Жена с характером. Развод для попаданки

Пролог

Дождь лил уже третий час. Он барабанил по стеклянным панелям оранжереи, стекал по медным желобам и срывался вниз тяжёлыми, холодными каплями, разбивавшимися о каменные плиты дорожек. Внутри, за толстыми стенами старого поместья, было слышно, как ветер бьется в ставни, как где-то на чердаке хлопает незапертая дверь, как потрескивают поленья в каминах гостиной, где уже расставлены завтрашние цветы и где слуги в последний раз проверяют расстановку стульев.

Грейсон Хоторн, пятый герцог Уэстклифф, не спал.

Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже, одной рукой опираясь на подоконник, другой сжимая бокал с бренди, который давно уже остыл и стал невыносимо горьким. Он смотрел в темноту, но не видел ни дождя, ни деревьев, которые хлестали ветви о стёкла. Он думал о завтрашнем дне.

Она будет в белом. Она будет стоять у алтаря с опущенными глазами и дрожащими ресницами, как и подобает невесте. Она будет произносить слова клятвы тихим, чуть хрипловатым голосом, который так нравился ему все эти месяцы. И он будет смотреть на неё и думать, что она - его. Наконец-то его.

Он не был влюблён в неё в том смысле, о котором пишут в поэмах. Он не был юнцом, способным терять голову от взгляда или улыбки. Ему было тридцать два года, и за спиной у него был опыт, который научил его не доверять первому порыву чувств. Но Аурелия Блэквуд была другой. Она не кокетничала, не строила глазки, не плела интриг, как делали дебютантки в Лондоне. Она была тихой, задумчивой, немного печальной,словно носила в себе какую-то тайну, которую не спешила открывать. Он полюбил эту её отстранённость, эту лёгкую грусть, которая пряталась в уголках её губ, когда она думала, что никто не смотрит.

Он сделал ей предложение через два месяца после их первой встречи на балу у леди Джерси. Она не бросилась ему на шею, не заплакала от счастья. Она просто посмотрела на него своими серо-зелёными глазами, долго, внимательно, словно взвешивала что-то, и сказала: «Я согласна, ваша светлость. Но я боюсь, что вы разочаруетесь во мне».

Тогда он рассмеялся. Он сказал, что ни одна женщина ещё не разочаровывала его настолько, чтобы он жалел о своём выборе. Он был уверен в себе. Слишком уверен.

Теперь, стоя у окна в канун собственной свадьбы, он чувствовал смутную тревогу, которую не мог объяснить. Ему казалось, что всё слишком хорошо, слишком гладко. Его мать, вдовствующая герцогиня, была довольна выбором сына: Аурелия происходила из хорошей, хоть и обедневшей семьи, была скромна и не стремилась к светским победам. Его друзья поздравляли его с тем, что он наконец остепенится. Даже его младший брат, вечно недовольный всем на свете, признал, что невеста «по крайней мере, не глупа».

Всё было правильно. Всё было хорошо.

И всё же он не спал.

Грейсон поставил бокал на подоконник и провёл рукой по лицу. Бренди не помогал. Он подумал о том, что неплохо бы пройтись по дому, проверить, всё ли готово к завтрашнему дню. Это была бессмысленная затея. За порядком следила экономка, а церемонию планировала его мать, которая не доверила бы такое дело даже самому королю. Но ему нужно было движение. Нужно было выйти из этого кабинета, где воздух казался спёртым, несмотря на открытое окно.

Он вышел в коридор. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, увешанные портретами предков. Половики глушили шаги, и тишина была такой плотной, что слышно было, как тикают часы внизу, в холле.

Грейсон не знал, зачем он пошёл в сторону восточного крыла. Может быть, ноги сами несли его туда, где располагалась комната Аурелии - её выделили в гостевой половине, поскольку свой дом в этих краях у неё был, но ехать накануне свадьбы в Лондон не имело смысла. Он не собирался нарушать приличия. Он просто хотел пройти мимо её двери, представить, что она там, за дубовой дверью, спит или, может быть, тоже не спит, и от этого ему станет легче.

Но он не дошёл до её комнаты.

Потому что, проходя мимо малой гостиной, выходившей окнами в оранжерею, он заметил, что дверь приоткрыта, и из-за неё пробивается слабый свет. Он знал, что слуги уже закончили уборку в этой части дома. И он знал, что Аурелия любила оранжерею, особенно поздно вечером, когда в ней зажигали лампы и стеклянные стены отражали сотни маленьких огоньков, создавая иллюзию звёздного неба.

Он хотел окликнуть её. Он хотел войти и сказать что-нибудь неловкое, например: «Я тоже не сплю» — или: «Вам не холодно?» или даже: «Я не могу дождаться завтрашнего утра». Он хотел увидеть её улыбку, ту самую, редкую, которая появлялась только тогда, когда она забывала о своём горе или о своей печали, которая делала её лицо почти прекрасным.

Вместо этого он замер на пороге.

Потому что она была не одна.

Он узнал его сразу. Николас Фэрбенкс. Художник, которого его мать наняла для написания свадебного портрета - подарка молодожёнам. Художник без титула, без состояния, без имени, которое стоило бы упоминать в одном ряду с Хоторнами. Сын разорившегося торговца шерстью, который пробился в общество благодаря таланту и наглости, которую в Лондоне называли «артистическим темпераментом».

Фэрбенкс стоял слишком близко к Аурелии. Он держал её за руку. Хотя нет, не так. Он держал её за запястье, и она не вырывалась. Она стояла неподвижно, с опущенной головой, и свет лампы падал на её волосы, делая их похожими на расплавленное золото.

-Я прошу вас,-услышал Грейсон её голос. Тихий. Почти умоляющий.-Уходите. Завтра моя свадьба.

-Я знаю,-ответил Фэрбенкс, и в его голосе было что-то такое, от чего у Грейсона свело челюсть.-Именно поэтому я здесь, моя дорогая. Это ваш последний шанс. Вы не можете выходить за него. Он скучный, богатый, надменный болван, который будет смотреть на вас как на дорогую картину, а не как на женщину.

-Вы не имеете права…

-Я имею право говорить правду. Вы это знаете. Вы знаете, что между нами было.

Грейсон хотел войти. Хотел схватить этого наглеца за шиворот и вышвырнуть вон, в дождь и грязь, где ему и положено быть. Но что-то удержало его. Желание услышать, что скажет она. Желание убедиться, что она сейчас оттолкнёт этого человека, назовёт его лжецом, призовёт слуг.