Анечка, еле переставляет ноги.

– Давай быстрее, Ань, – раздражённо поторапливает её женщина. – Я опаздываю, понимаешь? Булками шевели.

Слова без особой злобы, но тон сухой.

Я на секунду цепенею. Горло перехватывает.

Так вот она какая…

Вот это… понравилось Гордею?

Эта безвкусица, эти каблуки, от одного вида которых у меня ноют суставы? Это «я тут вся такая» – громкая, яркая, с вызовом?

Совсем же не его тип.

Гордей всегда любил закрытое, сдержанное, чистое, как он говорил. Никаких ярко-красных губ, никаких мини, никаких на показ. Я под него подстраивалась годами: спокойные платья, минимум макияжа, аккуратный хвост или пучок.

А теперь смотрю на эту «куколку» и в голове не помещается.

Хотя… если честно, где-то под грудью неприятно шевелится мысль, что ничего удивительного.

Скромная, тихая, хронически больная жена действительно может надоесть.

В какой-то момент ты перестаёшь видеть в ней женщину.

Видишь только: «диагноз», «таблетки три раза в день», «нельзя нервничать», «осторожно, не подскользнись», «береги себя».

Из живого человека вырастает такой большой ходячий знак «ОПАСНО, ХРУПКО».

А рядом появляется тот, кто, наоборот, хрупким не кажется.

Женщина, которая явно ни себя, ни других ни от чего не бережёт.

Громкая, яркая, с легкостью, с каблуками, на которых можно свернуть шею, с этим вечным «да ладно, прорвёмся».

Со стороны это раздражает.

А если ты мужчина, уставший от бесконечного слова «нельзя»? Может, это кажется глотком воздуха.

Вот она – живёт без оглядки, ест, что хочет, бегает, куда хочет, рожает, не считая рисков, и никому не докладывает.

И вот я стою в своём скромном платье и злость у меня не только на неё.

И не только на него.

Немного на себя.

За то, что когда-то сама согласилась быть не женщиной, а проектом по выживанию. За то, что позволила ему видеть в себе, прежде всего, проблему, которую нужно контролировать, а не женщину, которую хотят.

И всё равно…

Как бы логично я себе это ни объясняла, внутри всё равно царапает: Правда? Вот это – лучше меня?

– Здравствуйте, – выдавливаю профессиональную улыбку. – Вы мама Ани?

Женщина бросает на меня быстрый, скользящий, оценивающий взгляд. От макушки до туфель. Не задерживаясь ни на секунду.

– Ага, – кивает. – Я мать. – И, будто вспомнив, что в детском саду всё-таки не подъезд, добавляет: – Ника. Вероника Андреевна.

– А я, Варвара Сергеевна, – отвечаю ровно.

– Ань, скажи тёте «здравствуйте». Что замерла? – фыркает Ника недовольно.

Анечка тихо шепчет: «здрасти», прижимаясь к её бедру. Видно, что ей хочется обратно в постель, а не в группу.

– Я постараюсь не опаздывать, но… – Ника закатывает глаза так, будто уже заранее устала от мира. – Учёба, работа, всё такое. Аня, проходи уже внутрь! Ты как черепаха, честное слово.

Толкает девочку ладонью в плечо чуть сильнее, чем нужно. С той самой грубоватой торопливостью, от которой у меня внутри автоматически поднимается протест.

Аня, однако, не удивляется. Просто чуть сильнее сжимает в кулочках юбку и плетётся в группу, как будто так и должно быть.

Привыкла, думаю с горечью.

К такому тону, к таким «черепахам», к этим вечно виноватым «ты медленная, ты мешаешь, давай быстрее».

– А, да, – Ника словно вдруг вспоминает. – Во сколько у вас сад закрывается?

– В семь, – отвечаю. – Но лучше не задерживаться.

– Постараюсь, – бросает она равнодушно.

– Хорошего дня, – произношу автоматически.

– Ага, – Ника вяло отмахивается и вылетает в коридор, уже доставая телефон. Каблуки дробно отстукивают по плитке, запах сладкого парфюма тянется за ней шлейфом.

Дверь закрывается за её спиной, звук шагов гаснет в коридоре. В группе становится тихо. А у меня внутри – нет.

Вместо чёрного пальто и знакомого голоса – вот это.

Лёгкая, яркая, стремящаяся только вперёд. И абсолютно не реагирующая на меня как на женщину.

Как на «бывшую» – тем более. Ни любопытства, ни интереса, ни настороженности. Я для неё – фон. Одна из множества воспитательниц, через руки которых проходит её ребёнок.

Либо правда не знает.

Либо знает и делает вид, что ей плевать. Что где-то в этом же городе живёт женщина, которая когда-то тоже была любимой женщиной Гордея.

