Живая маска для Безликой

Глава 1. Глина и отчаяние

Истинная дорога проявляется из собственного шёпота с первых шагов.
Олеся Льюис

Дождь в Пристанище Безликих шёл часто и всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно, отмеривая время для тех, у кого его оставалось так мало. Здесь, на самом краю мира, жили отбросы системы Этерии — люди без Личин. Без искусственного лица, вмёрзшего в кожу силой воли, дарующего столетия размеренной жизни и чёткое место под потускневшим небом. Без него ты был пустотой, сквозь которую время текло, как сквозь решето, оставляя лишь пепел, да морщины.

Порой, зависнув в сером воздухе, капли дождя казались Лили замкнутыми сферами — хрупкими капсулами, внутри которых билось что-то живое: алый гнев, синяя тоска, жёлтый смех. Это был не тот искусственный цвет, что был на тюках караванов или плащах торговцев — тот лежал ровным, глянцевым саваном, не меняя холодного оттенка даже под этим бесконечным дождём. В детстве она ловила дрожащие капли, собирала их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в одно целое — в цвет, в чувство, в чудо. Но они лишь рассыпались осколками, оставляя на стекле влажные следы.

Она сидела на скрипучем пороге и в сотый, в тысячный раз пыталась совершить чудо — пробовала вылепить себе подобие Маски: в густой чёрный ил с берега Молчаливой реки она замешала толчёную кору древнего пня, щепотку серебристых спор светящегося мха и осколки странного самоцвета, тёплого на ощупь даже в лютый холод. Получившаяся масса пульсировала в её руках странным, чужим ритмом.

Её пальцы лепили яростно, с отчаянием, знакомым каждому в Пристанище. Она видела, как другие Безликие старели, будто время для них текло быстрее. В сорок — глубокие морщины, в шестьдесят — седина и дрожь в руках. Большинство детей, рождённых здесь, покидали Пристанище в юности, обретя наконец свою хрупкую, выстраданную личину и уйдя с караваном торговцев навсегда, чтобы начать медленную, но долгую жизнь в системе.

А Лили, почти восемнадцатилетняя, оставалась. Её лицо, вопреки всему, сохраняло по-младенчески гладкую, дразнящую юность на фоне всеобщего увядания. Она прятала его под глубоким капюшоном, списывая странность на тайну своего рождения. Старик Гренн, растивший её, нашёл её у своего порога, завёрнутой в выцветшее одеяльце. Ни записки, ни признака родителей — лишь маленький кулон на шнурке, пустой стеклянный флакончик, похожий на слезу. Бесполезный и красивый.

И было в ней другое отличие, куда более горькое. В двенадцать, а потом и в четырнадцать, когда у других её сверстников начинались мучительные попытки принять искусственное лицо — и у многих получалось, — у Лили не вышло ничего. Любая маска, даже самая простая, не прилипала. Она отскакивала, будто её отталкивало что-то. С тех пор она экспериментировала: лепила из глины и воска, сплетала из тростника, вырезала из мягкого камня. Всё напрасно. Её лицо оставалось чистым холстом в мире готовых картин.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. Её дыхание стало коротким и прерывистым. — Хотя бы на миг. Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась сделать то, что делала всегда, — вообразить Глиммерштадт. Город из чужих рассказов, где у каждого есть лицо. Где носят Маски «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами зажигаются под шагом уверенных, отточенных движений. Она никогда его не видела. Её мир заканчивался у ржавой арки на въезде в Пристанище, где всё было выцветшим, подёрнутым вечной грязью и дождём. Миром опущенных плеч, потрёпанных плащей и безликого, серого неба.

