Жестокость

Жестокость

Солнце ещё не поднялось над далёким холмом, но небо уже разгоралось мягким, розоватым светом. Прохладное дыхание летнего утра тянуло с полей лёгкой дымкой, и свежесть этой тишины обволакивала, как чистое полотно после ночного дождя. Время сбора урожая уже позади, амбары наполнены, а жители тихой деревни на окраине Империи, в сладких грёзах упиваются результатами своих трудов за лето.

Слева, за покосившимся забором, лениво перекликались петухи. Один — с хрипловатым, усталым голосом, другой — с молодой, звонкой дерзостью. Их крики растягивались в утреннем воздухе, перекатывались над крышами серых, обшитых деревянными досками изб и затихали где-то в полях. Вдалеке, на окраине деревни, раздавалось протяжное блеяние овец; оно то становилось громче, то едва слышно таяло, точно само утро играло этим звуком, пуская его по волнам прохладного ветра.

Птицы, пробуждаясь, наполняли воздух быстрыми, лёгкими трелями. Ветви старой липы у колодца тихо шевелились, и из их густой листвы то и дело срывался торопливый щебет, перемежаемый мелодичным посвистом. Там же, у колодца, мокрые от росы камни поблёскивали, и пахло холодной водой и глиной.

Улицы были пусты. Деревня, казалось, ещё спала, хотя окна некоторых домов уже поблескивали не тенью, а первыми отблесками утреннего света. Кривые деревянные калитки скрипели под лёгким ветром, но никого не было видно — ни детей, бегающих с ведрами, ни стариков на лавках у ворот. Лишь в стороне, у дальнего сарая, тёмной тенью мелькнула кошка, осторожно ступая по засыпанной соломой земле.

И весь этот круговорот умиротворения прерывает тяжёлая, гулкая конская поступь. Словно тень, из-за поворота выныривает всадник. Резко натянув поводья и разворачивая своего вороного скакуна, он окидывает улицу коротким взглядом, будто проверяя, нет ли свидетелей. Выбрав надёжную и бросающуюся в глаза бревенчатую стену местной питейной, он выхватывает из-под плаща свёрнутый листок и, ловко ударив молоточком по гвоздю, прибивает его к доскам. Не сказав ни слова и не задержавшись ни на мгновение, незваный гость, пришпорив коня, исчезает в утреннем тумане, оставив за собой лишь лист бумаги на стене и свежие следы копыт в вязкой грязи.

Не проходит и получаса после первого крика петухов, как крестьяне начинают просыпаться, выходить из домов. Двери питейной тоже распахнулись, из неё лениво вышли двое.

Одинокий листок, наспех закреплённый на стене, по воле судьбы переживший дуновение ветра, встречает своих первых гостей. Он казался безмолвным свидетелем происходящего — тонким и хрупким, но в то же время точно неподвластным времени. Он жил своей, отдельной от деревни жизнью, легко покачиваясь на ветру, а дыхание судьбы лишь подталкивало его, он был один, но это придавало ему силы. И казалось, что с каждой минутой он становился весомее и значительнее, будто вбирал в себя утренний свет, запахи и тишину, не замечая ни первых шагов мимо, ни ленивых взглядов, направленных на него.

— А я ж тебе глаголю, — хохотнул Гувельт, почесав за ухом, — гузно у неё что хмель в бочке — спелое, сладкое! До зимы, гляди, я ту кобылку в стойло своё заведу. Ты видал, как она на меня зыркала?

— Зыркала? — фыркнул Ивор, поправляя шапку. — Да она на тебя глядела, как баба на пустой сундук после ярмарки! С той поры, как из Вантрии прикатил в том же рваньё, что прошлым летом было, ни видом, ни духом не изменился. Воняешь, как старый курятник, а мечтаешь, чтоб к тебе заискивали.

— Сейчас как дам тебе в лоб! — гаркнул Гувельт, выпятив грудь и задрав голову так, будто собирался головой о небо удариться. Он поднял кулак и, шлёпая сапогами по грязи, стал напирать на Ивора, как гусь на хлебную корку.

— Давай, давай, — оскалился Ивор, вставая в такую же нелепую стойку, размахивая руками, как штора на сквозняке. Они начали вертеться и бодаться, отплясывая и толкаясь, как две пьяные козы у корыта. Гувельт пыхтел, Ивор ржал, и всё это больше походило на возню щенков, чем на драку.

— Стой-ка, глянь! — крикнул вдруг Ивор, заметив клочок бумаги на стене. Не удержавшись, он отвесил отвлёкшемуся Гувельту подзатыльник, да такой силы, что тот едва не ушёл пятой точкой в грязь.

Гувельт, моргая и отфыркиваясь, поднялся и уставился туда, куда тыкал пальцем товарищ. Оба, раскрыв рты и забыв про свою возню, уставились на листок, прибитый к бревенчатой стене.

Листок еле колыхался на ветру, перед ним стояло два оборванца. Того, кого звали Ивором, судьба щедро наградила синяком под глазом — таким, что сам глаз налился тяжёлой опухолью и едва открывался. Другой, по имени Гувельт, был не лучше — обноски на нём висели, как тряпки на пугале, рубаха разорвана, а уродливый шрам тянулся от глаза к уголку рта, будто кто-то когда-то попытался стереть с его лица улыбку.

В тот же момент из питейной вывалился низкорослый, но раздавшийся вширь мужик — жирный, как откормленный хряк перед ярмаркой. Живот колыхался при каждом шаге, а лоб, несмотря на прохладу, блестел каплями пота. — Эй вы, два остолопа! — гаркнул он сиплым голосом. — Ивор, с тебя шкуру спущу, если ещё раз рожу свою в таверне покажешь! А ты, Гувельт, не спеши, ты мне задолжал, в том числе за вчерашнее!

— Задолжал, барин... Ты это, взгляни-ка, — буркнул Гувельт, не отводя глаз от стены.

— Гляжу я на вас, и думаю, дураки вы редкостные, — фыркнул мужик, подступая ближе и пыхтя, как кузнечные меха. — На что уставились-то, а?

— А это что ж выходит… воевать зовут? — пробормотал Ивор почесывая макушку.

— Да не, — прищурился Гувельт, — Эво тут морда больно страшная. Обычно рыцарь, аль вражина раненая, а тут какая-то карга намалёвана.

— Кретины, — хрюкнул Бовар. — Тут печати инквизиторов, это называется ориентировка, а морда… да чёрт его разберёт. Ивор, скотина ты этакая, прихвати-ка её и к старейшине дуй, он грамотный, разберёт, что тут писано.

Ивор, всё так же не понимая толком ни слова, сдёрнул листовку. Бовар, пыхнув, поддал ему пинком: — Ты, пустоголовый идиот! Если что с листком случится — я с тебя шкуру спущу, помяни моё слово.