«Либо он ей вообще ничего не рассказал, – тихо шипит внутренняя змея. – Чтобы не расстраивать свою девочку. Ещё, не дай бог, подумает, что у дяди есть прошлое. Живые бывшие до неё существовали».

Зуд начинает подниматься где-то под кожей. Назойливый, противный.

Любопытство, которое я столько лет душила фразой «мне всё равно».

Раздражение на неё, на него, на себя.

И та самая старая, больная точка, там, где когда-то была моя семья, а теперь зияет аккуратно замазанная дырка.

Столько вопросов и ни одного нормального, взрослого ответа.

- 17 -

К вечеру я начинаю поглядывать на часы чаще, чем на детей.

Без двадцати семь. Без пятнадцати. Без десяти.

Няня уже ушла. Остальных детей тоже разобрали.

Группа стала какой-то пустой. Просторной и одинокой одновременно.

Только Лёва, которого я уже забрала, и Аня, сидят на ковре, посреди океана игрушек, строят замок из кубиков.

– Не трогай, это моя башня, – возмущается Аня, прикрывая ладошками хрупкую, кривоватую постройку.

– Она общая, – упрямится сын, выставляя подбородок вперёд.

Я смотрю на них… и у меня на секунду действительно холодеет внутри.

Господи, уму непостижимо, что эти двое – брат и сестра по отцу.

Он этого не знает. Она тем более. Кровь в жилах стынет не от страха даже, а от ощущения абсурда.

Мир как будто сложили неправильно. Кусочки одного пазла разнесли по разным коробкам, а теперь они случайно встретились в моей группе.

Я снова смотрю на часы. Без пяти семь.

– Так, ребята, – чуть громче, чем нужно, привлекаю их внимание, – ещё пять минут играем и будем собираться.

Сынок сразу надувает губы:

– Мам, а мы домой пойдём? Я кушать хочу.

– Пойдём, – обещаю. – Как только Аню заберут.

Беру телефон. Открываю чат с Никой. Пишу: «Вы где? Уже 18:55».

Доставлено, прочитано, но в ответ тишина.

Звоню. Гудки. Один, второй, третий…

«Абонент временно недоступен».

– Да что ж ты будешь делать, – выдыхаю сквозь зубы.

Лёва с Аней уже роются в коробке с лего, для них всё обыденно. А вот у меня в голове начинает зреть паника.

По правилам у нас всё чётко. До семи сад работает, после – ребёнка либо забирает родитель, либо…

Дальше начинаются слова, от которых у любого нормального человека холодеет внутри: опека, полиция, дежурный приёмник.

Выдыхаю, выхожу в коридор. Охранник, дядя Коля, сидит за своим столом у входа, подперев щёку кулаком. Перед ним журнал, рядом кружка с недопитым чаем, ручка щёлкает в пальцах в такт тиканью часов.

– Николай Петрович, – тихо зову его.

Он поднимает глаза из-под густых бровей:

– Да, Варвара Сергеевна?

– У нас… – сжимаю телефон в руке. – За девочкой не пришли ещё. А время.

Охранник смотрит на часы, морщится:

– Вот же ж… – но вслух ругательство проглатывает. – Звоните матери, отцу, бабкам, тёткам. Кто там у них в бумажках записан. Не ответят, тогда уже заведующей надо звонить. А то нам же по шапке и прилетит, сами понимаете.

– Я уже звонила. Матери, – поднимаю телефон. – Абонент недоступен.

Он цокает языком:

– Тогда надо Алле Ивановне звонить. Она уже дальше скажет, что нам делать.

Я машинально представляю, как Аню будут куда-то везти ночью. К чужим людям. Потому что родная мать не соизволила забрать ее вовремя.

От одной мысли сводит живот.

– Николай Петрович, – прошу, ловя его взгляд. – Давайте… подождём? Ещё минут десять. Я пока… остальным родственникам попробую набрать.

Он вздыхает, откладывает ручку:

– Варвара Сергеевна, – говорит серьёзно, без обычных шуток, – подождём и нас же потом первыми спросят, почему нарушили порядок. Есть инструкция, есть подписи родителей. Никто не имеет права забирать ребёнка, кроме законных или по доверенности. Понимаю, девчонку жалко, но…

– Мне не хочется, чтобы девочка такой стресс пережила, – ловлю себя на том, что кусаю губу. – Может, там случилось что-то серьёзное. А мы сейчас поднимем шум… всё завертится…

Слова охранника сталкиваются у меня внутри с «так по-человечески нельзя».

Я ещё раз смотрю на экран телефона. Ника оффлайн.

Секунда. Другая.

Если Ника недоступна… Есть ещё один человек, который точно не оффлайн.

