Жестокий

Пролог

— Помогите!

Мой истошный крик теряется среди шума ночной улицы: резкие звуки автомобильных клаксонов, смех пьяной толпы на углу у бара, громкие басы музыки, что рвется из дверей ночного клуба на втором этаже.

Свет фар, огни светофоров, вспышки неоновых вывесок ослепляют меня.

В тонкой ночной сорочке мне холодно, а под грязными ногами чувствую мокрые липкие окурки и ледяные лужи.

Я оглядываюсь.

Я вижу его глаза. Жестокие, пристальные и светло-серые, как отблески стали.

Идет среди других людей, который с недоумением оборачиваются на меня и уголками губ усмехается.

— Нет! — верещу я, когда слышу его голос в голове, который обещает мне, что я пожалею о своей наглости. — Помогите!

“Я оттрахаю тебя во все твои дыры”

— Помогите! — я кидаюсь к полному мужчине в черной кепке и дергаю его за рукав куртки. — Умоляю!

Он меня отталкивает:

— Отвали, чокнутая!

Я падаю в лужу. Чувствую резкую боль в коленях, но вновь вскакиваю. Меня опять чьи-то руки отталкивают, а прокуренный голос недовольно вздыхает:

— Пьяная, что ли?!

Захлебываясь слезами, бросаюсь в сторону стеклянных дверей, за которой меня встречает тесная ночная закусочная с тремя маленькими столиками и высокой обеденной стойкой у окна.

В нос бьет запах прогорклого масла, дешевых сосисок из сои и старой горчицы. Глаза обжигает яркий люминесцентный свет у потолка.

“Будешь визжать как последняя сука в течке”

— Помогите! — кидаюсь к стойке за которой бледнеет пузатый и усатый мужик в заляпанном фартуке. — Спрячьте меня!

Я не в себе.

Я не совсем понимаю, где нахожусь, и мой инстинктивный страх перед жестоким хищником, который лениво следует за мной, выжигает мозги.

Я бросаюсь за стойку, сажусь на корточки у ног шокированного мужика и обхватываю колени руками.

Всхлипываю.

Пялюсь на дверцу небольшого холодильника, который вместе со мной спрятался под стойкой.

“Я твой запах чую, щеночек”.

Я вскрикиваю и вскакиваю на ноги, когда звенит колокольчик над входной дверью грязной ночной забегаловки.

— Вот ты где, — бархатный смех бьет по голове электрическими разрядами, и я с криками кидаюсь на кухню через скрипучие жирные двери.

Я подскальзываюсь на лужице кетчупа, к которому прилипла веточка вялой петрушки. Меня резко ведет назад, правую ногу я с криком вскидываю вперед в попытке сохранить равновесие.

Я падаю плашмя на спину, но успеваю напрячь шею, и моя голова не касается пола. Она замирает в сантиметре от скользкого кафеля, который покрыт тонким слоем жира или масла.

Надо мной замирает темная широкоплечая тень.

Я не вижу лица.

Я вижу лишь глаза, которые будто светятся стальными бликами.

— Ты такая неуклюжая, — низкий голос вибрирует превосходством. — И вся грязная, как свинья.

Я вскрикиваю. Переворачиваюсь на живот, а после пытаюсь вскочить на ноги, но могу подняться лишь на четвереньки.Воздух сгущается. Мне тяжело дышать, и я не чувствую ни рук, ни ног.

— Нет, — сипло шепчу я, — прошу…

Ползу по кафелю мимо разделочного стола стойки с мойкой. Слышу хруст под ладонью. Я раздавила таракана.

— Очаровательный вид, — неторопливо шагает за мной.

Я замираю у высокого холодильника, и понимаю что моя ночнушка не прикрывает мою попу и киску, и я чувствую этот темный горячий взгляд на моей промежности.

Хватаясь за нижнюю дверцу холодильника, который громко и зловеще гудит, я все же встаю на нетвердые ноги, который вновь подкашиваются от хриплого смеха.

Приваливаюсь к холодильнику и кошусь на того, кого я обязана называть хозяином.

Брюки со стрелками, черный ремень с серебряной пряжкой и белая рубашка, которая натянута на мощной груди и мускулистых плечах. Рукава рубашки закатаны, и на сильных предплечьях выступают синеватые вены, которые сигнализируют мне, что Хозяин в бешенстве.

Его кровь закипает, разгоняется и вены наливаются гневом и вожделением.

— Отпусти меня…

Его лицо с четкими и жесткими чертами растягивается в хищной ухмылке. Черные брови с легким и насмешливым изломом приподнимаются в наигранном удивлении:

— И куда же ты пойдешь, щеночек?

Куда угодно. Я согласна и на самую злачную дыру лишь бы подальше от него.

— Нет, не отпущу, — его голос становится строже, — у меня другие планы на тебя, щеночек.

Я выдыхаю и из последних сил кидаюсь к двери, что по моим ожиданиям должна вывести меня из кухни на улицу.

Но Он грубо дергает меня за волосы, а после одним ловким движением за плечо разворачивает к себе.

Ухмыляется, сжимает мою талию и усаживает на разделочный стальной стол. Он оказывается между моих ног. Я колочу его по груди задыхаясь в рыданиях:

— Нет… нет… нет…

— А планы у меня такие, — вновь дергает за волосы, запрокидывая мое лицу к желтому от жира потолку и выдыхает в шею, игнорируя мои крик, — оттрахать тебя на этом столе..

1

— Альфа, умоляю, — конючит мой отец перед грозной высокой тенью, — я виноват… виноват… но меня заставили… Господин Ксандр…

Я стою у двери и в ужасе смотрю в щелочку. Пошевелится не могу, а по спине пробегает холодный озноб.

К отцу пришел кто-то опасный. Кто-то страшный. Кто-то мрачный и жестокий. И если мой отец сейчас рыдает, на коленях перед гостем, то я должна бежать, но я не могу даже пальцами дернуть.

— Встань, — низкий и вибрирующий голос Ксандра отдается в моей груди дрожью.

— Да, конечно, Альфа, — поскуливает мой отец и поднимается на слабые ноги.

Я его почти не вижу за широкой спиной гостя.

Я должна уйти, ускользнуть и позвать на помощь, но я так и стою без движения, будто статуя, в котором отчаянно бьется сердце, как маленькая подбитая бабочка.

— Простите, Альфа, — сипит отец, — как мне загладить мою вину? Как?.. — нехорошая пауза и шепот. — У меня есть дочь… Красавица, нетронутый цветок…

Я широко-распахиваю глаза, и дыхание сбивается.

Ленивый поворот головы, и тусклая настольная лампа выхватывает хищный мужской профиль. Ухмылка, и у меня немеют руки.

Он знает, что я подглядываю.

И знал с того самого момента, когда я подошла к двери отцовского кабинета. Он уловил мои шаги, пусть я думала, что крадусь бесшумно, чуял запах, слышал мое сердцебиение и вдохи с выдохами. Я это понимаю на уровне инстинктов, которые сейчас вопят, что нам надо бежать. Бежать!

— Я держал ее в строгости, — заискивающе шепчет отец, не подозревая, что я слышу его жалкие слова. — Она не знала мужчин… очень скромная девочка… Можешь забрать ее…

— Заберу, — соглашается гость с высокомерной усмешкой, а затем резко вскидывает руки.

Я слышу жуткий громкий хруст, а потом на ковер падает мой отец с неестественно свернутой набок головой.

Я не моргаю.

Мир замедляется, я выдыхаю через приоткрытый рот, и за выдохом следует оглушительный удар сердца.

— Хорошие девочки в такой поздний час спят, — через гул в голове пробивается в мозг мрачных и хриплый голос.

И я кричу.

Кричу, отступаю от двери и кидаюсь прочь по темному коридору второго этажа. Мой отец мертв.

Ксандр убил моего отца одним движением. Без жалости и сомнений.

— Какой очаровательный щеночек, — смеется в нескольких шагах позади меня.

Я спотыкаюсь о складку ковровой дорожки, путаюсь в подоле длинной сорочки, падаю и резко переворачиваюсь на спину. В ужасе ползу головой и плечами назад, не в силах оторвать взгляда от огромного мужика, который не спеша шагает ко мне, поправляя галстук у ворота рубашки.

Высокие скулы, четкая линия волевого подбородка, черные короткие волосы, самодовольная ухмылка и глаза… холодная сталь.

— Твой папа меня разочаровал, — еще один шаг.

— Помогите… — сдавленно и сипло умоляю я тишину.

— Твой отец отдал тебя, — устало вздыхает, — ты же сама его слышала, а слово отца — закон.

Усмехается.

Я у лестницы. Я пытаюсь встать, но ноги меня не слушаются, а перед глазами все плывет, будто я выпила пару бокалов вина.

Это он виноват.

Это Его присутствие подавляет меня, лишает сил и воли. Капля за каплей.

— Нет… нет… — зажмуриваюсь и резко распахиваю глаза в попытке хоть немного прояснит взгляд и разум.

Я стою на третьей ступени лестнице, крепко сжав перила, и опять я цепенею под взглядом, что прожигает мне затылок.

Тяжелая ладонь ложится мне на правое плечо.

— Нет… — скулю я. — не трогайте меня, пожалуйста… Я ничего не сделала…

Слезы обжигают щеки, сердце пробивает резко несколько ударов, потом будто переворачивает и вновь заводится.

Рывок, и я прижата к стене, что обклеены старыми обоями с цветочным узором: Белые лилии на зеленом фоне.

— Тише, — Ксандр прижимает палец к моим губам и щурится, — не кричи. Все же ночь на дворе.

Меня трясет крупной холодной дрожью, а палец проскальзывает между щекой и зубами, которые я инстинктивно крепко-крепко сжимаю.

Смотрю в серые глаза не в силах моргнуть. На меня смотрит не человек. На меня смотрит чудовище: у радужки нет рисунка, нет крапинок, и она разгорается в полумраке зловещими огоньками.

Он давит пальцем на зубы и приказывает:

— Открой рот.

Я ослабляю челюсти. Не по своей воле: лицевые мышцы будто обмякают, когда Он прищуривается.

Палец проскальзывает к языку. Давит на него у корня и резко проскальзывает к гландам:

— Не держи в себе.

Одергивает руку, спускается на пару ступеней, а меня выворачивает наизнанку желчью, слизью и ужасом, который поднимается из глубин моего нутра утробными стонами и болью.

Опустошенная я оседаю на ступеньку и прижимаю ко рту ладонь. Страха нет. Есть только тупое недоумение, будто я действительно выпустила из себя страх вместе с содержимым желудка.

— Я теперь твой Хозяин, щеночек, — Ксандр наклоняется ко мне и обнажает белые зубы в хищной улыбке, — предупреждаю сразу. Капризных сучек я терпеть не могу. Мне по душе послушные, ласковые девочки.

Я поднимаю взгляд.

— Снимай трусики, — касается моего подбородка двумя пальцами, — они теперь для тебя под строгим запретом.

2

— Нет… я не могу… — заикаюсь и чувствую, как мои щеки заливает румянец жгучего стыда, — не могу снять трусики… Господин Ксандр… — во мне сейчас говорит тот же страх, что говорил в моем мертвом отце.

Натягиваю сорочку на колени и с мольбой смотрю на Ксандра, который в легком негодовании вскидывает черную бровь:

— Так не пойдет.

Я чувствую прилив страшной вины перед Ксандром. Как я могу отказывать Хозяину? Я же хорошая девочка, а хорошие девочки выполняют приказы, поэтому мои руки, подчинившись чужой воле медленно приподнимают подол сорочки и оголяют колени под пристальным взглядом.

Собираю сорочку на животе в мелкие складки и замираю в желании вернуть себе власть над руками, но они уже тянутся к моим тонким хлопковым трусикам.

Поддеваю большими пальцами резинку:

— Прошу, не надо…

Он управляет мой. Это не я сейчас медленно тяну резинку трусиков вниз.

— Продолжай, — глаз не отводит.

Слезы ручьями текут по щекам. Кожу щиплет от соли.

Приподнимаю попу, чтобы стянуть с нее трусики, и вновь сажусь на ступеньку, которая тихо поскрипывает под моим весом.

В кожу впивается острая заноза.

Стягиваю трусики до колен, отпускаю их, и они соскальзывают к стопам. Напряженно свожу колени вместе, и меня накрывает сильная дрожь.

Слезы текут по шее к ключицам.

Меня опять касается холодный и липкий страх: я сижу без трусиков перед жестоким убийцей, который и мне свернет шею, если ему что-то не понравится. Поджимаю пальцы на ногах.

— Я ведь вам ничего плохого не сделала… Я ничего никому не скажу… Я даже не знаю, кто вы…

Пытаюсь воззвать к совести и жалости бессердечного чудовища, но он лишь усмехается:

— Мне предложили взять тебя и я тебя возьму.

Носок черной отполированной до блеска правой туфли протискивается между колен. Край брюк немного задирается.

Вглядываясь в мои глаза, Ксандр с мягким усилием разводит мои ноги:

— Я хочу посмотреть на тебя, щеночек.