Но сейчас, с этой странной, тёплой тяжестью на лице, она представляла себя там. Той, на кого не показывают пальцами. Кого не отводят взгляд. Чьё место в мире не вызывает вопросов. Она думала о детях из городов — о тех, кто получал свою Маску-личину чуть ли не в колыбели, чья судьба была прописана и влита в форму, едва они начинали ходить. А потом о детях здесь, в Пристанище — о тех, кто мучился до двенадцати, до четырнадцати, пока их собственное, дикое «я» не уставало сопротивляться и наконец не принимало грубый, но желанный слепок. Она была единственной, кто застрял посередине.

И в этот миг, когда её воля, отчаяние и жажда сжались в один тугой комок, глина — нет, не глина, а эта смесь из ила, коры и тёплого камня — словно прилипла. Не физически. Ощущением. Словно мир на секунду дрогнул и признал её попытку. Сердце Лили ёкнуло, уходя в пятки.

И тут же маска рухнула ей на колени. Не просто упала — разломилась пополам с тихим, мокрым хлюпом, будто плевком в лицо.

Чудо, как и всегда, не случилось.

Порыв ветра, словно в насмешку, сорвал с её головы капюшон. Пепельно-белые волосы, стянутые в скучный, тугой хвост, рассыпались по плечам. Она дёрнулась, с раздражением швырнув размокшую глину, и грубо натянула капюшон обратно. Ненавидела этот ветер, ненавидела этот мышиный цвет волос, ненавидела само внимание — даже со стороны пустого неба — к своей ущербности.

— И не прилипнет, — раздался рядом голос, похожий на скрип старого дерева. — Ты ж не доска, шоб на ней гвоздями колотить. Ты — холст. Зачем ж опять раму приделать пытаешься.

Старик Гренн сидел, скрючившись, под навесом напротив, и его пальцы, будто сами по себе, сплетали из болотного тростника всё ту же, вечную форму — корзину. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, почти терялось в складках поношенного капюшона. Весь он был похож на своё ремесло: одет в бесформенное нечто из грубого холста, густо залатанное соломенными заплатками, которые топорщились, как перья растрепанной птицы, а темные босые ноги, покоились прямо на земле.

Глава 2. Серебристый перечник

За ржавой аркой, обозначавшей формальную границу Пристанища, мир не стал цветным. Он стал... другим. Под ногами рыхлая, вязкая серая грязь уступила место серой ленте дороги, укатанной до твёрдости камня. Серое небо по-прежнему висело низко, но теперь его складки напоминали не грязную вату, а старый свинец. Воздух, однако, потерял тот тяжёлый запах безнадёжности, что пропитывал каждую щель в хижинах. Здесь пахло просто сыростью, пылью и чем-то отдалённо хвойным.

Лили шла рядом с Элианом, украдкой разглядывая своего проводника. Его статная фигура хранила безмолвное достоинство невероятно гибкого векового дерева — живое, дышащее спокойной силой, что удерживает равновесие в любой буре. И была эта походка удивительно лёгкой для человека в дорожном плаще из плотного, благородного сукна цвета мха на северном камне. Плащ был поношен на сгибах, но безупречно чист, а застёгивался на простую, но изысканную пряжку. Под ним виднелся тёмно-серый кафтан без единого украшения, сидел идеально и не стеснял ни одного движения. Эта одежда не была ни богатой, ни бедной — она была вне таких категорий. Она говорила о бесчисленных милях, пройденных в любую погоду, и в то же время — о праве войти куда угодно, не вызывая ни вопросов, ни восторга. А маска «Созерцателя» не закрывала всего лица — она оставляла открытым подбородок и губы, что казалось немыслимой вольностью. На его губах почти постоянно играла едва уловимая, спокойная улыбка.

— Нам долго ещё идти? — спросила Лили, нарушая молчание, которое длилось уже добрый час.

— Дорога имеет свой ритм, — ответил Элиан, не замедляя шага. — Но прямой дорогой туда не попасть. Сначала нужно пройти через Перекрёсток Шёпотов.

