Живая маска для Безликой

Глава 1. Глина и светлячки

Дождь в Пристанище Безликих шёл всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно. Иногда, повисев в сером воздухе, они казались Лили хрустальными сферами, внутри которых мелькали обрывки чужих эмоций: алый всплеск ярости, синяя тоска, жёлтый смех, оставшийся без хозяина. Она в детстве пыталась собирать их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в нечто целое. Не слились. Так и жили — осколками в стекле.

Она сидела на скрипучем пороге своей хижины — грубой клетки из глины и серого тростника — и пыталась совершить чудо. Слепить из ничего нечто. Приклеить к своему лицу то, чего у неё от рождения не было.

Маска была тяжёлой, нелепой и пахла горьким пеплом. Её слепили из чёрной глины с берега Молчаливой реки, замешанной на собственных слезах — говорят, они укрепляют связь. А скрепляло всё это слюна пяти ночных светляков, пойманных с риском для пальцев. Их бледно-серебристое свечение в Этерии считали клеем для душ. По крайней мере, так утверждал старик Гренн, которого все считали сумасшедшим.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. — Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась вообразить Глиммерштадт. Лишь из рассказов редких странников — она знала о городе, где у каждого хрустальная маска «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами светятся в такт вежливым, отточенным фразам.

Она никогда его не видела. Весь её мир упирался в ржавую арку на въезде в Пристанище. Здесь всё было выцветшим, подёрнутым грязью и дождём. Здесь не было лиц — только опущенные плечи, потрепанная одежда, серое небо.

Но она могла вообразить себя в Глиммерштадте — той, на кого не показывают пальцами. Кого не гонят прочь.

Глина на мгновение словно прилипла. Сердце Лили ёкнуло.

И тут же маска рухнула ей на колени, разломившись пополам с тихим, издевательским хлюпом.

— И не прилипнет, — раздался рядом голос, похожий на скрип старого дерева. — Холст не для этого. Холст — чтобы на нём жизнь рисовала. А ты опять раму прилепить пытаешься.

Старик Гренн сидел, скрючившись, под навесом напротив и чинил ту же корзину, что чинил, кажется, все шестнадцать лет жизни Лили. Его считали безумцем за привычку говорить с невидимыми собеседниками и утверждать, что «краски спят под кожей». Но его корзины были самыми крепкими в Пристанище.

— Я не холст, — сквозь зубы процедила Лили, собирая осколки. — Я человек.

— А кто спорит? — усмехнулся Гренн, не отрываясь от плетения. — Человек и есть холст самый что ни на есть первосортный. А ты зачем-то форму лепишь. Белую пытку себе устраиваешь.

Слово «пытка» Лили понимала слишком хорошо. Но при чём тут «белая»? Она так и не спросила, решив, что старик, как всегда, несёт странное. Но фраза засела где-то глубоко, как заноза — непонятная и потому ещё более досадная.

Старик углубился в плетение, и Лили, как часто бывало, увидела вокруг его корявых пальцев слабое, тёплое сияние — ясное, медово-жёлтое, повторяющее каждое движение. Лили видела такое «сияние» всегда. У кузнеца Брона — короткие, яростные алые вспышки. У травницы Эльмы — спокойную зелёную дымку. Она давно поняла, что другие такое не видят. Это была её личная странность — ненормальность.

Она встала и пошла прочь, засунув руки в карманы. Пристанище Безликих просыпалось, выползая из хижин. Их было несколько десятков. Те, чьи маски разбились и не восстановились. Те, кто сбросил их добровольно, не вынеся тяжести. Те, кто, как Лили, родились «пустыми» — редкий и, по общему мнению, несчастный дефект души. Они были изгоями не по закону — законы Этерии их просто игнорировали. Они были изгоями по сути. Мир, построенный на личинах, не понимал, что делать с теми, у кого нет лица. Здесь не было ни надежды, ни ярости — только тупая, серая апатия — сладкий яд, который пили, чтобы не чувствовать боли от своего же существования. Одни мечтали забыться. Другие — вновь обрести маску, любую, лишь бы не эту неприкрытую боль. Лили принадлежала ко вторым. Её желание было эгоистичным, жгучим и простым: стать нормальной. Чтобы её не боялись. Чтобы на неё смотрели не с отвращением, а с признанием.