Опускает оценивающий взгляд, и я каменею. Только слезы катятся и катятся, разъедая мою кожу до красных дорожек.

Ксандр хмурится, и внизу живота нарастает жжение и жар. Чувствую, как к промежности приливает кровь мощным потоком, и я испуганно задерживаю дыхание.

— Почему не подстригаешь свои кустики? — поднимает взгляд, в котором пробегает темная искра чего-то нехорошего. Чего-то, что заставляет сердце биться так часто, что оно не выдержит и разорвется от ужаса. — Тебе не стыдно быть такой неряшливой девочкой?

Я краснею и не могу выдохнуть.

Сижу с раздвинутыми ногами и широко раскрытыми глазами и могу лишь сглотнуть, а затем вновь замираю, но пульсация в складках моей киски нарастает, становится глубже и болезненнее.

Я дышу тяжело.

Носок черной отполированной до блеска туфли касается моего колена и медленно скользит по внутренней стороне бедра, вызывая во мне отчаянный нутрянной скулеж:

— Не надо…

— Заткнись.

Тихий вибрирующий темной властью приказ пробивает глотку пронизывающей болью, которая застывает в моих голосовых связках острыми иглами.

— Я не люблю, когда много болтают, — носок туфли доходит до середины бедра. — Уясним несколько важных вещей, щеночек, слезы меня возбуждают, — продолжает всматриваться в мои глаза, не мигая, — страх меня заводит. Еще раз так сладенько всхлипнешь, — носок туфли уже почти у лобка, — я тебя оттрахаю прямо здесь. Рядом с трупом твоего папули.

Задерживаю дыхание и не моргаю.

— Хотя ты и не против, — Ксандр подныривает носком туфли подныривает под мою пульсирующую болью и зудом промежность.

Подъем его стопы давит на мою опухшую киску и раскаленную горошинку, что спряталась между ними.

По телу пробегает судорога напряжения, после которой меня накрывает волной слабости и жара, но я прикусываю язык до резкой боли и сдерживаю в себе стон с жалобным всхлипом.

Ксандр с ухмылкой вытягивает из-под меня туфлю, и я вздрагиваю, когда шнурки поддевают пульсирующий узелок плоти.

Под новой судорогой меня ведет в сторону. На выдохе отворачиваюсь от Ксанда и на выдохе хватаюсь за перила, крепко зажмурившись. Болезненный спазма плавит внутренности, растекается по животу до груди. Соски набухают, и дрожь перекидывает на плечи и спину, а затем уходит в ноги.

— Ты почти кончила, — удивленно смеется Ксандр и неторопливо спускается по лестнице. На последней ступени он оглядывается. — Ко мне, щеночек, — щелкает пальцами и присвистывает, будто действительно подзывает собаку, — ко мне.

3

Когда я выхожу за мрачным Ксандром из калитки на улицу, я украдкой смотрю по сторонам в надежде, что поздней ночью кто-нибудь решил прогуляться, но увы.

Улица пуста.

Даже кошка бездомная не пробегает.

Кричать — не вариант, ведь Ксандр в силах заткнуть меня щелчком пальцев.

Я вся дрожу, и меня опять начинает подташнивать. Ежусь от порыва ветра, фонарь в нескольких метрах от меня зловеще поскрипывает, и я вскрикиваю и вся съеживаюсь. Вновь начинаю бормотать:

— Отпусти меня… Умоляю… Я ничего никому не скажу…

Ксандр оглядывается у черного огромного внедорожника:

— Успокойся. Я даю тебе минуту.

Затем он одергивает рукав пиджака, сверяется с наручными часами и разворачивается ко мне. Прячет руки в карманы и, не мигая, смотрит на меня своими жуткими глазами, которые в ночи горят инфернальными огоньками.

Он меня изнасилует.

А потом убьет.

Расчленит.

А после утопит мои останки в жидком бетоне и кинет в реку.

Я не хочу, чтобы он касался меня. Не хочу, чтобы лишал невинности грубо, с болью и моими воплями отчаяния.

Он — убийца и насильник. Садист. Психопат.

Ксандр утомленно вздыхает, будто услышал все мои мысли, а мне чудится в ночи хруст, с которым он сломал шею папе.

— Минута почти прошла, — говорит Ксандр, и я срываюсь с места с криками о помощи.

Я рассудила, что я буду лучше бороться во что бы то ни стало. Пусть соседи услышат мои крики. Пусть они сейчас испуганно проснуться, подойдут к окнам и увидят, как я бегу по улице в одной тонкой ночнушке.

А потом когда приедет полиция расследовать смерть моего отца, то они вспомнят и о испуганных и отчаянных криках ночах, и о подозрительном мужчине у большой черной машины возле нашего с папой домом.

— Моего папу убили! Помогите! Господи, кто-нибудь!

Я вскрикиваю от острой боли, что пронзает пятку чуть ли не до самой кости. Я падаю, чувствую боль в коленях, а затем и в ладонях, на которые я при приземлении на четвереньки переношу вес.

Осколки.

Кто-то разбил бутылку пива у мусорного бака наших соседей.

— Больно… — сипло шепчу, — больно… Очень больно…

Слышу неторопливые шаги, а затем надо мной нависает черная тень, в которой я чувствую вибрирующее раздражение.

— Далеко не убежала.

— Больно… — всхлипываю я.

Мои слезы падают на брусчатку и впитываются темными пятнышками в бетон между острыми осколками.

Я хочу вновь вскочить и опять побежать, но осколки впиваются в колени и ладони глубже. Я дергаюсь, заваливаюсь в сторону и падаю на спину у ног Ксандра, который наклоняется ко мне и хмурится:

— Ты, видимо, в отца такая тупенькая.

Затем он хватает мое запястье, дергает меня к себе, и в следующую секунду под визг перекидывает через плечо:

— С тобой много возни.

Пятки, колени, ладони огнем горят. По пальцам стекает кровь ручейками, голова болтается из стороны в сторону.

— За что? — поскуливаю я. — За что?

Подходит к внедорожнику, открывает дверцу и буквально закидывает меня в салон на кожаное сидение.

Я опять вскрикиваю, когда в попытке забиться в угол, я ладонями и ногами помогаю себе отползти от Ксандра, когда то энергично ныряет в салон, а затем я испуганно замолкаю, когда понимаю, что за рулем еще кто-то сидит.

Сидит и молчит.

И не двигается.

Ксандр, пока я отвлеклась на молчаливого водителя, хватает меня за запястье и хладнокровно вырывает из окровавленной ладони осколок зеленого бутылочного стекла.

Я дергаю руку на себя с криком, который из меня вылетает натужным и болезненным хрипом.

— Заткнись, — Ксандр переводит на меня разъяренный взгляд.

Радужка его почти белая, и я понимаю, что он на грани. Он учуял мою кровь, и если я сейчас не закрою рот, то он мне руку отгрызет. Я это понимаю на уровне инстинктов, которые до этого гнали меня прочь от Ксандра, как от большого опасного хищника.

Выдергивает под мой всхлип второй осколок и аккуратной откладывает на свое бедро.

Без лишних разговоров водитель протягивает Ксандру бутылку воды, будто между ними налажена ментальная связь, и машина тихо и плавно трогается с места.

Ксандр зубами откручивает крышечку бутылки. Отплевывает ее мне на колени и, крепко сжимая мое запястье, промывает ладонь. Щиплет.

Кровавая вода ручьями стекает на резиновый коврик.

Меня всю трясет, когда Ксандр хрустит шее, не спуская взгляда с кровоточащих ран.

Шумно выдыхает, а затем поднимает мою ладонь к лицу, и каменею, когда он издает низкий утробный рык. Волоски по всему телу приподнимаются.

В ужасе распахиваю глаза, когда его горячий влажный язык проходит по моим ранам. Боль нарастает, рык становится громче. Воздух становится густым, вязким, он вибрирует, и перед глазами все плывет. Ребра сдавливают легкие, и я выпускаю из себя прерывистый выдох.

А затем я отключаюсь.

— Сладкая девочка.

4

Я с криком открываю глаза и резко сажусь. Я не понимаю, где нахожусь и не помню даже своего имени.

Через десять прерывистых вдохов и выдохов я вспоминаю Ксандра, мертвого отца и теплый влажный язык на раненной ладони.

Осматриваюсь по сторонам в мягком полумраке и ошарашенно замираю. За панорамными окнами от пола до потолка раскинулся ночной город.

Он будто живая картина, которая мерцает и переливается огоньками, а дороги с улочками походят на светящуюся паутину, в которой так легко сгинуть.

На каком же я этаже?

Сглатываю и подползаю к краю огромной кровати с низким изголовьем. Подо мной мягко шуршат черные шелковый простыни.

Вновь озираюсь в поисках Ксандра, но я — одна. Поднимаю взгляд к высокому потолку, который подсвечен тусклыми линиями голубоватых светодиодов.

— Эй, — неуверенно говорю я.

Съеживаюсь в ожидании, что в спальню ворвется Ксандр с приказами заткнуться, но мне отвечает зловещая тишина.

Кусаю губы.

С удивлением смотрю на перебинтованные ладони, колени и пятки. Когда Ксандр успел замотать меня в бинты? И почему я нырнула в такой глубокий обморок, что не очнулась, когда вырывал из меня осколки?

Боль должна была меня привести в чувство.

Кутаюсь в простынь, аккуратно встаю. Пятки ноют, но я в силах сделать несколько шагов к панорамным окнам.

Меня начинает подташнивать от высоты.

Голова кружится.

Огни других высоток начинают будто вибрировать, и я резко отворачиваюсь, прижав ладони к глазам.

Выдыхаю и медленно на цыпочках, чтобы не беспокоить раненые пятки, отхожу от окон.

Пол — под ногами гладкий и теплый.

— Ты тут? — вновь я спрашиваю у тишины.

Я растеряна.

Где Ксандр?

С опаской выхожу из спальни в темный коридор и испуганно вскрикиваю, когда у пола вспыхивает подсветка.

Вжимаюсь в стену, прижав перебинтованные ладони к груди. Сердце колотится яростным молоточком, оглушая меня в мрачной тишине, которую аж осязаю кожей: она бархатная и холодная.

— Ну, что ты такая трусиха… — шепчу я сама себе. — Это просто автоматическая подсветка… Ничего особенного…

Выхожу в просторную гостиную. Мой взгляд вырывает из полумрака огромный диван, низкий длинный столик с линией голографического огня, который в тишине потрескивает как настоящий, высокие минималистичные консоли у стен и винтовую черную лестницу в углу у барной стойки.

В воздухе я улавливаю запахи орехового дерева, свежей листвы и влажного мха, но эти нотки так же резко ускользают, как и появились.

— Ксандр?

И опять тишина.

В нерешительности чешу щеку, с опаской глядя на винтовую лестницу. Ладони немного стягивает болью.

Лестница манит.

Куда она ведет? На крышу?

На носочках семеню мимо дивана по мягкому упругому ковру. Перед лестницей я вновь замираю на несколько секунд, потому что опять чую в воздухе зелень, свежую влажность и мох.

Неуверенно схватившись ноющей ладонью за холодные перила, я торопливо и неуклюже поднимаюсь по высоким ступенькам. Простынь, в которую я закуталась, шуршит и струится за мной мягким шлефом.

Первый поворот лестничной спирали, второй, и запахи зелени, влажной земли, древесной смолы, мха в темноте усиливается.

Я спотыкаюсь о последнюю ступеньку и падаю.

Падаю на мокрую траву.

В испуге и недоумении я вскакиваю на ноги и бегу, позабыв о простыни, которую оставила позади. Ничего не различаю в темноте и нарываюсь на шуршащий куст.

Я опять с криком падаю, ветки подо мной похрустывают, царапают лицо, плечи, спину и грудь. На четвереньках я выползаю из куста и поднимаю лицо. Небо. Звездное небо.

Дышу тяжело, и мой взгляд начинает выхватывать из темноты разлапистые ветви и стволы.

Я слышу предостерегающее уханье совы в метрах двадцати, а затем следуют хлопающие взмахи крыльев.

Вся обмираю. Сзади клокочет нутрянной вибрирующий рык.

Я медленно оборачиваюсь через плечо, и издаю свистящий стон ужаса и удивления.

В паре шагов от меня замер, пригнув голову к траве, огромный черный зверь.

В лесной мрачной полутьме четко угадываю волчью морду с кровавым оскалом ярости. Глаза ночного чудовища горят белыми огоньками, а в черных зрачках застыл голод.

— Мамочки…. мамочки… — ползу на четвереньках прочь в кусты в надежде там найти укрытие. — меня сейчас сожрут…

5

Рык нарастает. Воздух вибрирует, и я замираю, вспоминая слова отца о том, что нельзя убегать от диких зверей.

Это их провоцирует.

А что тогда делать? Притворится кустиком, у которого сердце сейчас выскочит из глотки?

Мне так страшно, что я на пару секунд будто опять выпадаю из реальности и прихожу в себя под тихий хруст веточки.

Этот едва уловимый звук бьет по моим мозгам кувалдой, и с криками вскакиваю на ноги и бегу через колючие кусты.