Лили замерла на шаг, потом догнала его. Это звучало не как географическое название, а как заклинание или предостережение. Она никогда не слышала такого названия. Она знала лишь то, что где-то далеко на севере сияет город идеальных масок, а вокруг — безымянные пустоши и редкие поселения вроде её Пристанища.

— А что это за Перекрёсток?

— Место, где дороги сходятся не для того, чтобы разойтись, а чтобы поговорить, — объяснил Элиан, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая усмешка. — И если прислушаться, они подскажут, куда идти.

Это было типично для него — сказать что-то, что звучало как чепуха, но отчего-то щекотало ум. Лили смолчала, решив не выставлять своё невежество. Вместо этого она сосредоточилась на мире вокруг.

Дорога вилась между невысоких холмов, поросших серо-зеленой колючкой — единственным растением, которое она видела за пределами Пристанища. Колючка была невзрачной, но живучей. И кое-где, у самого корня, Лили замечала слабые, пульсирующие искорки — то самое внутреннее сияние, но уже принадлежащие не людям, а растениям. Тусклые, сонные зелёные огоньки.

— Они... живые? — не удержалась она, указывая на одну такую искорку.

— Всё живое, — сказал Элиан. — Просто степень глубины души отличается. Колючка знает только одно: расти, цепляться, выживать. Её свет прост и прямолинеен. В отличие, скажем, от ветреника.

Он указал чуть в сторону от дороги, где из расщелины камня росло нечто, напоминающее бледный, полупрозрачный гриб на тонкой ножке. Его шляпка колыхалась, хотя ветра не было.

— Ветреник чувствует намерение, — продолжил Элиан. — Подойди к нему с чистой, спокойной мыслью — и он потянется к тебе. Испугайся — он съёжится. Попробуй обмануть — и вовсе закроется, будто его и не было.

Лили смотрела на гриб с недоверием. В Пристанище не учили, что растения могут что-то чувствовать.

— А зачем ему это?
— Мир, Лили, не пассивен. Он отвечает. Всегда. Просто не все замечают это.

Они шли дальше. С каждым шагом Лили чувствовала, как её собственное внутреннее состояние меняется. Острый, жгучий эгоизм «получить маску, доказать всем», начал понемногу обрастать простым любопытством. Она видела, как в трещинах на камнях иногда мелькали серебристые прожилки, похожие на следы улиток, но светящиеся. Слышала странную, похожую на перезвон хрустальных бус песню невидимых насекомых в колючке.

И вот, когда она уже начала привыкать к этому новому, но всё ещё унылому пейзажу, дорога привела их к ручью.

Вода в нём была не серой, а цвета олова. Она текла медленно, почти лениво. Но не это привлекло внимание. Над водой, на тонких, как паутина, стеблях, висели цветы-пузыри. Они были совершенно прозрачными, словно выдутыми из стекла, и внутри каждого плавало крошечное, мерцающее ядро — синее, розовое, фиолетовое. Когда редкое насекомое, похожее на комок сизого мха, касалось лепестка, цветок тихо лопался, выпуская крошечное облачко тумана того же цвета, что и ядро. Туман таял в воздухе за секунду.

— Это... — начала Лили, зачарованная.

— Бульбоцветы, — кивнул Элиан. — Они питаются эмоциональными отголосками. В отличие от искусственных красок Рагортов, которые лишь имитируют цвет, эти цветы рождают настоящий, живой пигмент из самой сути импульса. Кратковременный, но реальный. Пролетающее насекомое испытывает примитивный импульс — поиска пищи, страха, интереса. Цветок улавливает этот импульс и превращает его во всплеск цвета.

— Значит, чтобы здесь стало цветно, нужно много... насекомых? — спросила Лили, чувствуя, как вопрос звучит глупо.

— Или одно, но очень эмоциональное, существо, — многозначительно сказал Элиан, его маска повернулась к ней. — Попробуй.

— Что?

— Подойди к ручью. Прислушайся к себе. А потом посмотри на цветы.

