Жертвенная невеста для огненного демона

Глава 1

Тяжелое солнце безжалостно обжигало поля вокруг деревни Вербрук третье лето подряд. Воздух дрожал над растрескавшейся землей. Девушка прикрыла глаза ладонью, вглядываясь в ту линию, где небо, выцветшее до блеклой жести, сливалось с выжженной, мертвой глиной. Облаков не было и сегодня. Не было уже много дней. Месяцев. Само небо отвернулось от них, запечатав под стеклянным колпаком вечного зноя.

Ее звали Элейн. Худая девушка девятнадцати лет с непослушными светлыми волосами, и усталыми зелеными глазами, в которых поселилась привычная, глубокая тревога. Она обернулась к колодцу. Каменная кладка, когда-то темная от влаги, теперь была покрыта серой пылью и паутиной трещин. На дне, в глубокой тени, тускло поблескивала грязная лужица, больше похожая на мутное пятно, чем на воду.

«Еще на два ведра. Может, на одно» — безрадостно подумала девушка, опуская свое.

Цепь скрипела, звук был сухим, раздражающим. Металлическое дно глухо стукнуло о камни на дне, поднимая облако ила. Вода, если это можно было так назвать, была теплой и мутно-коричневой. Она обожжет горло не утолив жажды. Оставит только горечь.

Деревенская площадь вокруг колодца обычно была центром жизни Вербрука — шумным местом встреч, сплетен и торговли. Теперь здесь было пусто и мертвенно тихо. Лишь пыль, мелкая и едкая, кружилась в знойном мареве, оседая на растрескавшейся земле и высохших, серых досках домов, съежившихся под солнцем.

Элейн осторожно, чтобы не взболтать осадок, зачерпнула мутную жидкость в свой глиняный кувшин. Этого хватит разве что смочить губы, промочить тряпку для лба и, может быть, сварить горсть жесткой крупы. На большее рассчитывать не приходилось.

— Можешь поделиться? — тихий, почти беззвучный голос заставил девушку обернуться.

Позади стояло двое детей — худощавый мальчик лет восьми с большими, слишком взрослыми глазами и его младшая сестра, прижимавшая к груди тряпичную куклу с выцветшими чертами лица. Одежда была потрепанной, висела мешками на острых плечах, а на щеках оставались белые дорожки от высохших слез и пыли. Сироты. Родителей забрала та же лихорадка, что и ее, только годом позже.

«Сердце разрывается», — подумала Элейн, и привычная горечь подступила к горлу.

— Сирота раздаёт водичку другим сироткам, — раздался насмешливый, слегка заплетающийся голос со стороны запертой наглухо пекарни. Бледный юноша в некогда дорогом, но теперь порядком изношенном жилете прислонился к стене, скрестив руки на груди. Торн, сын старосты. Щеки пухлые от скрытых запасов, и это злило больше всего. — Как трогательно. Настоящая святая из грязи.

— Отстань, Торн, — Элейн даже не посмотрела на него. Руки аккуратно налили немного воды в маленькую деревянную чашку. — Им нужнее.

Девочка, Лили, жадно припала к чашке, а мальчик, Марк, настороженно следил за сыном старосты, готовый в любой момент схватить сестру и убежать в тень переулка. Он испытывал к этому отбросу из светских кругов только ненависть. Элейн понимала его слишком хорошо. Ведь испытывала то же самое.

— Знаешь, что говорят в деревне? — Торн оттолкнулся от стены и подошел ближе, нарушая хрупкую дистанцию. Запах яблочного сидра ударил в нос — еще один дефицит, доступный лишь избранным. — Говорят, это всё из-за таких, как ты. Серых, убогих, никому не нужных. Боги гневаются на Вербрук за то, что мы терпим среди себя нечистую кровь, не принесли должной жертвы для очищения.

«Нечистая кровь». Старая, избитая песня. Мать девушки была чужой, пришедшей из-за гор, и этого никогда не забывали.

— Чушь, — Элейн забрала пустую чашку из маленьких, липких рук Лили. — Иди проспись, Торн. Твои сказки никого не напоят.

Но сын старосты был зол, пьян и, что хуже всего, уверен в своей безнаказанности. Он схватил её за запястье своими влажными и цепкими руками.