Острые ветви хлещут меня по животу, груди и бедрам, цепляются за волосы, словно хотят остановить, но отмахиваюсь от них с отчаянными всхлипами.

Вот зачем меня Ксандр забрал!

Чтобы скормить своему домашнему волку!

— Помогите!

Бегу мимо черных стволов, спотыкаюсь об узловатые корни, а после чуть не падаю, поскользнувшись на влажном мхе.

Черная тень, что преследует меня бесшумными скачками, с угрозой фыркает и голодно урчит.

Со слезами продираюсь через густые заросли, зареванная, ослабевшая и вся в царапинах и ссадинах, и продолжаю бежать, не разбирая дороги, и налетаю на пружинистое ограждение, что заросли ковром из вьющихся побегов.

За живым забором я слышу отголоски ночного города: обрывки музыки, шум дорог с растянутыми гудками клаксонов.

Дрожащими руками раздвигаю листья в стороны, и за переплетением стеблей и стальной сетки мне открывается вид на огни города.

Я — на крыше.

Ксандр для домашнего волка высадил лес на крыше, и этот самый волк замер позади меня.

Он не рычит, но я чувствую его: волосы по всему делу приподнялись и раны под бинтами пульсируют болью.

Это — конец.

Я медленно разворачиваюсь к черному хищнику, который смачно облизывается, не спуская с меня жутких белых глаз с сероватым ободком. Вжимаюсь в живую изгородь и выдыхаю.

Из груди зверя вновь поднимается утробный рык. Делает шаг ко мне. Еще один, и я задерживаю дыхание, когда холодный волчий нос касается внутренней стороны бедра чуть повыше правого колена.

Внимательно обнюхивает бинт, а затем с урчанием лижет его и пытается подцепить резцами.

Когда его резцы проходят по моей коже, я опять кричу, бросаюсь в сторону, но падаю, споткнувшись о свои ноги.

Мохнатое чудище накидывает на мои пятки. Рвет бинты с разъяренным рыком, а я продолжаю визжать.

Переворачиваюсь на спину и со всей силы даю пяткой в покатый волчий лоб. Зверюга всхрапывает, отскакивает назад и возмущенно отплевывает клочок бинта. Замираю на траве с приподнятой ногой.

Прищуривается.

Волк прищуривается!

И в его зрачках разгорается черная злоба. Беззвучно обнажает клыки, и я понимаю, что отсутствие рыка — плохой знак.

Разорвет на клочки.

— Прости! Прости! — я резко подаюсь в сторону волка и сажусь, подобрав под себя ноги. Прижимаю ладони к лицу, всхлипывая. — Прости! Прости! Я не хотела! Я испугалась!

А затем наклоняюсь вперед и в слезах касаюсь лбом влажной, накрыв руками голову:

— Мне так страшно…

Застываю на несколько, секунд ожидая жестоких укусов, что будут раздирать мою плоть, и вновь осторожно сажусь на пятки.

Волк в шаге от меня смотрит на меня с презрительной снисходительностью. Мне становится стыдно за мои слезы, и я их торопливо вытираю. Бинт неприятно трет расцарапанную щеку.

Под пристальным взглядом мрачного волка я опускаю глаза. Зверю лучше не смотреть в глаза, потому что он может расценить это как вызов, а я не хочу, чтобы меня сегодня съели.

Волк медленно обходит меня по кругу, сосредоточенно принюхиваясь то к волосам, то к плечу, то к спине, то к шее нырнет влажным носом и недовольно выдохнет.

Не шевелюсь.

Может, потеряет интерес и побежит по своим волчьим делам? Закрываю глаза в попытке успокоиться, когда волк вновь заинтересованно зарывается в мои спутанные волосы и шумно выдыхает в ухо.

Мурашки по телу бегут.

— А ты вроде не злой… — жалобно отзываюсь я и закусываю губы до боли.

Волк заходит за спину. Я слышу рык и жуткий хруст, который мне напоминает о смерти отца. С таким звуком Ксандр свернул ему шею.

— Нет, щеночек, я очень злой, — раздается хриплый и сердитый голос надо мной. — И зря ты сюда поднялась, но раз уж ты тут… — проскальзывают нехорошие нотки, — то пожелаешь мне доброго утра.

6

Не шевелюсь.

От голоса Ксандра вся покрылась мурашками. Соски покалывает прохладой, и они медленно напрягаются в две твердые горошины, но поднять руки и прикрыть голую грудь не могу.

Просто сижу и не моргаю.

Ксандр со вздохом выходит из-за моей спины и встает передо мной.

Я не сразу понимаю, что вижу.

Реальность замедляется, глаза мои округляются, и мозг отключается на несколько секунд.

Я вижу тугие завитки густых волос и… мать моя женщина… я смотрю прямо на мужской половый орган в обрамлении густых лобковых волос которые поднимаются дорожкой по напряженному животу к аккуратному пупку Ксандра.

Я сглатываю, и мужская плоть набухает.

Приподнимается.

Я все еще не могу моргнуть.

Рисунок синеватых вен под тонкой кожей проявляется четче.

Большой, и становится еще больше с каждой секундой. Я даже могу различить удары сердца по тем коротким интервалам, с которыми член Ксандра приподнимается.

Удар, и кровь хлынула вниз.

Синие вены выпирают четче. Крайняя плоть натягивается и соскальзывает с темной головки, которая целится маленькой дырочкой уретры мне прямо в лоб.

Мошонка, поросшая черными волосками, с новым приливом крови сокращается, подсобирает яички, что до этого расслабленно висели под толстым стволом.

— Мамочки… — всхлипываю я.

Я в ужасе.

Из уретры выступает вязкая мутноватая капелька.

— Ты знаешь, что делать, — с мрачной угрозой заявляет Ксандр.

Мой взгляд шокированно скользит по четко очерченному прессу с мощными кубиками, затем по широкой мускулистой груди темными сосками, и, наконец, я вновь вижу холодные насмешливые глаза Ксандра. Он прищуривается в нетерпеливом ожидании.

— Нет, не знаю… — честно и жалобно признаюсь я.

Когда я открываю рот, по шее, груди и животу прокатывается волна жара. Руки слабеют и мышцы с костями будто обращают в теплый воск.

— Открой рот и соси, — грозно приказывает Ксандр и хмурится.

— Но я… никогда… я не умею…

Я краснею до кончиков ушей. К страху примешивается острый стыд. Дыхание становится прерывистым, будто я сейчас разрыдаюсь, но глаза сухие.

— Я даже… не целовалась раньше…

Ксандр вскидывает бровь.

Его совершенно не волнуют мои отговорки.

— Начинай.

Я опускаю пугливый взгляд на член, который опять чуть-чуть приподнимается и зловеще покачивается.

Ксандр теряет терпение. Я чувствую его раздражение и темное густое возбуждение, которое откликается в моем животе тянущим напряжением.

На вдохе улавливаю терпкий и солоноватый запах. Рот заполняется густой слюной, которую я сглатываю, и хочу отстраниться, но Ксандр резко хватает меня за волосы и не позволяет отшатнуться.

— Рот открой.

Я жалобно всхлипываю и подчиняюсь клокочущему гневом приказу. Глаза щиплют слезы.

Почему он такой злой?

— Шире, — рычит он, вглядываясь в мое лицо.

Раскрываю рот так широко, как только могу.

— Язык высуни, — опять командует, крепко удерживая меня за волосы. — Вот так.

Вместе с его приказами во мне все меньше и меньше воли. Я не могу ни шевельнуть рукой, ни дернуть пальцем.

Я — лишь оболочка, в которой заперто сердце. Я чувствую только его. Глухие удары отдаются в висках.

— Расслабь челюсть.

Теперь и нижнюю половину лица не ощущаю. Мышцы будто исчезли. Растворились от приказа Ксандра.

— Вот это твоя рабочая позиция, — Ксандр хмыкает.

Второй рукой он перехватывает член у основания, и с ухмылкой медленно проводит солоноватой головкой по моему языку.

Она гладкая и упругая.

В низ живота будто залили теплый густой мед.

— Вдох, щеночек.

На моем вдохе головка резко проскальзывает к корню языка. Я пугаюсь, я хочу дернуться назад, но Ксандр уже двумя руками вцепился в мои волосы и с резким толчком вжимает мое лицо в лобок.

Он внутри моей глотки.

Распирает болью хрящи, как раскаленная стальная дубинка. Я чувствую подкатывающий рвотный спазм, который меня будто рвет изнутри, и Ксандр утробно рычит.

Резко дергает мою голову назад, а после вновь его член ныряет в мою глотку. В глазах темнеет, но я ничего не могу сделать.

Я в его руках — кукла.

Три толчка, и он грубо выскальзывает из меня.

— Выдох и вдох.

Из носа и раскрытого рта, который я не могу закрыть, вязким вспененным потоком льется слюна.

Я кашляю, хриплю, и опять после вдоха горло пробивает болью.

От моего жалобного мычания по глотке прокатывается болезненная вибрация, и Ксандр с низким стоном выдыхает и вдавливает лицо в жесткие завитки лобковых волос.

От испуга, нехватки кислорода я слабею. У меня закатываются глаза. Ксандр остервенело врывается мой рот несколькими короткими глубокими толчками, и его член становится каменным.

Между ног нарастает зуд. Киска пульсирует жаром, болью, что уходит во внутренности и пронизывает их глубоким спазмом напряжения.

Я чувствую языком волну, что идет по стволу от основания к головке. Залп горячей спермы под раскатистый рык Ксандра летит по пищеводу к желудку. Горловые хрящи похрустывают, расходятся, и я почти теряю сознание.

Ксандр дергает мою голову назад, с влажным звуком выскальзывая из меня. От моих губ и носа к багровой головке тянутся вязкие нити слюны.

На языке растекается терпкая горечь теплой спермы, и я падаю на траву с влажным кашлем, которым захлебываюсь в панике и ужасе.

Воздух обжигает легкие. Я на спине отплевываюсь, отфыркиваюсь и вновь захожусь в кашле, от которого у меня сокращаются низ живота и опухшая промежность.

Я пытаюсь сглотнуть.

Глотку пробивает боль, и я со слезами переворачиваюсь на живот. В отчаянии стону в помятую траву.

— Теперь самое время сказать мне, — Ксандр недовольно вздыхает, — доброе утро, Альфа.

7

— Доброе… утро… — кряхчу я в траву через боль и першение в глотке, — Альфа…

Опять надо мной раздается жуткий хруст, будто кому-то ломают кости и выкурчивают суставы.

Переворачиваюсь на спину и напряженно смотрю на черного волка, который сидит в шаге от меня и довольно облизывается в предрассветной серости, а после зевает во всю свою огромную зубастую пасть.

Щурится, и в его груди клокочет глухой рык.

Глаза.

Эти глаза… Светло-серые с черными зрачками.

Это Ксандр.

Это, мать его, Ксандр!

Я медленно приподнимаюсь на локтях, в ужасе вытаращившись на мохнатое чудище, которое рычит громче. Меня начинает подташнивать, и перед глазами плывут размытые пятна.

— Что за… Нет…

Я отползаю от Ксандра, который с угрозой поднимается на четыре лапы и делает ко мне шаг, мрачно опустив голову, будто готовится к прыжку.

— Это невозможно, — тошнота нарастает.

Воздух становится плотным, густым и теплым, как ядовитый туман. Дышать тяжело. На лбу проступает испарина, которую я в панике стираю дрожащей слабой рукой. Отползаю и вжимаюсь в шершавый ствол ели. В попу впились острые сухие колючки.

Ксандр — не человек.

Альфа — это не вежливое обращение, как, например, сэр или господин.

У моего отца в библиотеке было пара книг со сказками о зверолюдах. Об оборотнях. О детях Матери Луны, которая родила первых волчат от Лесного Бога, который соблазнил ее на утесе в шкуре волка.

Однажды папа застал меня за чтением и обозвал оборотней мудаками и гондонами, будто сказки для него были настоящими историями, а после даже плюнул на страницы и запретил читать о тех, с кого надо шкуру живьем сдирать.

Он ненавидел оборотней, потому что они для него были реальными. Он вел с ними дела. Он работал на них.

Он работал на Ксандра.

Я прикрываю веки и делаю глубокий вдох в попытке протрезветь, а когда распахиваю ресницы, то Ксандр уже стоит рядом и мрачно всматривается в мои глаза. Порыкивает.

Он что-то от меня хочет, а я его не понимаю.

Он что-то требует.

Приказывает, а я в его рыке слышу только: “Сожру, сожру, сожру, маленькая глупая девка. Сожру”

— Мне страшно… — жалобно поскуливаю я, и из меня опять льются солеными ручейками слезы. — Я не понимаю, что тебе от меня надо… Ты же уже сделал, что хотел… Отпусти меня… — и тихо добавляю, — Альфа…

Обнажает клыки и резцы в предупреждающем обрывочном рыке, и я испуганно прикрываю лицо ладонями, потому что мне показалось, что Ксандр хочет откусить мой нос.

Ворчит и дергает резцами растрепанный край бинта на правой ладони, а после опять требовательно урчит.