Мысль сама по себе мерзкая. Набирать его номер после вчерашнего. Будто я сама себе наступаю на горло.

Но я смотрю в сторону группы и понимаю, что вот сейчас вопрос не в моих обидах.

Переборов себя, выдыхаю, нахожу в журнале номер Гордея.

Жму вызов.

– Да, – голос хриплый, напряжённый.

– Это Варя, – произношу торопливо, пока не передумала. – У тебя… Ника дочь не забрала. Время семь. Телефон у неё недоступен.

Пауза. Затянутая, вязкая. Я слышу только его дыхание в трубке и свой ускоренный пульс.

Потом он выдыхает так, будто адски устал:

– …чтоб её. – Шорох, будто он встает и начинает собираться. – Вы в саду?

– Где же ещё? – слова сами вылетают, едкие. – В баре с детьми?

– Не начинай, – сразу обрубает, и я прямо вижу, как он морщится. – Сейчас приеду. Через тридцать минут буду максимум. Забери её к себе домой, ладно? Я подъеду.

– Домой? – у меня голос срывается на смешок. – С чего вдруг?

Картинка вспыхивает у меня в голове так ярко, будто это уже случилось. Гордей входит в квартиру и видит Лёву. Тот поднимает голову и спрашивает своим серьёзным голосом: «Мам, а это кто?»

И всё. По выражению лица Гордея можно будет даже не задавать дополнительных вопросов. Не понадобится никакой ДНК-тест, никаких объяснений...

Меня прохватывает холодным потом.

Нет. Нет. И еще раз нет.

– Гордей, – дышу через нос. – Я не могу забрать её домой. Я ей никто. Или ты думаешь, что раз я твоя бывшая, то автоматически становлюсь бесплатной няней твоей дочери?

Он молчит секунду. Потом говорит очень опасно ровно:

– Я думаю, что сейчас в саду сидит ребёнок без матери. Время семь. И по правилам её могут отправить в приёмник. Я прав?

Гордей не повышает голоса. Но давит интонацией.

– По правилам – да, – прикрываю глаза. – Мы обязаны сообщить заведующей, а дальше – опека, полиция.

Становится мерзко, будто я лично собираюсь отвести Аню за руку в это самое место. Будто я в чем-то виновата.

– Варя, – произносит он мое имя так, что в нем и злость и усталость и держусь из последних сил.

– Вымещай злость на мне. Я заслужил. Но Аня здесь при чём? Возьми ребёнка. Пожалуйста. Я уже выезжаю.

Слово «пожалуйста» от него звучит как-то… не по-гордеевски. Этот человек привык говорить «надо», «сделай», «я сказал». А тут вдруг просьба...

- 18 -

– Ладно, – говорю хрипло. – Мы… останемся в саду. Ждём тебя в группе. Только постарайся быстрее.

Прямо чувствую, как эти слова с трудом выходят из меня. Наступаю себе на горло, на обиду, на все свои принципы.

В этот момент я одинаково ненавижу и Гордея, и себя.

Его – потому что опять ставит перед фактом, и всё выглядит так, будто выбора нет.
Себя – потому что правда нет. Не могу я так поступить с ребенком. Не могу и точка.

В голове уже бешено щёлкают варианты.

Лёву, если что, отведу в соседнюю комнату, посажу за стол, дам фломастеры и включу мультик на телефоне. Дверь прикрою. Когда Гордей придёт, выведу Аню в коридор одна. Не дам ему сунуться дальше. Не дам взгляду даже скользнуть туда, где может оказаться мой сын.

А завтра…

Завтра переведусь в другую группу.

Напишу заявление, попрошу заведующую. Сошлюсь на здоровье, на нагрузку, на что угодно. Только бы не пересекаться больше с этой семейкой. Ни с ним, ни с его Никой, ни с этой ситуацией. Лишь бы уйти отсюда. Из этой группы. Из этого ядерного пересечения прошлого и настоящего.

– Понял, – коротко бросает Гордей. – Уже выезжаю. Варя…

Сжимаю зубы.

– Что? – спрашиваю резче, чем собиралась.

– Спасибо, – выдыхает он непривычно мягко.

Сбрасываю звонок, не давая себе ни секунды на анализ.

– Ну что, – откашливается Николай Петрович, вскидывая на меня глаза. – Набираю заведующую?

Мотаю головой:

– Не надо. Отец уже едет. Заберёт ребёнка сам. Давайте… сделаем вид, что всё по правилам. Ребёнок был с воспитателем до семи, дальше его забрал родитель. Без приключений.

Охранник долго смотрит, прищурившись, явно колеблется.