Лили нерешительно сделала несколько шагов к воде. Тихий плеск ручья успокаивал. Она посмотрела на своё отражение в воде цвета олова. Пустое лицо. Её тревога, такая абстрактная, обрела форму и цвет. И тогда ближайший к ней бульбоцвет дрогнул. Его прозрачные лепестки сомкнулись, а потом раскрылись с лёгким хлопком. Внутри, где было синее ядро, вспыхнул новый цвет — тревожный, зеленовато-жёлтый. Цветок выпустил маленькое облачко именно этого оттенка. Оно повисло в воздухе между ней и водой, медленно растворяясь.

Глава 3. Лики страха

Утро не наступило — его поглотили. Весь мир за пределами их ночлега растворился в абсолютной, молочно-белой пустоте. Это был не туман, а нечто иное — плотная, светящаяся изнутри вата, поглотившая звук, цвет и само пространство. Лили проснулась от ощущения, что её лёгкие наполняются не воздухом, а тяжёлым, сладковатым сиропом, а белизна давит на виски изнутри.

Элиан уже стоял на краю исчезнувшей поляны, его силуэт расплывался и терялся уже в трёх шагах.
— Это не погода, — сказал он без обычной улыбки. Его голос звучал приглушённо, будто из-под толщи воды. — Это Страж Порога. Перекрёсток проверяет, насколько жажда пути сильнее страха.
— Проверяет? Как? — Лили встала, чувствуя, как пустота уплотняется в её голове.
— Страхом. Он будет кормиться твоими сомнениями, пока они не вырастут в чудовищ. Его задача — уничтожить надежду.

Они двинулись. Первые шаги были как ходьба по дну вязкого болота. Туман не расступался — он обволакивал, цеплялся за одежду невидимыми щупальцами холода. А потом начались голоса. Не снаружи. Изнутри.
«Зачем тебе идти туда, где тебя ждёт только презрение?»
«Он тебя использует. Чужая судьба».
«Вернись в свою серость. Ты же всего лишь Пустой Лик».

Лили сжала кулаки, стараясь не отрывать взгляд от расплывчатого силуэта впереди. Но шепот нарастал, гудел в висках, и вдруг вывернулся наизнанку — став скрежещущим, зловещим криком её собственных мыслей.
«НИКЧЁМНАЯ! ВСЕ ТЕБЯ НЕНАВИДЯТ! БЕСПОЛЕЗНЫЙ КУСОК ПУСТОТЫ! ТЫ ДУМАЛА, ЧТО-ТО ИЗМЕНИТСЯ? ТЫ — ДЕФЕКТ! ОШИБКА! ИСЧЕЗНИ!»

Она ахнула, схватившись за голову. Это были её самые чёрные мысли, что лишь тихо стучались к ней по ночам. Но теперь — озвученные, воплощённые, наделённые сокрушительной силой.

Туман сгустился перед ней, и из его белизны вырвалось видение.
Глиммерштадт. Но не сияющий. Врата были заперты. А перед ними, на коленях в серой грязи, ползала она. Её лицо было искажено жалкой, нечеловеческой мольбой. Она царапала кристаллические стены истерзанными, немеющими пальцами, хрипя: «Возьмите меня… пожалуйста… я буду любой…». А с высоких стен на неё смотрели хрустальные маски с выражением отвращения. Один из стражников спокойно пнул её ногой, отшвырнув в грязь. Беззвучный смех. Презрение, прожигающее насквозь — реальнее любой физической боли.

— Нет… — простонала Лили, чувствуя, как это унижение становится её правдой.

— Это ложь, — сквозь рёв в сознании пробился голос Элиана, твёрдый и острый. — Он швыряет в тебя твою же грязь. Не принимай её!

