Жена солдата

Глава 1. Бал в столице

Вино лилось рекой, свечи мерцали в хрустальных люстрах, а я кружилась в вихре музыки и шепота за спиной. Голубой шелк моего платья шелестел, жемчуга впивались в шею, а рука Виктуара сжимала мою талию так крепко, будто боялся, что я ускользну.

Виктуар де Монфор. Высокий, но не так, чтобы пугать дам, а ровно настолько, чтобы им приходилось закидывать голову, глядя в его глаза — холодные, серо-голубые, как лед на поверхности зимнего озера. Волосы темные, почти черные, но не жесткие, как у солдат, а мягкие, уложенные в изысканные локоны, которые так и просились, чтобы их запутали женские пальцы.

Он носил темно-бордовый камзол, который идеально подчеркивал его бледную кожу — благородную, без единого загара, будто он никогда не выезжал за пределы столицы без зонтика. Его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти — были украшены лишь одним перстнем с фамильным гербом, но этого хватало, чтобы понять: перед вами не просто дворянин, а потомок древнего рода, пусть и без гроша за душой.

Когда он проходил мимо, женщины замирали, а мужчины напрягались — не потому что боялись, а потому что чувствовали: этот человек играет в какую-то свою игру, и правила ее известны только ему.

— Миледи, вы сегодня ослепительны, — его губы коснулись моей ушной раковины, горячее дыхание обожгло кожу. — Будто сама королева фей сошла с небес, чтобы посмеяться над нами, смертными.

Я закинула голову и рассмеялась слишком громко, чувствуя, как взгляды гостей впиваются в мою спину. В огромном зеркале напротив мелькнуло отражение матери — ее бледное лицо, сжатые в тонкую ниточку губы, холодные глаза, полные презрения.

— Адрианна, — ее голос прозвучал прямо у меня за спиной, — ты забыла, что сегодня твой отец возвращается с войны? Или вино важнее семейного долга?

Я развернулась к ней, нарочито медленно, чувствуя, как пол подо мной слегка покачивается.

— Милая матушка, разве можно встречать героя трезвой? Это же неприлично.

Мать не удостоила меня ответом. Она лишь провела ледяным взглядом по моему декольте, где жемчужное ожерелье слегка перекосилось, и удалилась, оставив за собой шлейф аромата лаванды и разочарования.

Виктуар тут же заполнил пустое пространство, его пальцы скользнули по моей обнаженной спине ниже, чем позволяли приличия.

— Твоя мать, как всегда, очаровательна. Напоминает мне ледяную статую в саду моего отца — такая же холодная и никому не нужная.

Я фыркнула, но в груди что-то болезненно сжалось.

— Она просто ненавидит, когда я веселюсь.

— Она ненавидит, что ты живешь, — Виктуар поднес к моим губам бокал с темно-рубиновым вином. — А ты, моя прелесть, создана для жизни. И для вина.

Я осушила бокал одним глотком, чувствуя, как горячая волна разливается по телу. Где-то заиграли новую мелодию, но мне уже было плевать на танцы.

— Пойдем отсюда, — прошептала я, хватая Виктуара за рукав. — Здесь слишком душно. И слишком много...

— Твоих родственников? — он усмехнулся.

— Свидетелей, — поправила я его и потянула за собой в сторону коридоров.

За спиной слышались шепотки и смешки. Пусть судачат. Завтра утром они все равно забудут, как Адрианна фон Арренберг напилась и вела себя непристойно. Они всегда забывали.

Виктуар крепко сжал мою руку, когда я потянула его к коридору. Его пальцы были горячими и чуть липкими от вина.

— Куда мы? — прошептал он, прижимаясь губами к моей шее. — Неужели ты наконец решила...

— Просто тихо! — резко оборвала я его, почувствовав, как от его прикосновений по спине пробежали мурашки.