Торопливо разматываю грязный бинт с правой ладони. Руку простреливает болью, когда я резко и неаккуратно отрываю край бинта с засохшей кровью.

— Ай! — взвизгиваю я.

Вновь выступает алая кровь, и я хочу прижать руку к груди, но Ксандр останавливает меня злобным рыком и утыкается носом в мои раны.

— О, Господи… — я отворачиваюсь.

Я чувствую теплый влажный язык, от прикосновения которого все предплечье пронизывает струнами боли.

Ксандр слизывает кровь и от удовольствия зловеще низко урчит. Если дернусь, то цапнет. Не сдержит голодную дикую тварь и отгрызет руку по локоть.

Еще два жадных движения мокрого языка, и Ксандр оставляет меня. Заходит за ель, с громким хрустом костей, суставом и треском связок, и я вновь слышу его тихий разъяренный голос:

— Пошла прочь.

Сейчас мне не надо приказывать дважды. Я вскакиваю на ноги и бегу в рассветных сумерках среди угрюмых молчаливых стволов и застывших кустов.

— Завтрак мне приготовь.

Резко торможу, прижав облизанную ладонь к груди и оглядываюсь, ведь Ксандр хочет, чтобы я сейчас обернулась.

Серые блеклые лучи рассвета пробиваются сквозь ветви и листву и выхватывают из буйства зелени огромное мускулистое чудовище, покрытое черной жесткой шерстью. Под метра два или даже выше: крупная волчья голова, мощная шея, покатые плечи и потусторонние огоньки звериных глаз.

Ксандр делает бесшумный плавный шаг, а затем он раскрывает пасть в раскатистом реве, подавшись в мою сторону. Холодный ветер пробегает по лицу, а под ногами земля вибрирует, и я с визгом под громкий самодовольный хохот Ксандра опять бегу.

— Не будет завтрака, то тебя сожру, Щеночек! Все косточки обглодаю!

8

Стою закутанная в простыню у окна столовой. Я знаю, что с завтраком я справилась на отлично, ведь для отца их готовила каждый день, но я боюсь, что могла оплошать.

Во-первых, меня до сих пор колотит крупной дрожью и тошнит из-за страха перед черной тварью в лесу.

Во-вторых, на языке я все еще чувствую вкус спермы Ксандра и боль в глотке напоминает, что меня тридцать минут назад грубо и жестоко отымели в рот. Я никак не могу это осознать.

Я несколько раз прополоскала рот и лезла к корню языка пальцами, чтобы избавить желудок от семени Ксандра, но это никак мне не помогло. Я лишь получила несколько спазмов желудка и острую боль в глотке.

Ксандр был во мне, и его сперма сейчас медленно переваривается желудком. Это было отвратительно. Это было больно, жестоко, бесчеловечно, но… моя промежность все еще опухшая и мокрая.

Я боюсь Ксандра. Он унижает меня, делает больно, а мое тело откликается на его безжалостность, будто я какое-то тупое животное. Будто я течная сука, у которой нет ни разума, ни гордости, ни отвращения.

Сглатываю, и боль опять напоминает о той горячей пульсации в горле и рокочущем рыке Ксандра.

— Ждешь, Щеночек? — в столовую вальяжно заходит Ксандр плотном атласном синем халате, который подпоясан небрежно и на слабый узел. — Хорошая девочка. Я думал, придется тебя искать по всей квартире.

Я улавливаю в его голосе нотки разочарования. Он был бы не против поиграть со мной в прятки.

— Чем порадуешь хозяина?

На широком длинном столе с черной матовой столешницей его ждет скрэмбл из пяти яиц, салат из свежей зелени и редиса, хрустящие тосты, пышные ванильные панкейки, чашка с черным кофе и стакан с апельсиновым соком.

Классический завтрак моего папы.

Я рассудила, что не буду придумывать ничего нового, когда нашла в огромном холодильнике все необходимое для идеального завтрака.

Правда, для папы я готовила салат с авокадо, но его я так и не отыскала в ящиках с овощами. Был редис. Тоже неплохо. Он приятно хрустит и освежает.

Ксандр лениво садится за стол и подхватывает вилку, глянув на меня исподлобья.

Я задерживаю дыхание.

Лишь бы не пересолила. А вдруг совсем не посолила? Вдруг забыла о соли? Напряженно почесываю правую ладонь. Сильно зудит.

Опускаю взгляд на руку и недоуменно моргаю, потому что вижу вместо открытых ран розовые пятнышки свежей кожи.

Мои раны, которых коснулся слюнявый волчий язык, зажили.

Осторожно ощупываю левую ладонь. Под грязными бинтами, которые я успела уже и под водой намочить, тянет болью.

Колени с пятками тоже ноют и простреливает острой пульсацией.

— А почему… — поднимаю взгляд на Ксандра, который отправляет вилку со скрэмблом в рот и резко замолкаю, прикусив губы, потому что он недовольно на меня прищуривается.

Отвечает он мне лишь тогда, когда проглатывает первую порцию своего завтрака и делает глоток кофе:

— Хочешь попросить мохнатого доктора поработать языком еще разочек?

Я краснею.

— Милостивая Луна, о чем ты подумала? — Ксандр вскидывает бровь.

Я краснею еще сильнее.

— Мой зверь не по этим делам, — Ксандр хмыкает. — Мой зверь хотел тебя сожрать. Особенно тогда, когда ты от него голожопая убегала, а когда рачком упала, то он прям был готов за попку хорошенько так цапнуть.

— А почему не сожрал? — сипло попискиваю я и опускаю глаза в пол, кутаясь поглубже в шелковую простыню.

— Потому что я не позволил. У меня на твою попку другие планы, — ныряет вилкой в миску с салатом. Накалывает редис и листики руколы на острые зубчики. Переводит на меня испытующий взгляд. — Планы по самые яйца.

Я чувствую как мои глаза в ужасе округляются, а попа непроизвольно напрягается вместе с дырочкой.

Ксандр похрустывает редисом и руколой, не спуская с меня взгляда. Я должна найти способ сбежать.

— Я серьезно накажу тебя, если сбежишь, Щеночек, — Ксандр пробивает меня предостерегающим прищуром ледяных серых глаз. — Будь хорошей девочкой, а иначе сдерживаться не буду и не оставлю живого места.

Он сдерживается? Желудок на вдохе пронизывают холодные иглы страха, и тошнота нарастает. Руки немеют, и на затылке волосы приподнимаются.

— Иди сюда, — Ксандр опускает руку к полу и щелкает пальцами. — Тебя тоже надо покормить.

Он опустил руку не просто так. Он ждет, что я сейчас сброшу простынь, и поползу к его ладони на четвереньках: сыграю для него послушную собаку.

— Щеночек, — Ксандр вновь щелкает пальцами, не спуская с меня немигающего взгляда.

Я должна быть хорошей девочкой. Должна его развлекать. Должна покорно принимать его жестокость по самые яйца и не роптать.

Я — кукла.

Я — игрушка, которую он может сломать.

— У меня… — хрипло и через боль в глотке заявляю я, — есть имя.

9

Я не боюсь, пусть и дрожь под острым прищуром жестоких глаз нарастает.

Я не боюсь.

И я взгляда я не отведу.

Ни рук, ни ног не чувствую. Только сердце так сильно и громко бьется, что удары отдаются аж в раненых пятках тянущей и болезненной пульсацией.

— Взгляд опусти, Щеночек. Не буди лихо, пока он тихо.

Я от тихого предостережения готова забиться под стол, упасть на спину и показать Ксандру в знак примирения животик и грудь, но я упрямо смотрю в его серые глаза, в которых разгорается холодная ярость.

Такие глаза у убийц.

У маньяков.

У садистов.

— Щеночек, — чеканит каждый слог Ксандр и откладывает с тихим стуком вилку, — ты меня разочаровываешь.

Когда Ксандр встает, ножки стула неприятно и зловеще поскрипывают о гладкий белый кафель.

Взгляд я не опускаю. Мои глаза будто застыли стеклянными шариками, а мышцы в глазницах одеревенели. От напряжения ноют.

— Последнее предупреждение, Щеночек, — под хриплыми и бархатными интонациями Ксандра слышу звенящую сталь темной злобы. — Глаза в пол.

Я понимаю, что должна подчиниться, если хочу выжить, но я медленно и четко проговариваю:

— Пошел к черту, урод.

Ухмылка, и его радужка светлеет под его низкий и разъяренный рык. Он делает шаг, и я кидаюсь прочь из столовой на кухню, где на столе я оставила острый длинный нож.

— Вот же дрянь… — рычит Ксандр позади меня. — Отец твоим воспитанием, похоже, не занимался?

Я отомщу за отца! За его смерть!

Я совсем обезумела под ужасом и мощным приливом адреналина, который сжигает мои вены черным бешенством.

Врываюсь в просторную кухню, на которой я двадцать минут назад умело хозяйничала и готовила завтрак жестокому извергу, и кидаюсь к столу.

Ксандр набрасывается на меня с нутряным вибрирующим рыком, и под нашим весом разделочный стол резко сдвигается в сторону. Нож отлетает к краю. Тяну к нему правую руку, сдавленно выдыхая под Ксандром, который срывает с меня простынь.

Под грудью скользит отполированное деревянная столешница.

— Я тебя переломаю, сучка… — рычит Ксандр мне в ухо, и я понимаю по его голосу, что он не в себе.

Он за гранью человеческого разума и вне звериных инстинктов, и эта одержимость обжигает и мое сознание черными пятнами.

Пальцы почти касаются ручки ножа.

Еще чуть-чуть…

Выдыхаю, и Ксандр, как в замедленной съемке, хватает нож и пронзает мою ладонь с тыльной стороны между пястными костями указательного и среднего пальца.

Лезвие пробивает деревянную столешницу.

Я боли не чувствую.

Ксандр крепко удерживает рукоять ножа, и на его предплечье вздуваются вены темно-синими пульсирующими линиями.

Вдох, и мою ладонь пробивает боль. Я кричу, а на столе растекается алая лужа крови. Она теплая, и чувствую как она из ладони выходит мягкими толчками по мои истошные крики.

— Ты меня… должна слушаться… — со мной говорит будто само безумие, что сдавленно выдыхает из бездны, — неужели это так сложно?

Он прихватывает мочку на жарком выдохе, а после его горячие влажные губы и язык проходят по изгибу уха.

Я чувствую его горячий твердый член между ягодиц.

— Нет… нет.. нет… — мои крики сбиваются в сиплый шепот ужаса, когда меня накрывает волна слабости и жара от низкого вибрирующего рыка в груди Ксандра. — Нет…

Я хочу вскинуться под горой напряженных мышц. Пробитая ножом рука дергается, и опять кричу от пронизывающей ладонь и предплечье боли.

Ладонь Ксандра соскальзывает с рукояти ножа и накрывает мою, шумно и хрипло выдыхая в ухо:

— Заткнись.

Боль отступает. Рука будто плавится, и я ее не чувствую. Онемение поднимается до плеча, и перекидывается на спину.

Я захожусь в рыданиях, уткнувшись лбом в столешницу. Ладонь Ксандра соскальзывает с моей ладони в лужицу крови, а после, мокрая и теплая ныряет между моих бедер.

С нажимом проходит по промежности, размазывая кровь по складкам, которые под его пальцами наливаются кровью и ноющим напряжение.

— Нет… Прошу… Только не так…

Я обездвижена под Ксандром. Мышцы не слушаются меня, язык еле ворочается во рту, вдохи и выдохи неглубокие и прерывистые.

Я вздрагиваю, когда он пропускает через скользкие окровавленные пальцы клитор. От копчика до макушки пробегает острая игла электричества. Под этим зарядом я привстаю на цыпочки и непроизвольно выгибаюсь в спине.

— А ты завелась… — его выдох обжигает ухо. — Страх тебя заводит, Щеночек.

От его шепота низ живота охватывает болезненный и глубокий спазм. Пальцы скользят от клитора к дырочке, которая сокращается от мягкого давления и выпускает вязкую смазку.

— Нет..

— Ты полна сюрпризов, — Ксандр усмехается в мои волосы, и его пальцы поднимаются выше к анусу.

Давит тугие мышцы по кругу, вызывая во мне стон стыда и мольбы. Мозг горит в ужасе, а тело жаждет близости.

Я безумна.

— Ты специально меня вывела из себя

Мокрая от крови и смазки скользит по ягодице, поднимает к ребрам и затем медленно двигает от плеча к моей ладони, которую он мягко обхватывает, глубоко вдыхая воздух у шеи и клокочет:

— Ты же моя маленькая провокаторша…

Поднимается к рукояти ножа, сжимает ее и резко выдергивает нож. Холодная сталь вырывается из пульсирующей плоти.

Боли нет, но лужица крови уже добирается до моего лица. В глянцевой поверхности вижу отражение высокого потолка.

Ксандр рывком отстраняется от меня, и со стонами и всхлипами сползаю на пол, прижимая к груди раненую ладонь, которая ощущается как кусок мокрой и скользкой резины.

— Ты действительно напрашиваешься на неприятности, — Ксандр откладывает нож в сторону и похрустывает шеей, прикрыв глаза, — я же могу не сдержаться и убить.