— Не указывай мне, что делать, выбросок, — дыхание парня обожгло её щеку. — Старейшины собираются сегодня вечером. Мой отец говорит, пришло время вспомнить древние традиции и платить по долгам. Всем.

Элейн вырвала руку. Движения получилось довольно резким, отточенным годами необходимости быть сильной, когда не на кого опереться.

— Пусть вспоминают. И желательно, пусть найдут способ вернуть воду в колодец и дождь с неба, пока мы все не умерли от жажды или не съели друг друга, как крысы в трюме.

Она повернулась к детям, спиной к Торну, демонстративно игнорируя его.

— Идемте. Вода кончилась, но я покажу вам, где в овраге, может быть, остались медовые ягоды… — и добавила тише: — Если муравьи не съели.

***

К вечеру, когда солнце, наконец, скатилось за горизонт, окрасив небо в болезненно-багровые тона, по деревне поползли слухи.

Женщины, развешивавшие выстиранное белье, которое теперь приходилось полоскать в отстоявшейся дождевой воде, собранной по каплям в бочки за месяцы, шептались, кивая в сторону дома старосты. Лица были закрыты, глаза бегали.

Мужчины, вернувшиеся с полей с пустыми руками и тяжестью безнадежности в плечах, угрюмо кивали, когда речь заходила о «необходимости крайних мер», о «жертве для общего блага». Слова были туманными, но смысл висел в воздухе.

Элейн сидела на скамейке у окна, своего маленького, покосившегося домика на самой окраине деревни. После смерти родителей она жила здесь одна, отгородившись от жалости и перешептываний работой и книгами. Маленький огород за домом, который раньше радовал глаз сочной зеленью лука, моркови и душистых трав ее матери, теперь представлял собой клочок сухой, потрескавшейся земли с несколькими чахлыми, серо-зелеными ростками, боровшимися за жизнь.

На коленях у девушки лежала раскрытая книга — одна из немногих, самых ценных вещей, оставшихся от матери. Толстый фолиант в потертом кожаном переплете. Истории о дальних странах, где текли полноводные реки, о волшебных существах из лесов, которых здесь давно вырубили на дрова, и о древних временах, когда боги ходили среди людей и заключали договоры.

Глава 2

Большой зал в доме старосты был единственным местом в Вербруке, способным вместить всех старейшин. Помещение, обычно использовавшееся для свадеб и праздников, теперь казалось мрачным и тесным. Двенадцать мужчин и женщин, самых уважаемых и старых, сидели за длинным дубовым столом, грубо сколоченным еще прадедами. Когда Элейн вошла в сопровождении помощника старосты, воздух в комнате сгустился от молчаливого напряжения.

Свечи в железных подсвечниках отбрасывали дрожащие, неровные тени на лица, делая их похожими на маски из воска — застывшие, с глубокими морщинами-трещинами. В углу комнаты, прислонившись к резному буфету, стоял Торн, скрестив руки на груди. На его лице играла плохо скрываемая ухмылка удовлетворения, будто он наблюдал за тем, как наконец-то ловят давно ускользавшую дичь.

«Собрался весь цветник», — мелькнула в голове девушки истеричная мысль.

— Проходи, садись, дитя, — староста указал трясущейся от возраста рукой на одинокий стул, поставленный в центре комнаты, прямо напротив головы стола. Низкий, с жестким сиденьем из некрашеного дерева. Он стоял на голых половицах, в отдалении от всех, как место для подсудимого.

Элейн осторожно опустилась, чувствуя, как каждый сучок давит сквозь тонкую ткань платья. Её беспокойство, этот противный холодный комок в желудке, рос с каждой секундой, проведенной под пристальными, оценивающими взглядами.

— Элейн из Вербрука, — начал шаман Мортимер, поднявшись со своего места с неестественной для его лет легкостью. Его тень, гигантская и уродливая, заплясала на стене за ним. — Ты знаешь, почему мы позвали тебя в этот круг?

— Нет, господин, — ответила Элейн, заставляя свой голос звучать ровно.

«Ложь. Я догадываюсь. О, боги, я догадываюсь».

— Наша деревня погибает, — старик медленно, с театральной важностью обошел стол, его потрескавшиеся башмаки поскрипывали по полу. — Три года без должного дождя. Колодцы высыхают. Скот гибнет, блея и мыча от жажды. Урожая нет. Земля, как и Боги, отвернулась от нас.