Мы протиснулись в узкий служебный коридор, где пахло воском и застоявшимся воздухом. Я шаталась — то ли от выпитого, то ли от этой духоты. Где-то впереди мерцал тусклый свет, но вместо того, чтобы идти к нему, я вдруг замерла.

Из полуоткрытой двери женской гостиной доносились голоса. Сладкий, приторный голос Катарины:

— Адрианна? О, если бы вы знали...

Я машинально сжала пальцы Виктуара, заставив его остановиться. Он хотел что-то сказать, но я резко прижала палец к его губам. В голове стучало, но теперь уже не только от вина.

— ...она так напилась, что целовалась с лакеем в кладовой, — продолжала Катарина, и в ее голосе звучало то самое сладкое злорадство, которое я ненавидела с детства.

Виктуар фыркнул. Я резко развернулась к нему, но в этот момент из-за спины раздался шорох. Мы оба вздрогнули. В конце коридора стоял тот самый паж — веснушчатый мальчишка с моим потерянным бокалом в руках.

— Миледи, — прошептал он, и в его глазах читалось что-то между страхом и жалостью, — вам... вам нехорошо?

Я почувствовала, как Виктуар напрягся рядом со мной. Его пальцы впились мне в запястье.

— Убирайся, — прошипела я пажу, но голос дрогнул.

Мальчик не убежал. Вместо этого он осторожно протянул мне бокал и что-то маленькое, блеснувшее в тусклом свете. Мой флакон с настойкой.

— Там балкон, — тихо сказал он, кивнув в сторону. — И... вам лучше пойти одной.

Виктуар резко дернул меня за руку:

Глава 2. Королевский прием

Голову раскалывало на части. Я лежала лицом вниз на шелковых простынях, и даже слабый свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, казался пыткой. Губы были сухими, язык прилип к нёбу, а во рту стоял привкус прокисшего вина и собственного позора.

— Миледи... — робкий голос служанки прозвучал где-то рядом.

Я простонала в ответ, натянув подушку на голову.

— Миледи, вас требует мать.

От этих слов я открыла один глаз. Комната плыла передо мной, как палуба корабля в шторм. На полу валялось мое вчерашнее платье — голубой шелк был испачкан вином и чем-то еще, что я не решалась разглядывать.

— Сейчас... — мой голос звучал хрипло, будто я всю ночь кричала.

Я попыталась сесть, но мир тут же накренился, и я схватилась за ночной столик. Там, среди пустых флаконов духов и рассыпанных бусин, стоял графин с водой. Руки дрожали, когда я наливала себе стакан.

Вода оказалась теплой и отдавала медью, но я выпила все до капли.

Только теперь я заметила, что служанка — та самая, рыжая, с веснушками — смотрит на меня с каким-то странным выражением.

— Что? — буркнула я.

— Ваш отец... генерал... он вернулся.

Я замерла. В голове пронеслось обрывками: музыка, смех, Виктуар, который что-то шептал мне на ухо...

— Когда?

— Ночью. Его сейчас принимает король. И... — служанка потупилась. — Ваша мать велела вам явиться немедленно.

Я застонала, потирая виски.

— Скажи, что я умираю.

— Она сказала, что... если вы не придете сами, она пришлет лакеев, чтобы они принесли вас на носилках.

Я закрыла глаза. Где-то за окном пели птицы, светило солнце, и весь мир жил своей жизнью, в то время как мой медленно разваливался на части.

— Хорошо, — прошептала я. — Но сначала... принеси мне вина.

Служанка широко раскрыла глаза.

— Миледи?

— Чтобы прийти в себя! — прошипела я. — Или ты хочешь, чтобы я предстала перед королем, как последняя пьяница?

Она кивнула и выскользнула за дверь. Я опустила голову в ладони.

Карета тряслась по мостовой, и с каждым ухабом в висках стучало все сильнее. Я прикрыла глаза, но это не помогало — солнечный свет пробивался сквозь бархатные шторы, ударяя в воспаленные веки.