Я отползаю от него. По груди и животу стекает тонкими ручейками кровь.

— Ну… — он медленно разворачивается ко мне и затягивает пояс халата, полу которого приподняты его эрегированным членом, — так уж и быть… назови свое имя.

10

Я чувствую в темноте его ладони. Они скользят по телу, медленно и с плавным давлением. Вот они проходят по спине, а после опускаются к моим бедрам.

Я хочу открыть глаза.

Слышу свое мычание и плеск воды.

— Спи, — шепот Ксандра окутывает меня теплым черным туманом

Я ныряю на целую вечность в молчаливую бездну, но все же вновь возвращаюсь к теплым мокрым ладоням, что скользят по моим плечам.

Его пальцы касаются ключицы, очерчивают ее линию, бегут к яремной ямке и поднимаются неторопливо к шее.

— Я сказал, спи…

Я застыла где-то на границе мягкой дремоты.

Я вновь слышу плеск воды, и по груди скатываются теплые ручейки. Я опять пытаюсь с мычанием открыть глаза, но ничего не выходит.

Меня утягивает на дно густая чернильная тьма, что вибрирует голосом Ксандра:

— Какая ты упрямая девочка, Эмили. Зачем сопротивляешься?

Его губы касаются моих. Он выдыхает в меня тихий рык, а затем он заполняет мой рот горячей слюной и языком, который будто плавится, растекается и вновь становится упругим и требовательным.

Он целует меня, с рыком мягко стискивая мою шею в пальцах. Ксандр пожирает меня, проникает под кожу, в мышцы и срастается с костями. Он растворяется в моих мысли, пронизывает мозг черным пульсирующими прожилками, а пальцы сжимают мою шею сильнее и сильнее.

Ксандр в моем сознании, мыслях, и я чувствую его густое вожделение и злобу, что я сопротивляюсь ему. Любая другая на моем месте была бы в глубоком обмороке, а я все выныриваю и выныриваю из омута забытья.

Я пытаюсь напрячь челюсти, когда меня опять накрывает волна обморочного сумрака, но мне не удается укусить Ксандра за его язык. Я чувствую, как он резко отстраняется и как его пальцы ослабляют хватку на моей шее.

— Кусаться вздумала?

За новым всплеском воды на меня обрушивается ледяной ужас, который замораживает мозги, и уходит в позвоночник острой длинной спицей, а после мое тело с затуманенным сознанием разлетается на звенящие осколки.

Я рассыпаюсь во тьме пылью, а затем в немых криках открываю глаза.

Не шевелюсь.

Не моргаю.

Не дышу.

Надо мной застыла круглая луна на черном бархате ночного неба. Белая, зловещая и молчаливая.

Вдох, и в сознание врываются шорохи, шелест ветра и недовольный низкий рык прямо у правого уха.

Волчий нос сердито фыркает, обдает меня теплым выдохом и капельками слюны. С тяжелым вздохом волчья мохнатая туша приваливается ко мне, я чувствую под рукой жесткую густую шерсть.

Хочу медленно и незаметно вытянуть из-под волчьего бока руку, но Ксандр с угрозой рычит.

Я задерживаю дыхание и резко выдергиваю руку, а после быстро сажусь. Ксандр подскакивает и, разинув пасть, накидывается на меня.

Передними лапами толкает в грудь и придавливает к влажной траве. Скалит клыки и резцы. Его нос почти касается моего.

Тяжелый, сволочь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Либо уже сожри меня, — кряхчу я, — либо…

Я вскрикиваю, когда Ксандр прикусывает кончик моего носа острыми резцами. Урчит, и я замираю под ним, крепко зажмурившись.

— Я поняла… поняла… — жалобно шепчу я, — молчу… больше не буду…

Ксандр медленно разжимает челюсти, отстраняется и отступает, а после отворачивается и валится на бок ко мне спиной. Уши дергаются, когда где-то в глубине его леса на крыше похрустывает веточка.

Тру нос и понимаю, что на ладони, которую сегодня проткнули ножом, нет ни царапинки.

Я опять сажусь, но уже медленно, чтобы не нервировать сердито зверя рядом, и внимательно рассматриваю руку под лунным светом. Могу разглядеть лишь тонкую белую линию на тыльной стороне ладони.

Все бинты с меня сняты, и все раны затянулись. Кошу недоверчивый взгляд на Ксандра, который игнорирует меня и внимательно прислушивается к ветру в ветвях высоких деревьев.

Сглатываю.

Шею что-то сдавливает.

Ощупываю это что-то и возмущенно распахиваю глаза. На мне — собачий ошейник. Широкий, из жесткой кожи с массивной пряжкой.

— Я тебе не собака… чтобы носить ошейник, — пытаюсь подцепить пальцами заостренный кончик ошейника, но руки резко слабеют, когда Ксандр утробно урчит на попытку снять его подарочек.

А после я совсем теряю все силы и падаю на траву безвольной куклой.

— Хорошая ночь, — слышу насмешливый голос Ксандра. — Полнолуние, а в полнолуние самое оно — трахнуть девственницу. В этом будет что-то ритуальное.

11

— Я ведь не прошу ничего сложного, — вздыхает Ксандр.

Я полностью обездвижена, будто в меня вкололи лошадиную дозу нейротоксина, который отключил все мышцы.

Я не могу даже взгляда отвести от белой круглой луны, которая начинает дрожать на черном небе, вибрировать и по краям расплываться.

— Всего лишь подчиниться мне.

Я и сама понимаю, что для выживания будет практична покорность, а не упрямство и агрессия.

Выдыхаю через нос. Ноздри немного вздрагивают, когда я хочу напрячь мышцы лица и шеи.

— Вот опять дергаешься, — Ксандр нависает надо мной, и его темный силуэт закрывает луну. Глаза горят белым серебром. — Зачем?

От низкого хриплого голоса перед глазами его тень плывет, и со стоном переворачиваюсь на живот.

Дышу тяжело и от перенапряжения пускаю слюни на мягкий плотный мох, который пахнет влажной землей и немного перегноем.

Мычу и хочу зажмуриться.

Я так просто не сдамся этому жестокому уроду. Ресницы едва вздрагивают, и затем я на решительном выдохе смыкаю веки. У меня получилось. Я сопротивляюсь воле Ксандра: я аж осязаю его темную и холодную силу, которая расползается под кожей тонкой паутиной слабости.

— Но не буду спорить. Ты очаровательна.

Я хрипло выдыхаю рык ненависти.

Мне бы заткнуться, притвориться мертвой и не дергаться, ведь именно тогда Ксандр потеряет ко мне интерес и у меня будет больше шансов, что он отпустит меня живой, но я, видимо, после острого ножа в ладони совсем обезумела.

Я докажу этому ублюдку, что меня просто так не задавишь и не испугаешь угрозами.

Напрягаю руки и медленно через боль в одеревеневших мышцах приподнимаюсь. Я чувствую на себе насмешливый, но внимательный взгляд Ксандра, которому я выражаю презрение через хриплый выдох. С губ срывается вязкая капелька слюны, и за ней тянется тонкая серебряная паутинка.

Приподнимаюсь выше и на выдохе полностью распрямляю руки.

Получилось.

Я пробиваю волю Ксандра. Я не поддаюсь его темной и жестокой власти. Дышу с присвистом, будто поднималась в гору несколько долгих часов.

Всхрапываю и решительно подаюсь вперед, чтобы неуклюжим рывком встать на четвереньки.

Волосы мешают. Пытаюсь их сдуть с лица и лба, и понимаю, что все мои силы иссякли.

А затем я осознаю, что Ксандр обманул меня моей же самоуверенностью и добился того, чего хотел от меня изначально.

Я встала перед ним на четвереньки и замерла готовая к употреблению.

Хочу сказать ему грубость, проклясть до седьмого колена, но вместо слов у меня вновь вырывается отчаянный тихий прерывистый рык.

— Какая злая агрессивная собака, — хрипло и мягко посмеивается он. — Невоспитанная.

Мерзавец. Он обманом вынудил меня сыграть с ним в отвратительную ролевую игру, в которой — я тупая агрессивная псина, и я купилась.

Ресницы вздрагивают, и на мягкий мох летят слезы стыда и ненависти, о которой я хочу ему сказать, но я опять глухо порыкиваю.

— Я воспитаю из тебя хорошую девочку, — Ксандр наклоняется ко мне, запускает пальцы в волосы и почесывает меня за ухом, — буду твоим первым… — пауза и он тихо поясняет, — первым Альфой, и ты подчинишься. Станешь моей сучкой. Маленькой похотливой сучкой.

Я дергаюсь в желании укусить его руку, но он больно хватает меня за волосы и крепко фиксирует голову:

— Тише, моя хорошая, — усмехается в ночи. — Хорошие девочки не кусаются.

Расслабляет пальцы, и его теплая сухая ладонь скользит по спине, и я вся вздрагиваю крупной дрожью.

Ветер доносит обрывки городской ночи: сирены и вспышки приглушенной музыки, которая затихает в шелесте листвы.

— Ты пока меня забавляешь, — ладонь спускается к пояснице, — но не надо переходить границы дозволенного, Щеночек.

Из-под его руки по спине расходится тепло слабости, которая покрывает в ягодицы и бедра. Меня покачивает в сторону.

Я все смотрю и смотрю на ветви с листвой, что в ночи кажутся черными чернильными пятнами, и выпускаю из себя новые слезы.

Я всхлипываю, и я издаю звук похожий на жалобный скулеж.

— Я не буду тебя обижать, — ладонь Ксандры проходит сначала по одной ягодице, а потом кружит по второй, — если ты не будешь рычать и кусаться.

Напрягаюсь, когда не чувствую его руку на попе.

Через секунду вскрикиваю, когда он резко и больно опускает ладонь на правую ягодицу, и руки подгибаются.

Падаю на локти. Волосы закрывают все лицо.

— Вот эта поза моя любимая, Щеночек.

12

Горячие сухие ладони Ксандра скользят от лопаток к талии. Мягко ее сдавливают.

Я ничего не чувствую кроме промежности, которая налилась кровью, опухла и теперь пульсирует под каждый мой глухой удар сердца.

Ладони и колени утопают в мягком влажном мху.

Дышу прерывисто и неглубоко.

Мне страшно.

Я боюсь новой боли, но вместе жажду ее. Жажду почувствовать ее внутри себя, поглотить и заполниться ею до краев.

Меня изнутри плавит похоть, и я истекаю густыми теплыми соками, запах которых окутывает меня и Ксандра невидимым облаком.

Голова кружится.

Ксандр делает глубокий вдох и медленно шумно выдыхает:

— Я запомню твой запах… — клокочет низким рыком, — сегодня он станет другим… ты будешь моей сучкой… будешь пахнуть мной… я стану твоим Альфой…

Я жалобно поскуливаю. Меня пожирает и ужас перед тем, что этот жестокий мерзавец станет первым мужчиной, и сладкое томление.

Сжимая мою талию, Ксандр давит подушечками больших пальцев на позвоночник, вынуждая прогнуться и приподнять попу.

Я подчиняюсь его воле, раскрываюсь и чувствую, как по напряженному клитору стекает вязкая капля смазки.

Вдыхаю через рот, когда ладони Ксандра проходят по ягодицам. Он дразнит меня, наслаждается моим возбужденным страхом и глухими стонами на судорожных выдохах.

Я не моргаю.

Меня начинает трясти. Ладони Ксандра соскальзывают с моей попы, и я задерживаю дыхание, сильно вздрогнув.

Гладкая упругая головка давит на клитор, от которого вниз по внутренней стороне бедер бежит разъедающая мышцы слабость. Я задыхаюсь.

Член Ксандра поднимается, медленно раздвигая в сторону ноющие пухлые складки.

Дышу часто через рот.

Головка члена проскальзывает за мокрые скользкие складки, встречает мягкое препятствие, и моя киска начинает растягиваться под медленным вторжением.

Он не влезет в меня.

Он порвет меня.

— Выдыхай, — вновь кладет ладони на мою талию. Сдав

Я вскрикиваю от вспышки острой боли, что распирает меня изнутри, и Ксандр врывается в меня резким глубоким движением до самых яичек.

Грубым толчком сдавливает матку, будто ударом раскаленной дубинки, и из моих глаз брызжут слезы.

— О, да… — клокочет Ксандр. — Какая ты узкая

Новым рывком он выбивает из меня крик и вжимается в мои бедра на несколько секунд.

Я чувствую каждую его вздутую венку изнутри, утолщенный край головки, что вздрагивает во мне, и на моем выдохе я сдавливаю его спазмом боли.

Выскальзывает, чтобы опять войти на всю длину. Подхватив меня под грудью сильной мускулистой рукой, привлекает к себе и крепко прижимает к себе.

— Чувствуешь меня? — выдыхает в ухо.

Новый толчок, и я с громким стоном запрокидываю голову на плечо Ксандра, открывая шею для его жадных поцелуев.

Боль разъедает мои внутренности, затвердевает пронизывающим весь живот напряжением и расходится спазмом.

