Живая маска для Безликой

Живая маска для Безликой

Глава 1. Глина и светлячки

Дождь в Пристанище Безликих шёл всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно. Иногда, повисев в сером воздухе, они казались Лили хрустальными сферами, внутри которых мелькали обрывки чужих эмоций: алый всплеск ярости, синяя тоска, жёлтый смех, оставшийся без хозяина. Она в детстве пыталась собирать их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в нечто целое. Не слились. Так и жили — осколками в стекле.

Она сидела на скрипучем пороге своей хижины — грубой клетки из глины и серого тростника — и пыталась совершить чудо. Слепить из ничего нечто. Приклеить к своему лицу то, чего у неё от рождения не было.

Маска была тяжёлой, нелепой и пахла горьким пеплом. Её слепили из чёрной глины с берега Молчаливой реки, замешанной на собственных слезах — говорят, они укрепляют связь. А скрепляло всё это слюна пяти ночных светляков, пойманных с риском для пальцев. Их бледно-серебристое свечение в Этерии считали клеем для душ. По крайней мере, так утверждал старик Гренн, которого все считали сумасшедшим.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. — Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась вообразить Глиммерштадт. Лишь из рассказов редких странников она знала о городе, где у каждого хрустальная маска «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами светятся в такт вежливым, отточенным фразам.

Она никогда его не видела. Весь её мир упирался в ржавую арку на въезде в Пристанище. Здесь всё было выцветшим, подёрнутым грязью и дождём. Здесь не было лиц — только опущенные плечи, потрепанная одежда, серое небо.

Но она могла вообразить себя в Глиммерштадте — той, на кого не показывают пальцами. Кого не гонят прочь.

Глина на мгновение словно прилипла. Сердце Лили ёкнуло.

И тут же маска рухнула ей на колени, разломившись пополам с тихим, издевательским хлюпом.

— И не прилипнет, — раздался рядом голос, похожий на скрип старого дерева. — Холст не для этого. Холст — чтобы на нём жизнь рисовала. А ты опять раму прилепить пытаешься.

Старик Гренн сидел, скрючившись, под навесом напротив и чинил ту же корзину, что чинил, кажется, все шестнадцать лет жизни Лили. Его считали безумцем за привычку говорить с невидимыми собеседниками и утверждать, что «краски спят под кожей». Но его корзины были самыми крепкими в Пристанище.

— Я не холст, — сквозь зубы процедила Лили, собирая осколки. — Я человек.

— А кто спорит? — усмехнулся Гренн, не отрываясь от плетения. — Человек и есть холст самый что ни на есть первосортный. А ты зачем-то форму лепишь. Белую пытку себе устраиваешь.

Слово «пытка» Лили понимала слишком хорошо. Но при чём тут «белая»? Она так и не спросила, решив, что старик, как всегда, несёт странное. Но фраза засела где-то глубоко, как заноза — непонятная и потому ещё более досадная.

Старик углубился в плетение, и Лили, как часто бывало, увидела вокруг его корявых пальцев слабое, тёплое сияние — ясное, медово-жёлтое, повторяющее каждое движение. Лили видела такое сияние всегда. У кузнеца Брона — короткие, яростные алые вспышки. У травницы Эльмы — спокойную зелёную дымку. Она давно поняла, что другие такое не видят. Это была её личная странность — ненормальность.

Она встала и пошла прочь, засунув руки в карманы. Пристанище Безликих просыпалось, выползая из хижин. Их было несколько десятков. Те, чьи маски разбились и не восстановились. Те, кто сбросил их добровольно, не вынеся тяжести. Те, кто, как Лили, родились «пустыми» — редкий и, по общему мнению, несчастный дефект души. Они были изгоями не по закону — законы Этерии их просто игнорировали. Они были изгоями по сути. Мир, построенный на личинах, не понимал, что делать с теми, у кого нет лица. Здесь не было ни надежды, ни ярости — только тупая, серая апатия — сладкий яд, который пили, чтобы не чувствовать боли от своего же существования. Одни мечтали забыться. Другие — вновь обрести маску, любую, лишь бы не эту неприкрытую боль. Лили принадлежала ко вторым. Её желание было эгоистичным, жгучим и простым: стать нормальной. Чтобы её не боялись. Чтобы на неё смотрели не с отвращением, а с признанием.

Грохот деревянных колёс и тяжёлое, каменистое дыхание прервали её мысли. На въезде стоял караван.

Три грубые повозки, запряжённые камнеходами — живыми грудами сланца и мха на четырёх мощных ногах. Существа вздыхали с интервалом в минуту, и из их каменных пастей вырывался звук, похожий на ветер в глубокой пещере. Но важнее были люди. Их маски были дубовыми, тёмными, покрытыми сетью трещин, как старая кора. Торф-Град. Консерваторы, традиционалисты. Что им было нужно в этом болоте отчаяния?

Безликие потянулись к каравану, как мотыльки на тусклый огонёк — вяло, без особой надежды. Лили влилась в их число. Она видела, как грузчики разгружают тюки с солью и сушёными кореньями. Их маски — «Усердный работник» — были проще, но не менее тяжёлыми. Движения были отточены, автоматичны. И вот один из них, юноша, это выдавала худоба плеч под грубой тканью, поскользнулся. Тюк с громким хлюпом шлёпнулся в лужу.

Всё замерло. Юноша застыл, и его деревянная маска не смогла скрыть того, что произошло внутри. Его свет души — то самое «сияние», которое видела только Лили — вспыхнуло ослепительным, паническим алым цветом и сжалось в тугой, дрожащий комок. Он боялся не насмешек. Он боялся провала. Провала в глазах того, чья маска была украшена резными узорами старшинства и которая теперь медленно поворачивалась в его сторону.