Потом тяжело вздыхает, щёлкает ручкой и закрывает журнал:

– На вашей совести, Варвара Сергеевна, – бурчит. – Девчонку, конечно, жалко. Ладно, идите. Ничего я не видел.

– Спасибо, – шепчу, и в голосе больше благодарности, чем хотелось бы.

Возвращаюсь в группу.

Лёва и Аня оборачиваются на меня одновременно.

– Мам, ну мы пойдем домой? – недовольно тянет сын, прижимая к груди машинку.

Смотрю на них двоих – на своего и на его.

На двух детей, которым плевать, кто кому что сказал, кто кого предал, кто кому записку оставил.

Они просто хотят есть, играть и чтобы их забрали домой вовремя.

– Нет. Мы еще немного родителей Ани подождем, печенье поедим.

– Печенье? – глаза у детей вспыхивают, как гирлянды.

– Да, – натягиваю улыбку на лицо. – Настоящую пирушку устроим.

– Ура! – одновременно выкрикивают оба. Переглядываются, хихикают, будто уже в сговоре.

Лёва тут же строит новый план:

– А можно ещё чай? И мультик?

– Можно, – отвечаю автоматически.

Я ставлю перед ними тарелку с печеньем, наливаю в маленькие кружки чай, смотрю, как они усаживаются рядом, плечом к плечу, и грызут печенье так серьёзно, будто это какая-то огромная жизненная задача.

А внутри у меня всё так же гудит.

От злости, от усталости, от того, что, какую бы правильную сторону я ни выбрала, в итоге расплачиваться всё равно приходится детям.

– Вкусно? – спрашиваю, скорее чтобы хоть что-то сказать, чем из реального интереса.

Они кивают синхронно, даже не поднимая головы.

Я отворачиваюсь к столу, потому что в какой-то момент становится физически тяжело смотреть сразу на двоих. На двух детей, которые так связаны с моей жизнью одним и тем же мужчиной.

Ставлю пустую кружку в раковину, машинально полощу её под струёй воды, а сама уже не здесь.

Взгляд каждые две минуты тянет к окну, будто там кто-то держит меня на невидимом поводке.

Пятнадцать минут. Двадцать.

Сумерки за окном начинают сгущаться. Фары машин режут сумерки, во дворе то и дело кто-то проходит.

Я уже даже не притворяюсь, что не смотрю. Бессмысленно. Просто замираю у подоконника, пока дети шуршат за спиной игрушками.

И вижу.

Фары знакомой машины вырастают из темноты, как два прожектора, медленно выкатываются к воротам и плавно паркуются у самого входа. Силуэт за рулём я узнаю по посадке, по тому, как он держит плечи.

У меня внутри всё буквально проваливается.

– Господи, помоги, – выдыхаю почти беззвучно, сама не веря, что это сказала.

Разворачиваюсь к детям, натягиваю на лицо что-то, отдалённо похожее на спокойствие:

– Лёв, – голос чуть срывается, я прочищаю горло, пробую ещё раз. – Лёвочка, пойдём-ка в комнату. Я тебе мультик включу и ты Ане картину нарисуешь. Помнишь, как ты динозавра рисовал?

– Помню! – он вскакивает, глаза тут же загораются. – Я Ане такого нарисую! С зубами! И хвостом! И чтобы огонь!

– Вот, отлично, – тороплю, подгоняя его к двери в спальню.

Лёва сразу кидается к столу, достаёт фломастеры. Пальцы у меня дрожат, пока ищу на телефоне мультик с говорящими машинками. Попадаю по экрану не с первого раза. Включаю. Звук делаю чуть громче обычного, почти на максимум.

– Я дверь закрою, ладно? – предупреждаю, стараясь, чтобы это звучало буднично.

– Хорошо, – кивает Лёва, уже выводя первого зубастого монстра, которому, судя по полосам, снесло полморды. – Мам, смотри, он злой будет!

Ты ещё не знаешь, сынок, что такое «злой»…

Закрываю дверь в комнату так тихо, как только могу, будто это не просто дверь, а последняя перегородка между моими прошлым и настоящим.

Возле Аниной кабинки всё делаю на скорости x2.

Хватаю с крючка Анину куртку, в спешке чуть не забываю шапку, возвращаюсь за ней с коротким внутренним матом. Девочку подзываю к себе, голос делаю максимально мягким:

– Аня, солнышко, давай оденемся. Папа уже приехал.

Слова сами срываются, автоматом. И я понимаю, что ляпнула их только тогда, когда Аня вскидывает на меня глаза.

Большие, серьёзные.

– Папа? – шепчет она, как будто боится поверить. – Правда?

По реакции понимаю, что сказала что-то не то. Как будто влезла туда, куда меня никто не звал. Она смотрит на меня, как на человека, который вдруг пообещал невозможное.