Грохот деревянных колёс и тяжёлое, каменистое дыхание прервали её мысли. На въезде стоял караван.

Три грубые повозки, запряжённые камнеходами — живыми грудами сланца и мха на четырёх мощных ногах. Существа вздыхали с интервалом в минуту, и из их каменных пастей вырывался звук, похожий на ветер в глубокой пещере. Но важнее были люди. Их маски были дубовыми, тёмными, покрытыми сетью трещин, как старая кора. Торф-Град. Консерваторы, традиционалисты. Что им было нужно в этом болоте отчаяния?

Безликие потянулись к каравану, как мотыльки на тусклый огонёк — вяло, без особой надежды. Лили влилась в их число. Она видела, как грузчики разгружают тюки с солью и сушёными кореньями. Их маски — «Усердный работник» — были проще, но не менее тяжёлыми. Движения были отточены, автоматичны. И вот один из них, юноша, это выдавала худоба плеч под грубой тканью, поскользнулся. Тюк с громким хлюпом шлёпнулся в лужу.

Всё замерло. Юноша застыл, и его деревянная маска не смогла скрыть того, что произошло внутри. Е Его свет души — то самое «сияние», которое видела только Лили — вспыхнуло ослепительным, паническим алым цветом и сжалось в тугой, дрожащий комок. Он боялся не насмешек. Он боялся провала. Провала в глазах того, чья маска была украшена резными узорами старшинства и которая теперь медленно поворачивалась в его сторону.

Глава 2. Дорога, которая слушает

За ржавой аркой, обозначавшей формальную границу Пристанища, мир не стал цветным. Он стал... другим. Серая грязь сменилась серой, утоптанной дорогой. Серое небо по-прежнему висело низко, но теперь его складки напоминали не грязную вату, а старый свинец. Воздух, однако, потерял тот тяжёлый запах безнадёжности, что пропитывал каждую щель в хижинах. Здесь пахло просто сыростью, пылью и чем-то отдалённо хвойным.

Лили шла рядом с Элианом, украдкой разглядывая его. Его походка была удивительно лёгкой для человека в дорожном плаще. Маска «Созерцателя», как она мысленно её назвала, не закрывала всего лица — она оставляла открытым подбородок и губы, что казалось немыслимой вольностью. На его губах почти постоянно играла едва уловимая, спокойная улыбка.

— Куда мы идём? — спросила Лили, нарушая молчание, которое длилось уже добрый час.

— Вперёд, — ответил Элиан, не замедляя шага.

— Это я вижу. Вперёд — куда? К Глиммерштадту?

— В конечном счёте — да. Но прямой дорогой туда не попасть. Сначала — к Перекрёстку Шёпотов.

Лили никогда не слышала такого названия. Она знала лишь то, что где-то далеко на севере сияет город идеальных масок, а вокруг — безымянные пустоши и редкие поселения вроде её Пристанища.

— А что это за Перекрёсток?

— Место, где дороги сходятся не для того, чтобы разойтись, а чтобы поговорить, — объяснил Элиан, и в его голосе прозвучала та самая лёгкая усмешка. — И если прислушаться, они подскажут, куда идти.

Это было типично для него — сказать что-то, что звучало как чепуха, но отчего-то щекотало ум. Лили смолчала, решив не выставлять своё невежество. Вместо этого она сосредоточилась на мире вокруг.

Дорога вилась между невысоких холмов, поросших серо-зеленой колючкой — единственным растением, которое она видела за пределами Пристанища. Колючка была невзрачной, но живучей. И кое-где, у самого корня, Лили замечала слабые, пульсирующие искорки — то самое внутреннее сияние, но уже принадлежащие не людям, а растениям. Тусклые, сонные зелёные огоньки.

— Они... живые? — не удержалась она, указывая на одну такую искорку.