Но туман уже менял картину. Теперь она видела Элиана. Но не того, что был рядом. Его маска была сорвана, а под ней — пустая, насмешливая гримаса торговца. И его внутренний свет… его спокойное, глубокое сияние было извращено, превратилось в ядовито-зелёную, гнилую пелену. Он пересчитывал тусклые монеты и бросал через плечо: «Всё обман, девочка. Я веду тебя в никуда. Просто скучно было. А ты, глупая, поверила…». И он растворился, оставляя её одну в этом ядовитом свете.

Сердце Лили сжалось. Предательство. Самая глубинная, детская подозрительность, что её уникальность видят только чтобы использовать, — была материализована и брошена ей в лицо.

«ВСЁ ЛОЖЬ! НЕТ НИКАКОЙ КИСТИ! СКАЗКА ДЛЯ ДУРОЧЕК! ДЛЯ ПУСТЫХ!» — завопил хор, проникая под кожу.

И тогда туман выдавил из себя последний, самый ядовитый образ.
Себя. Через годы. В хижине Безликих. Состарившуюся, с потухшим взглядом. В её руках — грубый прутик, обмазанный засохшей грязью. «Кисть… моя Кисть…» — бормотала она, гладя его сухими пальцами. А вокруг стояли тени Безликих и тихо смеялись. Вся жизнь — погоня за миражом. Полная, окончательная бессмысленность.

Лили почувствовала, как тяжесть этого будущего сковывает её настоящее.
Но тут её взгляд скользнул по тому, что сжимала в руках призрачная старуха. Это был не просто прутик. Это был серебристый перечник. Тот самый сорняк. И в кошмаре он вдруг засветился — ярким, дерзким, бирюзовым сиянием, пробивавшимся сквозь её пальцы и падающим на морщины живыми отсветами. Единственное цветное пятно во всей этой тьме.

И этого оказалось достаточно, чтобы сломать тиски отчаяния.
«НЕТ!» — крикнуло всё её существо. Но крик обернулся падением. Она рухнула на колени, захлёбываясь белизной.

— Неправда, — прохрипела она в пустоту.

Леденящая белизна пожирала всё. Но рядом, вопреки всему, существовало нечто иное — чужая искра. Лили намертво вцепилась в это ощущение, в эту единственную точку опоры. Она подняла голову. Маска Элиана казалась единственным островком в бушующем море. Его сияние было чистым — спокойный отсвет рассвета.

— Он берёт твои сомнения и кормит их, — прозвучал его голос, пробиваясь через шёпот, как твёрдый камень. — Не спорь с ними. Не верь. Просто иди. Каждый шаг вперёд — это ответ.
Он протянул руку. Не чтобы вести, а как знак: «Я здесь. Путь есть».

Лили заставила себя встать и сделать шаг. Туман взъярился, сгустившись в зыбкие, полупрозрачные фигуры — тени Безликих, манившие обратно, к хижинам, к апатии, к привычному страданию. Воздух стал ледяным, и на её коже выступили мурашки ужаса.

— Я… не могу, — выдавила она, чувствуя, как ноги становятся ватными.
— Можешь, — ответил Элиан. Он не повышал голос, но каждое слово било, как молот, раскалывая иллюзию. — Страх — это просто краска. Ты можешь позволить ей залить всё полотно. А можешь сделать её частью рисунка.

Он повернулся и шагнул вперёд — прямо в стену белизны. И случилось невероятное. Туман вокруг него не просто расступился. Он сгорел. Не пламенем, а чистым, ясным светом, исходившим от его маски и его нерушимого внутреннего света. На мгновение Лили увидела тропу под ногами — настоящую, каменистую.

Этот проблеск реальности стал спасательным кругом. Она не думала о мужестве. Она думала о том, чтобы не отстать от этого света. Сжав зубы, закрыв внутренний взор от осуждающих лиц и падающих масок, она бросилась вперёд.

Шаг. Ещё шаг. Каждый давался с невероятным усилием, будто она толкала перед собой невидимую, тяжёлую дверь. Шёпоты визжали, угрожали вечным одиночеством. Но свет впереди был маяком.