— Хоть бы ты привела себя в порядок, — мать сидела напротив, холодная и прямая, как клинок в ножнах. Ее черное платье с серебряным шитьем казалось слишком торжественным даже для королевского приема. — Ты знаешь, как важен сегодняшний день.

Я знала.

За окном мелькали дома — сначала бедные кварталы с покосившимися крышами, потом широкие улицы знати, украшенные гербами и флагами. Город готовился к празднику: торговцы раскладывали товары, дети бежали за нашей каретой, а на площадях уже начинали собираться толпы. Все хотели увидеть героя, вернувшегося с войны.

Все, кроме меня. Я снова достала флакон с настойкой и сделала глоток. Мать сжала губы, но не сказала ни слова.

Тронный зал Королевского дворца ослеплял.

Высокие стрельчатые окна пропускали свет, который преломлялся в тысячах хрустальных подвесок огромных люстр. По стенам, украшенным гобеленами с изображением побед королевского дома, стояли рыцари в парадных доспехах. Их забрала были подняты, но лица оставались неподвижными — казалось, это не люди, а статуи из стали.

А в конце зала, на возвышении, стоял трон.

Золотой, с резными драконами на спинке, увенчанный балдахином из пурпурного бархата. И на нем... Король Эдгар Пятый.

Он сидел, слегка откинувшись, одна рука лежала на рукояти меча, другая — на колене. Его лицо, обрамленное короткой бородой с проседью, казалось высеченным из мрамора — ни усталости, ни эмоций, только спокойная уверенность. Но глаза... Глаза были живыми. Острыми. Они заметили меня еще до того, как я сделала первый шаг.

— А, — его голос, тихий, но четкий, заставил замолчать весь зал. — Генеральская дочка.

Я поклонилась, чувствуя, как под взглядом короля кожа на спине покрывается мурашками.

— Ваше величество.

Он усмехнулся, но не стал ничего говорить. Вместо этого поднял руку — жест, отточенный годами власти.

Когда двери распахнулись, и он вошел, я едва узнала его. Генерал Людвиг фон Арренберг — мой отец.

Где-то под слоем дорожной пыли и копоти еще угадывался тот стальной каркас, что я помнила с детства — широкие плечи, державшие на себе всю тяжесть нашей семьи, прямая спина, не гнувшаяся даже перед королем. Но война оставила на нем свои отметины.

Его лицо, когда-то полное и румяное, осунулось, обнажив резкие скулы и челюстную кость, выступающую словно лезвие под натянутой кожей. Глубокие морщины — новые, незнакомые — расходились от глаз, будно трещины по пересохшей земле. Те самые глаза, серые как зимнее море, что всегда смеялись, когда он подбрасывал меня в воздух, теперь казались впалыми, окруженными синеватыми тенями бессонных ночей.

Глава 3. Свадьба

Я проснулась от резкого рывка за плечо, словно меня выдергивали из глубины темного омута. Голова раскалывалась на части — каждый удар сердца отдавался нестерпимой болью в висках. Язык прилип к пересохшему нёбу, а веки были настолько тяжелыми, будто кто-то привязал к ним свинцовые гири. Сквозь узкую щель между ресницами я увидела перекошенное от тревоги лицо служанки — той самой рыжей девчонки с веснушками, что прислуживала мне вчера.

— Миледи, ради всех святых, вставайте! — Ее шепот звучал как гром среди тишины моей пылающей головы. — Через час начнут готовить вас к церемонии!

"Церемонии". Слово пронзило сознание, как раскаленный клинок.

Я резко села на кровати — или попыталась сесть, потому что комната тут же завертелась вокруг меня в бешеном танце. Пришлось ухватиться за резные деревянные столбики кровати, чтобы не рухнуть обратно. В груди бешено колотилось сердце, а в горле стоял привкус вчерашнего вина и чего-то еще — горького, неприятного.

Повернув голову (слишком медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ тошноты), я увидела свое отражение в стоящем напротив зеркале. Бледное, опухшее лицо с красными прожилками на белках глаз. Растрепанные волосы, слипшиеся от пота. И — о боги — синяк от чьих-то поцелуев, темнеющий на шее чуть выше линии декольте.