Элейн молчала, сжав зубы. Всё это было известно каждому жителю Вербрука до боли, до тошноты. Зачем повторять? Чтобы создать настроение? Чтобы оправдать то, что они собираются сказать дальше?

— Мы обращались к соседним землям за помощью, — продолжил староста, перебирая лежащие перед ним бумаги — бесполезные прошения, теперь просто бутафория. — Отправляли гонцов к королевскому двору с последними монетами из общей казны. Никто не может помочь. Засуха поразила все земли в округе. Мы одни в этой беде.

«Одни. И потому нужно найти крайнего. Жертвенного агнца», — пронеслось в голове девушки.

— Все земные методы испробованы, — добавила травница Хельда, единственная женщина среди старейшин. Ее лицо, обычно доброе, сейчас было строгим и усталым. Она не смотрела на Элейн. Было стыдно. — Молитвы, подношения малым духам, даже... даже кровь скотины проливали у камня на перекрестке. Ничего. Остался лишь один путь. Древний. Тот, к которому прибегали предки, когда мир был моложе, а боги — ближе.

Шаман, дойдя до противоположного конца стола, достал из-за пазухи древний свиток, завернутый в потемневшую кожу. Он бережно, с дрожью в пальцах, развернул его на столе.

— Три ночи я провёл в посту, в молитвах и поисках ответа в глубинах памяти наших предков, — его голос стал глубже, наполнился ложной, напыщенной силой проповедника. — И был мне знак. В самых старых книгах, что хранились под алтарем в разрушенной часовне, нашёл я забытый, но истинный ритуал. Наши предки знали, как молить о милости не богов, что отвернулись, а... иных сил. Сильных. Древних.

Девушка чувствовала, как холодеют кончики пальцев.

— Никсар, — торжественно произнес шаман, указывая костлявым пальцем на рисунок в свитке. На пергаменте было изображено существо с мощной, рогатой головой, окруженное языками пламени, но в самих очертаниях было что-то извращенно-человеческое, и крайне соблазнительное. — Древний дух огня и плодородия, хранитель подземных ключей и повелитель дождевых туч. В его власти — вернуть жизнь нашим землям, наполнить колодцы и напоить корни. Он может остановить эту пытку.

— Но такие силы... демоны, — тихо, с придыханием поправила травница, наконец подняв глаза на Элейн, — они требуют платы. Не монет и не хлеба.

— Жертвы, — добавил шаман, — Не простой жертвы, но особой. Чистой девы, не познавшей мужчины, чья душа не отягощена земными страстями. И... без кровных уз, связывающих её прочно с этим миром. Той, чья жизнь уже принадлежит общине, а не семье. Той, чья жертва будет... чистейшей.

Девушка чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Стало кристально, ужасающе понятно, почему выбор пал именно на неё. Сирота. Чужестранка по матери. Одинокая. «Без кровных уз». Удобная. Расходный материал.

— Вы... — ее голос сорвался, стал хриплым шепотом. Она сглотнула, пытаясь найти воздух. — Вы хотите принести меня в жертву? Отдать этого... этому Никсару?

— Не просто жертву, — мягко, почти отечески произнёс староста, сложив руки на столе. — Невесту. Никсар требует невесту, которая станет связующим звеном между нашим миром и его царством. Живым мостом. Ты будешь отдана ему в обряд брака, и через этот союз его сила изольется на наши поля.

— Это великая честь, Элейн, — перебил снова шаман, — Твоя судьба — не умереть в безвестности от голода, а спасти всю деревню. Твое имя будут помнить. Как героиню. Как святую.

В комнате повисло густое, давящее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием свечей. Девушка смотрела на свои руки, сжатые на коленях до побелевших костяшек. Она видела каждую царапину, каждый след от работы, тонкие синие жилки под кожей. Эти руки могли бы держать собственного ребенка, лечить травы, перелистывать страницы книг... Теперь их судьба была иной.

— А если я откажусь? — наконец выдохнула она, поднимая голову. Ее взгляд метался от лица к лицу, ища хоть долю поддержки. Но ее было.

Торн тихо усмехнулся из своего угла.