Под сильную судорогу во всем теле Ксандр пробивается через тиски влажной плоти, и обхватывает губами мочку, с рыком выдыхая в ухо.

Он во мне. В теле, в мыслях, крови, костях.

Сдавливает меня в объятиях до боли в ребрах, и его движения становятся резче, грубее и глубже.

Я ощущаю его чуть ниже пупка.

Он становится тверже.

Он вгоняет в меня будто раскаленную на углях стальную дубинку. Она обжигает нжную плоть, которая сокращается вспышками боли, а затем мое нутро взрывается глубокими спазмами.

Я кричу в ночное небо. Выгибаюсь в спине под конвульсиями черного удовольствия. Оно ослепляет, оглушает.

— Кончаю, — урчит в шею Ксандр, и в меня вылетают залпы густой спермы.

Член пульсирует, извергая все новые и новые потоки семени. Я обмякаю в руках Ксандра, вздрагивая от слабых толчков спермы внутри, и он раскрывает объятия.

Заваливаюсь вперед и тихо вскрикиваю, когда Ксандр выскальзывает из меня, наградив новым спазмом боли.

Падаю на помятый мох и растекаюсь на нем безвольным куском мертвой медузы.

Надо мной раздается протяжный иступленный вой. Он летит в небо, прокатывается над лесом и ветер его носит в громкий ночной город.

Альфа утвердил права на меня.

Теперь он владеет мной не только на словах. Теперь я привязана к нему на уровне животных инстинктов.

— Моя сучка, — усмехается черная тень Ксандра под круглой белой луной. — Хорошая новость в том, что я теперь тебя не убью и не сожру.

13

— Попробуем еще раз?

Ксандр развалился в кресле. На коленях — пластиковый контейнер с спагетти мясными фрикадельками в густом томатном соусе. Рядом у кресла валяется пакет с логотипом популярного ресторана.

Я не помню, как я оказалась в гостиной под лучами утреннего солнца, что бьет золотым потоком в панорамные окна.

Неужели я опять отключилась?

Сижу я перед Ксандром на мягком плотном ковре в позиции «пятки на попе». Внизу тянет болезненным дискомфортом, будто я получила между ног обширный ожог.

Хочу приложить к киске пакет со льдом или хотя бы прижать ладонь, но я не стану на глазах у Ксандра просовывать между ног руку.

Сглатываю, медленно моргаю, и мой нос улавливает в воздухе сладкий пряный запах мяса и аппетитную кислинку томатного соуса.

Живот урчит.

Я голодная.

Очень голодная.

Голод накидывается на меня неожиданно и резко мощной волной слабости и дрожи во всем теле.

Рот заполняется вязкой слюной, и я не могу взгляда отвести от пластикового контейнера, из которого поднимаются густые ароматы.

— О, кажется, ты пришла в себя, — Ксандр ныряет пальцами в контейнер и выуживает из него маленькую круглую фрикадельки и длинную спагеттину, по которой стекает жирной капелькой соус.

— Ко мне, Щеночек, — Ксандр с насмешливой улыбкой, в которой его правый краешек губ приподнят выше левого, подает в мою сторону и протягивает мясное угощение, — только без зубов.

Сжимаю кулаки, но я так голодна, что во мне нет сил сопротивляться. Я торопливо и неуклюже подползаю к Ксандру на четвереньках и с низким нечеловеческим клекотом обхватываю губами его пальцы.

Стыд проснется во мне потом, а сейчас мною завладел дикий животный голод.

Поддев фрикадельку языком, я жадно ее всасываю вместе с длинной спагеттиной. Раскусываю мясной шарик, не жую и глотаю. С урчанием закатываю глаза.

Божественно.

Ничего вкуснее я не ела в жизни.

— Проголодалась? — Ксандром почесывает меня чистым мизинцем под подбородком. Щурится. — Хочешь еще?

Конечно, хочу! Меня аж всю трясет, а с уголков губ стекает голодным ручейком слюна.

— Тогда проси, — жестоко усмехается.

Ради еще одного сочного мясного шарика в пряном соусе я унизительно трусь виском о колено Ксандра. Он самодовольно смеется, и я тут же запрокидываю к нему лицо и открываю рот.

Если бы у меня был хвост, то я бы им точно повиляла.

— Да ты меня сегодня радуешь.

Его ладонь вновь скрывается в глубоком контейнере из плотного белого пластика.

Я сейчас точно захлебнусь слюнями.

— Заслужила самую вкусную фрикадельку, — закидывает мне в рот мясной шарик и вытирает жирные пальцы о мои губы, готорые я с жалким мычанием удовольствия облизываю.

Вкусно.

И Ксандр доволен мной.

Я чувствую его теплое одобрение во внутренностях и мышцах, и мне сладко от его улыбки и мягкого прищура глаз, в которых нет ярости и презрения, а есть умиление.

Я — очаровательная. Он, наконец, получил от меня то, чего требовал с самого начала: милой покорности.

Я голодно обсасываю его пальцы, и он закидывает мне в рот новую порцию спагетти с соусом. Я чувствую, как теплый соус течет по моему подбородку, и мне никак не удается его слизать языком.

Ксандр наклоняется и обхватывает горячим ртом мой подбородок, а после с глухим одобряющим рыком целует меня, уверенно проталкивая язык за мои зубы.

Я принимаю его язык в себя без сопротивления и смущения. Приподнимаюсь на коленях, чтобы Ксандр проник в мой рот глубже, но он с ласковым смехом отстраняется.

Зачерпывает из контейнера горсть фрикаделек и ворох спагетти, и набрасываюсь на его руку, как голодная собака, у которой нет ни гордости, ни стыда.

Но это вкусно, пусть и грязно. И развратно. Я жадно жую фрикадельки, втягиваю в рот спагетти, а после облизываю ладонь Ксандра и его пальцы.

Жирные томатные капли стекают по подбородку, шее и груди.

— Ты же моя маленькая грязная свинка… — возбужденно урчит Ксандр, — значит и от десерта не откажешься?

— Десерт? — недоверчиво и пьяно уточняю я.

— Да. Ты любишь сладенькое?

Живот опять урчит. Я не наелась. Это и неудивительно. Я не ела с того самого вечера, когда… был убит мой отец.

— Не отвлекайся, — Ксандр хмурится, возвращая мое внимание к себе. Повторяет вопрос. — Ты сладкое любишь?

— Люблю, — честно признаюсь я. — А что у нас будет на десерт?

14

Я тщательно вытираю лицо от томатного соуса. Ксандр отставляет пустой контейнер и вскрывает несколько влажных салфеток.

— Значит, мне надо тебя морить голодом, чтобы ты не капризничала?

Я стыдливо отвожу взгляд.

Первый голод утолен, и во мне вновь просыпается смущение, что жаром обдает щеки.

Вытирает пальцы влажными салфетками и решительно.

Он возбужден.

Его член угрожающе покачивается перед моим лицом, и в глотке начинает саднить и тянуть.

Шагает прочь, бесстыдно почесывая пах:

— Сейчас вернусь. Не скучай.

Он исчезает в глубине квартиры, и без его присутствия на меня накидывается паника.

Я вновь вспоминаю, что я оказалась в пентхаусе не по своей воле и что этой ночью меня грубо и больно лишили девственности.

Стоит мне только вспомнить о глубоких и разрывающих толчках внутри меня, между ног опять тянет болью.

Тянусь к квадратику с влажной салфеткой. Торопливо разрываю упаковку, достаю мокрый клочок и со стоном облегчения прижимаю его к опухшей промежности.

Приятно охлаждает и освежает.

Я даже глаза закатываю на медленном выдохе через рот.

— Ты еще кто такая? — слышу за спиной девичий голос. Он дрожит возмущением и удивлением. — Какого черта?!

Я на секунду замираю.

Тут есть еще кто-то кроме меня и Ксандра?

Есть надежда на спасение?

Я медленно оглядываюсь. В нескольких шагах от меня стоит удивленная миниатюрная брюнетка: черные туфли на высокой шпильке, обтягивающая юбка-карандаш, ярко-красная полупрозрачная блузка и лакированный клатч в левой руке.

Красивая. Как куколка.

— Ты кто такая? — повышает голос до командных ноток. — Что за очередная шлюха?!

— Помоги мне… — шепчу я. — Помоги, прошу… я не хочу быть тут… он похитил меня, убил моего отца…

Подползаю на коленях чуть ближе и всхлипываю:

— Помоги.

Ко мне возвращается страх за свою жизнь. В моем кошмаре появилась девушка из внешнего мира, и я протрезвела: я в плену и надо мной издевается жестокий мерзавец. Насилует, унижает, наносит физический вред и запутывает мой разум.

— Помоги, — повторяю я. — Я Эмилия… Эмилия Корх… Мой отец убит…

Я называю свой адрес, идентификационный номер гражданина и замолкаю, когда незнакомка кривит губы.

В ней нет ко мне жалости.

Есть только презрение, которое я чувствую кожей.

Оно холодное, липкое.

Я в растерянности замираю, когда к нам выходит голый Ксандр с балончиком взбитых сливок.

— Ксандр… — незваная гостья оглядывается на него и не спешит поднимать крики.

Чую ее ревность, замешательство и робкий страх перед его недовольством.

— Ксандр… что тут происходит?

— Мелиса, ты явно не вовремя, — он шагает мимо, и его мужское достоинство покачивается с широкой агрессивной амплитудой, как заведенный маятник. — Мы встречаемся с тобой у твоих родителей сегодня вечером.

— Ксандр, кто это?

Я ничего не понимаю, но чувсвтвую, что ситуация сложилась очень неприятная. Ксандр со вздохом кидает балончик со сливками в кресло и разворачивается к гостье, совершенно не стесняясь эрекции.

— Это моя Омега, — заявляет он. — Сбрасываю напряжение.

— Я твоя Истинная, Ксандр, — шепот гостьи дрожит горечью, — я — твоя пара… как ты можешь…

— Могу, — Ксандр пожимает плечами. — Она, — вскидывает руку в мою сторону, — Омега, и не соперница.

Замечаю, что пыл Ксандра угасает. Его жезл опускается с каждым новым его словом, ведь он зол. Очень зол. Ему помешали наслаждаться унижениями надо мной.

— Ты для меня пока под запретом, Мелиса, а сидеть дрочить в уголке я не буду, — Ксандр усмехается. — После нашей свадьбы я тебя, как следуюет, отжарю и ты мне обязательно родишь крепких сильных волчат, но сейчас не еби мне мозги.

Я не шевелюсь и хочу исчезнуть.

У Ксандра есть невеста?

— И ты пришла без моего приглашения, Мелиса, — Ксандр цыкает. — А я такое не люблю. Ты мне еще не жена.

— Я… — Мелиса отступает под строгим взглядом Ксандра, — а что же зверь… как он может позволять такое?..

А после всхлипывает и убегает, прикрыв лицо руками, а я вся съеживаюсь. Меня тошнит.

У Ксандра скоро свадьба, и своей невесте он подло изменяет со мной. Да как так можно.

— Так нельзя, — сиплю я. — Это подло… слишком подло даже для тебя…

15

Ксандр после Мелисы приказал:

— Приведи себя в порядок, — а после скрылся в кабинете.

Злой и угрюмый.

После Мелисы забыл о десерте и о том, что я была хорошей девочкой. Потерял ко мне интерес.

Вот я сижу в гостиной, залитой утренним солнцем. Озадаченная и недоуменная. Почему Ксандр такой? И разве можно так поступать?

Мне должно быть все равно на его невесту и на то, что его ждет свадьба, но мне муторно, будто Ксандр меня обманул.

Но я лишь его игрушка.

Лишь подстилка для сброса напряжения, которое в нем разбудила его Истинная, что бы ни значило это слово.

Истинная.

Звучит красиво. Что-то о вечном и неотвратимом.

— Это не мое дело, — шепчу себе под нос и встаю на слабые ноги.

Отбрасываю салфетку и решительно покидаю гостиную. Шагаю в спальню, и проходя мимо запертой двери, что почти сливается с белой матовой стеной, я резко останавливаюсь, будто меня кто-то резко дернул за волосы и потребовал притормозить.

Там за дверью скрылся Ксандр.

Я осязаю его кожей, мышцами, внутренностями и костями.

Мне кажется, что я чувствую даже его ровное сердцебиение и медленные вдохи и выдохи.

Он делает вдох, и я тоже набираю в легкие воздух.

Его сердце отбивает удар, и мое вторит ему.

Он сглатывает, и я сглатываю.

Когда он постукивает пальцами по столешнице, то его пальцы будто касаются меня.

Зажмуриваюсь, и я возвращаюсь в реальность с тяжелыми перывистым дыханием.

Приглаживаю волосы, до боли оттянув их назад, и на цыпочках торопливо убегаю в спальню.

Закрываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и касаюсь шеи, на которой выступила мелкая испарина. Что это было?

Я будто на несколько секунд слилась с Ксандром в одно целое. Будто оказалась под его кожей, в его легких и сердце.

А он это почувствовал?

Пугливо выглядываю в коридор и прислушиваюсь к тишине в ожидании громких и требовательных приказов, но Ксандр молчит.