Воспоминания нахлынули обрывками. Темный сад. Руки Виктуара, сжимающие мои бедра. Его шепот: "Северные ворота... на рассвете...". Я вскрикнула и схватилась за виски.

— Который сейчас час?

— Почти полдень, миледи.

Кровь застыла в жилах. Полдень. Северные ворота... рассвет...

— Лорд де Монфор... — я схватила служанку за запястье, чувствуя, как дрожат мои пальцы. — Он... ждал?

Девушка потупила взгляд.

— Уехал на рассвете, миледи. Сказал, что его вызывают в южные провинции. Срочно.

В груди что-то оборвалось. Я закатила истерический смех, который тут же перешел в рыдания. Слезы текли по лицу, смешиваясь с пудрой и оставляя грязные дорожки на щеках. Служанка осторожно протянула мне серебряный кубок с какой-то мутной жидкостью.

— От похмелья, миледи. Бабушкин рецепт.

Я выпила залпом. Отвар оказался горьким и вязким, с привкусом полыни и чего-то еще, отчего язык немедленно онемел. Но через несколько мгновений туман в голове действительно начал рассеиваться.

И тогда я услышала, что где-то внизу, во дворе, уже звякали подковы о брусчатку. Громко переговаривались слуги. Стучали молотки — вероятно, украшали карету к предстоящему отъезду.

А за дверью моих покоев уже слышались торопливые шаги и голоса горничных:

— Где фата?

— Воду нагрели?

— Кто взял цветы для букета?

Я закрыла глаза. Сегодня я должна была стать женой человека, которого едва знала. А единственный, кто предлагал мне бежать, уже уехал.

Меня одевали, как куклу.

Служанки кружили вокруг, их руки тянулись ко мне со всех сторон — затягивали шнуровку корсета так, что каждый вдох давался с трудом, вплетали в волосы жемчужины, натирали кожу ароматными маслами. Я стояла посреди комнаты, неподвижная, позволяя им делать со мной все, что нужно, но внутри чувствовала лишь пустоту.

В зеркале передо мной отражалась незнакомая девушка в белом подвенечном платье — слишком бледном, слишком нежном для меня. Его кружевные рукава струились по моим рукам, как водопад, а вырез украшала тонкая серебряная вышивка — фамильный герб фон Арренбергов. Материнский подарок.

Где она?

Я оглянулась на дверь, но там не было никого, кроме суетящихся служанок.

— Ваша мать передала, что будет ждать вас в капелле, — тихо сказала рыжая служанка, будто угадав мои мысли.

Конечно. Она не придет. Не станет смотреть, как ее позорную дочь выдают замуж за выскочку.

Я закусила губу, чувствуя, как в горле снова подступает ком, и тут дверь открылась — вошел отец. Он остановился на пороге, его глаза — те самые серые, что и у меня — скользнули по моему наряду, по моему лицу, по следам слез, которые я не успела стереть.

— Адрианна...

Его голос звучал тихо, почти неуверенно. Он сделал шаг вперед, и я заметила, как его пальцы сжимают маленькую шкатулку из черного дерева.

— Это... — он протянул ее мне, — твоя мать должна была сама тебе вручить.

Я взяла шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо — фамильная реликвия, передававшаяся в нашем роду от матери к дочери перед свадьбой.

— Она... — я не могла заставить себя произнести слово "мать".

— Она сказала, что ты недостойна носить его, — отец произнес это прямо, без прикрас. — Но я думаю иначе.

Его пальцы дрожали, когда он достал кольцо и надел его мне на безымянный палец.

— Ты всегда будешь моей дочерью, — прошептал он. — Независимо от того, какое имя носишь.

Я не смогла сдержаться — бросилась к нему, вцепившись в его мундир, чувствуя запах стали и кожи, который помнила с детства.