— Всё живое, — сказал Элиан. — Просто степень глубины души отличается. Колючка знает только одно: расти, цепляться, выживать. Её свет прост и прямолинеен. В отличие, скажем, от ветреника.

Он указал чуть в сторону от дороги, где из расщелины камня росло нечто, напоминающее бледный, полупрозрачный гриб на тонкой ножке. Его шляпка колыхалась, хотя ветра не было.

— Ветреник чувствует намерение, — продолжил Элиан. — Подойди к нему с чистой, спокойной мыслью — и он потянется к тебе. Испугайся — он съёжится. Попробуй обмануть — и вовсе закроется, будто его и не было.

Лили смотрела на гриб с недоверием. В Пристанище не учили, что растения могут что-то чувствовать.

— А зачем ему это?
— Чтобы знать, кого пропустить, а кого — нет. Мир, Лили, не пассивен. Он отвечает. Всегда. Просто не все замечают его ответ.

Они шли дальше. С каждым шагом Лили чувствовала, как её собственное внутреннее состояние меняется. Острый, жгучий эгоизм «получить маску, доказать всем», начал понемногу обрастать простым любопытством. Она видела, как в трещинах на камнях иногда мелькали серебристые прожилки, похожие на следы улиток, но светящиеся. Слышала странную, похожую на перезвон хрустальных бус песню невидимых насекомых в колючке.

И вот, когда она уже начала привыкать к этому новому, но всё ещё унылому пейзажу, дорога привела их к ручью.

Вода в нём была не серой, а цвета олова. Она текла медленно, почти лениво. Но не это привлекло внимание. Над водой, на тонких, как паутина, стеблях, висели цветы-пузыри. Они были совершенно прозрачными, словно выдутыми из стекла, и внутри каждого плавало крошечное, мерцающее ядро — синее, розовое, фиолетовое. Когда редкое насекомое, похожее на комок сизого мха, касалось лепестка, цветок тихо лопался, выпуская крошечное облачко тумана того же цвета, что и ядро. Туман таял в воздухе за секунду.

— Это... — начала Лили, зачарованная.

— Бульбоцветы, — кивнул Элиан. — Они питаются эмоциональными отголосками. Пролетающее насекомое испытывает примитивный импульс — поиска пищи, страха, интереса. Цветок улавливает этот импульс и превращает его во всплеск цвета. Кратковременный, но реальный.

— Значит, чтобы здесь стало цветно, нужно много... насекомых? — спросила Лили, чувствуя, как вопрос звучит глупо.

— Или одно, но очень эмоциональное, существо, — многозначительно сказал Элиан, его маска повернулась к ней. — Попробуй.

— Что?

— Подойди к ручью. Прислушайся к себе. А потом посмотри на цветы.

Лили нерешительно сделала несколько шагов к воде. Тихий плеск ручья успокаивал. Она посмотрела на своё отражение в воде цвета олова. Пустое лицо. Её тревога, такая абстрактная, обрела форму и цвет. И тогда ближайший к ней бульбоцвет дрогнул. Его прозрачные лепестки сомкнулись, а потом раскрылись с лёгким хлопком. Внутри, где было синее ядро, вспыхнул новый цвет — тревожный, зеленовато-жёлтый. Цветок выпустил маленькое облачко именно этого оттенка. Оно повисло в воздухе между ней и водой, медленно растворяясь.

Она осторожно, как бы проверяя реальность, попробовала сосредоточиться на чём-то другом — на внезапной благодарности за то, что она здесь, а не в душной хижине. Ещё один бульбоцвет, чуть дальше, ответил мягким розоватым свечением. Это было похоже на диалог, в котором словами служили вспышки света внутри стеклянных бутонов. Она наблюдала, как мир откликается на малейшие движения её души. Впервые её «пустота» чувствовалась не как недостаток, а как тишина, в которой слышно эхо собственной души.

— Видишь? — тихо сказал Элиан. — Мир услышал тебя. И ответил.

Лили была потрясена. Это не было похоже на золотую травинку, которая могла показаться случайностью. Это был прямой, явный отклик. Её смутная тревога материализовалась в виде цвета.