Кусаю губы и бесшумно прикрываю дверь.

Для меня появление Мелисы может стать спасением и надеждой на то, что Ксандр отпустит меня после ужина с родителями будущей жены.

Они должны пристыдить его. Разве можно изменять Истиной? То, что творит Ксандр сейчас, и для оборотней оскорбительно.

Скрываюсь в ванной комнате.

Кидаю взгляд на овальную ванну, которая кажется мне знакомой. Ксандр купал меня в ней после того, как проткнул руку ножом и отправил в обморок щелчком пальцев.

Я вновь чувствую его влажные руки на груди, талии и бедрах. Он целует меня в шею…

Встряхиваю волосами, отгоняя размытые видения, и прячусь в стеклянной душевой кабине.

Я должна быть рада тому, что Ксандр сейчас не заинтересован в новых унижениях, издевательствах и насилии. Я должна сказать Мелисе, что она отрезвила его своим появлением и напомнила, что у него есть обязательства перед будущей женой.

Подставляю лицо под горячие струи воды и выпускаю из себя весь воздух, чтобы затем вновь глубоко вдохнуть через нос.

Закрываю глаза, провожу руками по лицу, шее и груди, и вновь чувствую Ксандра через бетонные стены.

Наше дыхание становится общим, биение двух сердец сливается единые удары, и чувствую, как кровь бежит по его венам.

Он напрягается.

Неужели ощутил меня?

Прижимает пальцы к вискам, массирует их, откинувшись на спинку, и закрывает глаза.

— Ксандр, — шепчу я.

Я хочу проверить, услышит ли он меня? Да, я поступаю безрассудно, но я хочу понять, что сейчас происходит: это игры разума или этой ночью под луной между нами натянулась невидимая связь?

Но Ксандр не слышит меня. Он давит на виски сильнее и с закрытыми глазами хмурится от острой боли, что пробивает его голову ото лба до затылка.

Рычит.

Его рык отзывается в моей груди низкой вибрацией, которая вырывается из меня глухим урчанием.

Меня рывком затягивает в темноту. Я слышу мысли Ксандра, они неразборчивые, быстрые, резкие и острые. Я не могу их разобрать, они прошивают мой мозг обжигающими импульсами боли, и среди них я чувствую черную и свирепую решимость.

Ксандр хочет от меня избавиться.

С криком раскрываю глаза, захлебываюсь горячей водой и оседаю на мокрый кафель.

— Нет… — кашляю и пытаюсь выровнять дыхание. — Ты так не поступишь со мной…

16

Ксандр швыряет в меня белой шелковой сорочкой. Я недоуменно ее ловлю и прижимаю к груди.

— Вернусь, — злобно щурится, — встретишь меня в этом у порога и на коленях.

Исчезает в гардеробной комнате, что спряталась за стеновой панелью напротив панорамных окон спальни.

Торопливо натягиваю на себя сорочку. Едва попу прикрывает, но я рада хотя бы тому, что Ксандр позволил мне хоть немного спрятаться под тонкой тканью.

Интересно, почему он так смилостивился?

Нагота помешает ему после ужина с будущими тещей и тестем избавиться от меня? Голая грудь и попа отвлечет от планов свернуть мне шею, как моему отцу? И почему он тянет?

Прибил бы сейчас? Или он хочет напоследок оттрахать меня во все щели, а потом только придушить? Или в процессе придушит?

Он же извращенец.

Выходит из гардеробной в черных брюках и накидывает на плечи белоснежную рубашку. Мышцы под кожей от каждого его движения бугрятся и медленно перекатываются, а я от этого вида зло раздуваю ноздри.

Бессовестный.

У него невеста! Он сделал меня не просто игрушкой, а своей жалкой любовницей! Ничего унизительнее быть не может!

На глазах выступают слезы.

Пусть убьет меня сейчас! В ярости всматриваюсь в насмешливые серые глаза. Его же до чертиков бесит, когда я не опускаю взгляд. Это же для него вызов и провокация.

— Ошейник грубовато смотрится, — его взгляд скользит по моему лицу и останавливается на шее. Неторопливо застегивает пуговицы, — тебе к этой сорочке беленький и тоненький… — хмурится.

Хочу сказать Ксандру страшную и матершинную грубость, но когда я открываю рот, то мои голосовые связки пронзают раскаленные иглы боли.

От неожиданности кашляю, оттягиваю ошейник в попытке ослабить боль и оседаю на пол.

— Не надо меня провоцировать, Щеночек, — разочарованно вздыхает Ксандр. — Это будет неуважительно явиться к невесте и ее родителям с твоим запахом, поэтому я к тебе сейчас не притронусь.

Возмущенно и обиженно фыркаю и поднимаю взгляд, но меня охватывает вспышка резкой слабости, когда Ксандр недовольно цыкает. Роняю голову на грудь и пускаю ручеек слюны по подбородку.

— Нет, — строго говорит Ксандр. — Вернусь, — зловеще и с угрозой хмыкает, — повесилимся.

Я понимаю по его интонации, что это будет страшная ночь веселья, после которой либо меня скинут с крыши, либо я сама порешу себя из-за стыда, отвращения и отчаяния.

Ксандр опять сделает мне больно.

Я не хочу. Пусть он невесту свою так терзает, унижает и морально калечит.

— Несколько часов потерпишь, — заявляет Ксандр и вновь исчезает в гардеробной, — меня тоже утомляют эти формальности перед свадьбой…

С рыком дергаюсь и падаю на пол. Лучше бы он не голоса меня лишил, а слуха.

— Все, будь хорошей девочкой и жди хозяина, — выходит из гардеробной с пиджаком в руках и покидает спальню.

Я еще около пяти минут лежу, и только потом меня отпускает. Со стоном растягиваюсь на гладкой теплой поверхности пола и неуклюже встаю на ноги.

— Урод, — говорю я. — Формальности… Свадьба… Неужели Мелиса примет тебя после меня? Она настолько не уважает себя?

Или дело в том, что Истинные не могут отказаться друг от друга? Как это вообще работает?

Фыркаю, а после чихаю.

Мне сейчас стоит думать не о об отношениях Ксандра и Мелисы, их свадьбе и ужине, на котором, вероятно, мой «хозяин» очарует родителей невесты улыбками, разговорами и обещаниями любить и лелеять их дочку.

— Козлина! — прихожу в себя в гостиной.

Кто-то уже успел ее прибрать, а за окнами вечереет. Небо за полосой высоток зловещее алеет и обещает мне, что ночь наступит скоро.

Я должна как-то выбраться.

Слоняюсь по огромной квартире Ксандра: из гостиной иду в столовую, из столовой на кухню, потом заглядываю в кабинет Ксандр, а после около десяти минут изучаю книжные полки в библиотеке.

Возвращаюсь к входной двери. Она заперта, и сенсорная панель требует от меня пароль или отпечаток пальца хозяина квартиры.

Разочарованно вздыхаю и решаю подняться в лес на крыше. Покричу о помощи через ограждение. Может, кто-нибудь услышит?

Я должна хоть что-то сделать.

Когда я поднимаюсь на крышу, то в сумерках улавливаю приглушенные голоса. Они едва различимы среди шелеста листьев, шорохов и шепота ветра, но… я уверена: это люди.

На крыше — люди.

— Вот черт, — вытираю вспотевшие руки о сорочку и делаю несколько бесшумных шагов по влажной траве.

Хочу закричать, но прикусываю язык.

Чутье подсказывает, что надо быть осторожной.

17

Поздние сумерки окутали лес. Тени высоких деревьев ползут по земле, и когда они касаются меня, то я чувствую зловещую прохладу.

Иду осторожно.

Ветер шепчет над головой, и с каждым мои шагом тени становятся гуще и темнее.

В воздухе витает сладковатый запах древесной смолы и влажной земли. Дышу неглубоко и медленно. Боюсь, что мои вдохи и выдохи могут услышать.

Замираю, когда в пятку впивается колючая веточка. Поднимаю ногу, согнув в колене, чуток наклоняюсь и убираю сучок.

Продолжаю путь к приглушенным голосам. Периодически пригибаюсь, останавливаюсь и прислушиваюсь.

Люди близко.

Я уже различаю слова.

— Хорошо быть богачом, — говорит первый мужской голос. — Захотел и взял посадил целый ебаный лес на крыше. Запустил зверушек, птичек…

— Только кто всех этих зверушек жрет? — спрашивает второй мужской голос. Он ниже и басовитее. — Он тут волка, что ли, держит?

— Может быть.

Затаив дыхание, приседаю за стволом молодого дуба. Его кора еще не успела покрыться глубокими морщинами: ствол гладкий и холодный.

Я вся на адреналине, и могу закричать в любой момент. Прикусываю язык.

За кустами в сумерках могу разглядеть две мужских фигуры в темной униформе.

Рядом с ними стоит огромная высокая клетка, в которой шумно и испуганно фыркает олень.

Самый настоящий живой олень!

Я таких видела в зоопарках: темно-коричневая шерсть, большие настороженные глаза, ветвистые рога. Он озирается по сторонам, а затем кидается на прутья.

— Вот же сука! — рычит один из мужиков. — Надо выпускать его, а то он так убьется сам!

Скрежет металла, передняя сторона клетки распахивается, и олень с громким урчанием и фырканьем вырывается на свободу.

Мужчины отступают, и олень скачками исчезает в лесу.

— Я этих богатых не пойму, — вздыхает первый мужчина. — Ведь за бешеные бабки этого ебучего оленя притащили. И зачем? Чтобы мы через пару дней собрали его кости и выкинули?

В метрах десяти от мужчин я вижу открытый люк, который, был замаскирован под большой серый валун, поросший густым зеленым мхом.

Из проема в земле бьет белый свет. Манит и обещает спасение.

Сердце стучит чаще.

— Но мы же ни разу волка не видели тут, — задумчиво говорит второй мужчина.

Застываю, когда приближается жуткий громкий рокот в небе. Я с трудом могу разглядеть через кроны деревьев вертолет, который медленно спускается к крыше.

Мужчины закрывают клетку и поднимают головы, ожидая, когда сверху скинут тросы: прикрепят его к прутьям, и вертолет унесет клетку.

Это мой шанс.

Приподнимаюсь и крадусь через кусты к люку. Сейчас я могу не бояться, что подо мной хрустят сухие листики, шуршат ветки и что я тяжело дышу. Рокот лопастей вертолета заглушит даже мой крик.

На выдохе я начинаю бежать через заросли и тени.

Сердце бешено стучит, разгоняя по телу с разгоряченной кровью жгучий адреналин. Ветер касается моего лица, будто приободряет.

Вокруг меня мелькают силуэты деревьев, и я стараюсь не думать о том, что как рассвирепеет Ксандр, когда узнает о моем побеге.

К черту его.

Я тут не останусь.

Люк уже близко, и я ускоряю шаг, ощущая, как земля под ногами становится все более жесткой и каменистой. Рокот вертолета звучит все громче, и я знаю, что у меня есть лишь несколько мгновений, чтобы добраться до него. Внезапно из-за куста выскакивает что-то светлое, и я останавливаюсь, затаив дыхание, но это лишь испуганный кролик, который кидается в другую сторону, отчаянно пискнув.

Я снова вдыхаю, и, собравшись с силами, вновь бегу. Больше не остается времени на страх или сомнения, и я ныряю за валун.

Лестница ведет вниз в небольшое помещение, что залито белым люминесцентным светом.

Ступеньки под ногами холодные, скользкие и гладкие.

Оказываюсь перед остановленным грузовым лифтом. Дверцы открыты, а внутри все заставлено пустыми клетками, ящиками с землей и мусорными пакетами, от которых тянет сладковатой гнилью.

На панели управления лишь две кнопки со стрелочками вниз и вверх, и ни одна из них не реагирует. Лишь мигает красная кнопочка над модулем карточного считывателя.

Черт. Нужна карта доступа.

Принимаю решение спрятаться среди мешков с гнилью и мусором. Дождусь рабочих, и они увезут меня отсюда.

— Все получится… — уговариваю себя и лезу к вонючим черным пластиковым мешкам. — Другого выхода нет.

18

Щеночек — моя личная глупая слабость.

Я слишком долго был на воздержании после встречи с моей Истинной волчицей, вот и сорвался.

Как наркоман.

Я несколько месяцев был в лютом напряжении и возбуждении, а Мелиса, как любая приличная девственница, отдастся мне лишь после свадьбы.

В первую брачную ночь.

Ведь так принято. Так правильно. Только так будет зачат мой сын-Альфа.

И никого, блять, не волнует, что физиология чихать хотела на правильно и принято.

Из-за уважения к решению Мелисы стать моей после свадьбы я себя сдерживал: занимал время тренажерами и тяжелыми весами, охотой в диком лесу, деловыми встречами, чтением книг, медитациями, но…

Меня раз и перемкнуло на дочери трусливого урода, который продавал наркоту, прикрываясь моим именем.

Маленькая, испуганная и с огромными от ужаса глазами.

Щеночек и есть.

Я сорвался, и когда я вновь вспомнил о Мелисе, то я будто очнулся от черного безумия, в котором и мой волк потерялся в желании сожрать Щеночка с потрохами.

Да, меня накрыла густая темная похоть, голод, ярость и стремление поглотить эту глупую визгливую девку и ничего от нее не оставить.

Ничего подобного я раньше не испытывал.

Я пробил ее ладонь ножом, и такой ненависти с темным садизмом с женщинами у меня никогда не случалось.

Трахнуть, уничтожить, убить, облизать с ног до головы, разгрызть кости, вырвать сердце, выпить всю ее кровь, а затем поцеловать ее в тонкую шею и втянуть полной грудью этот сладкий запах клубники и полевых ромашек…

Надо от нее избавиться.

Но я взял и все усложнил тем, что подавил ее волю в полнолуние и сделал своей Омегой, а свободных Омег не существует.

Она либо должна сменить хозяина, что невозможно, ведь добровольно отдать сладкую Омежку другому самцу будет унижением для Альфы, либо… умереть.

У нее есть время до нашей свадьбы с Мелисой, а после маленький и испуганный Щеночек должен встретиться с папулей.

— Альфа, — слышу тихий и спокойный голос шофера, который держит открытой дверцу машины уже несколько минут. — Мы приехали.

Ах да, меня же ждут на ужин мои будущие тесть с тещей и жена. Прислушиваюсь к себе, и недоумеваю, потому что мой волк не особо рвется к Истинной, о которой он так тосковал ночами на крыше все эти долгие недели.

Лениво покидаю салон машины.

Поправляю галстук и напряженным взглядом окидываю трехэтажный особняк из белого камня: мраморная лестница, статуи по обе стороны линии ступеней, высокие колонны, широкие балконы, резьба на фасаде и большие арочные окна, за которыми горит мягкий желтый свет.

Меня ждут.

Я чую это ожидание. В нем я улавливаю настороженность, предвкушение встречи и немного страха.

У массивной входной двери меня ждет пожилой услужливый дворецкий.

Ужин еще не начался, а мне уже скучно.

Я делаю шаг по брусчатке к лестнице и застываю под вечерним небом.

Меня рывком уносит в технический лифт.

Пахнет гнилью, двое рабочих неразборчиво переговариваются между собой и не догадываются, что за мешками мусора притаилась одна маленькая и наглая беглянка.

Ее сердце отбивает удары, которые оглушают меня страхом. Я чувствую, как между лопаток бегут ручейки холодного пота.

План у нее простой. Дождаться, когда двери лифта откроются, а после она выскочит из-за мешков мусора, вырвет ключ-карту у одного из безалаберных рабочих и кинется прочь.

— Вот же дрянь, — хрипло и сдавленно выругиваюсь я, и в брюках мне становится моментально тесно от каменного стояка.

На крыльцо выходит обеспокоенная Мелиса. Красное вечерное платье, соблазнительные перчатки до локтя, но я сейчас вижу в ней лишь безликое нечто, на которое мне глубоко посрать.

Я не хочу быть здесь, потому что меня ждет увлекательная охота по ночному городу за одной очень сладкой девочкой.

— Ксандр… — ветер доносит мне обеспокоенный шепот Мелисы, и я молча ныряю в салон.

— Ужин отменяется, — равнодушно кидаю шоферу.

— Какого черта, Ксандр?! — взвизгивает Мелиса.

Мой волк отвечает разъяренным низким рыком. Он тоже не желает быть здесь, и волчица Мелисы, что сейчас взывает к нему через тоскливый вой, его не трогает.

Кем бы она ни была, но она не Истинная.

Я с этим потом разберусь, а сейчас меня ждет Эмили. Глупая, глупая Эмили, которая поверила, что у нее есть шанс на спасение.

19

Глупая Эмили.

Она еще не осознает своих изменений и не понимает, почему люди не хотят ей помочь, когда она, полуголая и заплаканная, кидается к ним и кричит о помощи.

Вот она якобы вырвалась на свободу, но на ночных улицах ее встретили равнодушные люди.

Они ее отталкивают, огрызаются, оскорбляют и ускоряют шаг, буркнув под нос, что она шлюха пьяная.

Они ее отвергают. Они ее не принимают на уровне инстинктов.

Она больше не принадлежит к их «стае» и «роду».

Она — Омега.

Отвращение, гнев и даже ненависть к ее голосу, запаху, касаниям, слезам, к ее существованию оправдано человеческими чутьем, подсознанием. Она стала чужой.

Следую за ней через толпу тупых людишек, которые шугаются меня, как слабые кролики. Они отступают с моего пути, их сердца испуганно учащают бег при взгляде на меня, и затем они резко тупят глаза в желании исчезнуть.

Они боятся моего внимания, чуют, что я — хищник, а они — лишь дичь, но они меня совершенно не интересуют.

Я сегодня желаю перекусить орущей красавицей в коротенькой ночнушке, что очаровательно задирается и оголяет круглую сладкую попку.

Ух, я с удовольствием покусаю эти упругие булочки, потискаю, отшлепаю, а после медленно раздвину их и под испуганный визг ворвусь в тугую дырочку до самых яиц.

Глухо порыкиваю на свои фантазии. Яйца гудят, а пушку под натянутой резинкой вот-вот разорвет будто взрывом огня.

Эмили не слышит, но улавливает мой рык через расстояние, и в ужасе оглядывается. Через паутину резкой городской вони до меня долетает шлейф ее медового запаха, и я клокочу громче, приказывая ей остановиться.

Но она не слушается. Она ускоряется, опять просит помощи у безликих людей, падает, выставляя свои опухшие прелести в густой и вязкой смазке, что поблескивает под огнями ночного города.

Я готов ее трахнуть прямо тут, на оживленной улице, где шляются пьяные тусовщики, наркоманы, от которых несет кислятиной и потом, и пропахшие сигаретными дымом проститутки.

Я вновь теряю связь с реальностью от желания к этой мелкой сучке, чей запах становится острее и ярче. Ее тело взывает ко мне вибрирующими флюидами, которые сжигают мои нейронные связи в мозгу, обращая в чистую ярость и похоть.

— Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Никуда тебе не сбежать. Никто не поможет, а если найдется тот, кто захочет спасти твою шкурку, то я ему сердце вырву и скормлю по маленькому кусочку.

Эмили кидается к двери грязной круглосуточной забегаловки и опять кричит.

Иду за ней в закусочную, стены которой провоняли маслом, испорченными сосисками и скисшей горчицей.

Подошва туфель липнет к грязной плитке, а над головой звенит колокольчик. Дзынь-дзынь.

Эмили спряталась за стойкой, за которой замер испуганный усатый мужик в фартуке, но когда она слышит тихий звон колокольчика, то вскакивает с визгами на ноги.

Усатый мужик забивается в угол у старой кофемашины, боковые стенки которой оклеены яркими стикеры с тупыми мотивационными фразочками «ты справишься!», «ты красавчик!», «тебя ждет классный день!»

— Вот ты где, — улыбаюсь Эмили.

Она визжит как поросенок, а я смеюсь в сладком предвкушении. Я вновь почувствую изнутри ее жар, спазмы, когда она стонет, и полной грудью вдохну ее наслаждение и боль.

Моя.

Это рыком утверждает свои права зверь внутри меня, и я соглашаюсь с ним. Моя.

Бросается через стальные двери с круглыми мутными окошками на тесную кухню. Попалась.

Она поскальзывается и падает на спину. Милая, неуклюжая и глупая. Куда бежит? Наклоняюсь немного и шепчу:

— Ты такая неуклюжая, — усмехаюсь, — и грязная как свинья.

Грязная или чистая мне все равно. Я ее оттрахаю любой, лишь бы была в сознании, ведь я хочу чувствовать ее страх, отчаяние, ее экстаз и хочу слышать стоны с криками.

Хочу, чтобы она дергалась в моих руках, вырывалась и чтобы кричала мне, как она ненавидит меня.

— Нет… — хрипит она и переворачивается на спину, чтобы потом встать на четвереньки.

Торопливо ползет прочь, а я не в силах оторвать взгляда от ее киски: покрасневшей, налитой кровью в милых мокрых завитках светлых волос. Рот наполняется слюной, сгорают последние извилины моего мозга и я делаю шаг за моей сладкой Омеженькой.

Я хочу ее и я ее возьму.

Я трахну ее на этой мерзкой, грязной тесной кухне ночной закусочной. Мы распугаем всех тараканов и крыс, но больше терпеть я не могу.

20

Попу холодит гладкая стальная столешница.

— Нет! — я бью Ксандра по груди, а он смеется.

Пропускает сквозь пальцы мои волосы и затем сжимает их, притягивая меня к себе.

Въедается с рыком в губы.

Его голод становится моим.

Его вожделение затекает в тело расплавленным оловом, бежит по венам и уходит вниз живота, заполняя все внутренности болезненной тяжестью.

Мычу в жадный рот Ксандра, теряя с каждой секундой связь с реальностью. Погружаюсь в бурлящую похоть. Я жажду своего мучителя. Желаю его языка, пальцев, члена в каждой мокрой похотливой дырочке.

Я — его шлюха.

Второй рукой он резко и нетерпеливо расстегивает ширинку. Не отрываясь от моих губ, подныривает ладонями под бедра и притягивает к краю стола.

По столешнице подо мной размазывается теплая густая смазка.

— Я тебя поймал, — выдыхает в губы, вглядываясь в мои зрачки.

Он перехватывает ствол члена кулаком у основания, и упругая гладкая головка скользит по напряженному клитору. Я вскрикиваю под ударом электрического разряда и запрокидываю голову, смыкая в протяжном стоне век.

Ксандр целует мою шею, широко раскрывая рот, будто в укусе. Я чувствую его зубы, язык на коже.

Твердый, как железная дубинка, член медленно проскальзывает между опухших складок, давит, проникая глубже, и несдержанным глубоким толчком вжимается в меня.

Из моих глубин поднимается вибрирующий клекот наслаждения. Царапаю грудь Ксандра через тонкую рубашку, требуя нового толчка, который следует незамедлительно. Врывается безжалостно, на всю длину и сдавливает матку. Больно, но эта боль плавит меня удовольствием и пронизывает нутро густой сладостью.

Еще. Хочу еще.

Откидываюсь назад и переношу вес на руки, раскрываясь толчкам Ксандра нетерпеливым покачиванием таза. Обвиваю его талию ногами.

Ксандр с рыком стискивает мои бедра до боли, и я с новым прерывистым мычанием закрываю глаза.

Чувствую под правой рукой что-то твердое, узкое и продолговатое. Непроизвольно сжимаю пальцы и по изгибам пластика понимаю, что это рукоять ножа. Краем сознания. Вновь ухожу во тьму.

Новый рывок.

Ксандр распирает меня, обжигает, разрывает рваными глубокими фрикциями, которые перемалывают внутренности в фарш.

Горячие ладони скользят по талии, поднимаются к груди и обхватывают шею. Сжимаю рукоять ножа крепче. Подкатывает первая волна судорог, что рождаются из спазмов внизу живота.

Глухой рык Ксандра отзывается вибрацией в моей груди, и его пальцы сдавливают шею сильнее. Перекрывает кислород. Прорывается в меня короткими толчками, что походят на удары.

Открываю рот. Хриплю. Похрустывают хрящи горла под ладонями Ксандра, на чей рокот в его широкой и мощной груди я отвечаю судорогами.

Моя голодная обхватывает член Ксандра мягкими тисками, и я чувствую как внутри он обжигает меня выстрелами спермы.

Меня утягивает тьма, но хватка на моей шее слабеет. Ксандр вновь вжимается в меня, а я делаю глоток воздуха и подаюсь в его сторону.

Вжирается в мой рот, и в его бок погружается резким движением острый разделочный нож. А потом еще раз. И еще. Под каждый его новый толчок.

Он не отрывается от моих губ. Пробивается в мысли и его рык отпечатывается в мозгу клеймом.

Моя.

Пальцы немеют. Мокрая от горячей крови рукоять выскальзывает, и нож со звоном падает на кафель. Слабый спазм, и Ксандр вздрагивает во мне последним залпом семени, и отшатывается от меня, мягко выныривая из меня.

Развожу ноги, выпуская Ксандра на свободу, и сползаю со стола на холодный кафельный пол.

Рубашка на левом боку пропитана кровью. Отступает, покачиваясь. Его взгляд стекленеет, но он все же неуклюже, будто пьяный, заправляет опадающий член в брюки, застегивает ширинку и удивленно касается своего бока.

Поднимает взгляд.

По внутренней стороне бедер стекают капли его спермы и моей смазки.

— Вот же сука, — говорит он с ухмылкой и одобрительной угрозой. — Ты меня пырнула…

Пошатывается, пятится, а потом приваливается к холодильнику, прижав руку к боку. Оседает на пол, не спуская с меня ледяного и остекленелого взгляда. Кровь из него ручьями хлещет сквозь пальцы.

Валится на спину, а я срываюсь с места двери запасного выхода кухни. Выскакиваю на грязное крыльцо. В нос ударяет сладкая вонь, что окутала мусорные баки у лестницы густым невидимым облаком.

«Не сбежишь… Щеночек…»