Живой портрет

Часть 1. Господин Креспи испортил утро

Утро в дворце Боклера всегда начиналось одинаково. Ровно в шесть часов, прислуга принималась суетиться на этажах. В половину седьмого Дамьен де ла Тур — капитан княжеской гвардии Туссента — самозабвенно наставлял на день грядущий сменяющийся караул. Бедные гвардейцы только и могли, что кивать и вяло салютовать, почти неслышно стуча пятками латных сапог друг о друга. Из окон небольшой пристройки, что скрывалась за белокаменными стенами, чтобы не портить столь прекрасный фасад своим непотребным видом, доносился запах хлеба и сахарных булок. Дворец, одним словом, оживал. Но делал это незаметно, тихо, бережно оберегая покой достопочтимой княгини.

Ее день начинался ровно в семь часов утра, а значит к этому времени внизу, где располагался необъятных размеров обеденный зал, должен быть накрыт стол и обязательно со свежей выпечкой, белыми розами в вазах, а еще орехово-медовыми рулетиками на огромном металлическом блюдце, без которых не обходилась ни одна утренняя трапеза. А еще мраморный пол должен блестеть так, чтобы Анна-Генриетта могла видеть свое отражение в нем, когда спускается к завтраку. А еще стража должна быть бодрой и заведенной, словно оловянные солдатики, что отдают честь лишь по одному нажатию на нужный рычажок. И конечно же, фрейлины. Куда уж без них? Ровно в семь часов двадцать три минуты все пять девиц должны сидеть за огромным столом, пить самый вкусный чай во всем Туссенте, что привозят исключительно из Зеррикании, и нахваливать хрустящие ореховые рулетики, даже если они совсем не лезли в горло.

Как и дворцовое утро, утро Франсуазы Леру̀ начиналось всегда с одного и того же: спешки. Неумолимой, отчаянной спешки, чтобы не приведи пресвятой Лебеда опоздать и не испробовать восхитительных утренних рулетиков. Ну и конечно же, совершенно не хотелось опростоволоситься перед Аннариетой. Достаточно уже того, что в прошлом месяце она была поймана за весьма для дамы своего положения непристойным занятием прямо в дворцовых садах. И повезло еще, что ее светлость была в хорошем расположении духа, а бокал-другой Сангреаля настроил на тот благодушный лад, когда подданым можно многое спустить с рук. Тем более если этот подданый — твоя фрейлина, которая как простая девка повелась на сладкие речи молодого рыцаришки и позволила ему заглянуть себе под юбки. Всего лишь разок, но и того было достаточно чтобы среди четырех других дам, что составляли свиту княгини, прослыть излишне ветренной. Хотя, наверное, глупо было бы казнить за любопытство, пусть и столь пикантное, верно?

Франсуаза в одно движение слетела с кровати, и только чудом не зацепив ногой ночной горшок, бросилась к кованной ширме, изукрашенной позолоченными затейливыми узорами. Натягивать поверх ночной рубашки корсет — та еще задача, но девушка справлялась. Пусть и мысленно проклинала непутевую служанку, которая так и не соизволила появиться на пороге ее комнаты в шесть часов утра.

Женевьева была странной женщиной, но просьбы выполняла скрупулезно и никогда не отказывала. Нужно отнести письмецо вон тому милому господину? Пожалуйста. Нужно договориться с капитаном гвардейцев, чтобы умудриться прошмыгнуть ночью за пределы дворца да еще и взять из конюшни кобылку? Только скажите. Разузнать, о чем судачат при дворе? В любой момент. За то ее и терпели, и за то многое прощали. Как, например, бесконечные опоздания и некая фривольность речи.

— Черт бы побрал эти ленты! — шипела Леру̀, стоя вполоборота у зеркала и самоотверженно пытаясь тонкими дрожащими пальцами привести корсет в надлежащий вид.

Вот только время все шло, а юбки еще даже не надевались. От мысли о том, что сегодня она впервые не явится вовремя в обеденный зал, помутилось в голове, а колени непроизвольно подогнулись, как вдруг дверь с грохотом открылась, а в комнату ворвалась Женевьева с кувшином в руках и с совершенно неприлично широкой улыбкой на лице.

— Госпожа, вы не поверите что вчера ночью произошло! Такой скандал! — едва не пританцовывая от радости, служанка пронеслась по комнате, поставив у кровати кувшин со свежей водой и бросившись на помощь растерянной фрейлине.

— Сегодня произойдет еще один скандал если я опоздаю к завтраку, — краснея, потея и пыхтя, Франсуаза едва сдерживалась чтобы не сорваться на такую же затейливую, как завитушки на ширме, брань.

— Зато будет о чем посудачить этим индюшкам, — хохотнула женщина. — Ох и криворукая же вы, госпожа, — вздохнула она, и, выдернув из дрожащих пальцев светлые ленты, ловко принялась шнуровать корсет.

— Не всем же быть таким одаренным как ты, дорогая, — она провела руками по волнистым, темным волосам и ахнула, почувствовав как сдавило грудь. — Ну так… — едва дыша, продолжила Франсуаза. — Ну так что за скандал?

Женевьева хмыкнула, немного ослабила ленты, и, обмотав длинные концы вокруг талии трижды, завязала их сзади на узел, а затем не маленький бант.

— Госпожа Вивиенна де Табрис, наша милая птичка, что только и делает что щебечет о благочестии и целомудрии, вчера ночью была застукана самим де ла Туром на втором этаже дворца.

— Боги… — приложив ладонь к животу, Франсуаза с трудом выдохнула, понимая, что на радостях ее помощница перестаралась.

Вот только времени исправлять положение уже не было. Видимо сегодня придется обойтись без рулетиков. Какая жалость…

— А с кем он ее застал? Надеюсь, не со старым рыцарем?

— Трудно в это поверить, но наша пташка повелась на молодого де Лонфаля, — с нескрываемым сожалением выдала Женевьева.

Часть 3. Женские хитрости Франсуазы Леру

Франсуаза Леру не была новичком при дворе, если, конечно не сравнивать с капитаном де ла Туром, который отдал службе во дворце не один десяток лет. И пусть к своим двадцати трем годам молодая Франсуаза еще не познала всех премудростей дворцовой жизни, в дворцовых интригах она все же преуспела. Тут главное сразу наметить, с кем завести дружбу, кого из слуг «прикормить» и кому из рыцарей и герцогов стоит улыбаться щедрее, чем предписывает строгий этикет.

Всем этим несложным хитростям еще в детстве ее обучила матушка. Как и в любой семье из высшего общества, секреты дворцового этикета и правила поведения были важной частью воспитания молодой дамы. Хоть Франсуаза и не мечтала попасть ко двору, внутренне готовясь к размеренной жизни провинциальной аристократки, ее отцу удалось ей выхлопотать место при княгине, и случилось это весьма неожиданно. В день ее двадцатилетия ей объявили, что отныне она будет проживать во дворце и оказывать всяческую посильную и непосильную помощь светлейшей Анне-Генриетте. И вдобавок намекнули, каких усилий ее карьера стоила отцу.

Впрочем, выбор у семьи Франсуазы был невелик. В самом деле, куда еще деть дочь, которая мало того, что не обзавелась достойным кавалером, который в будущем смог бы стать ей хорошим мужем, так еще и выросла с характером, да не самым простым. Но капризная от природы, придирчивая к себе и окружающим и крайне впечатлительная мадемуазель удивительным образом прижилась во дворце. Еще и оказалось, что мужа себе найти в Боклере гораздо проще. К тому же, Франсуаза совсем не брезговала мыслью при удобном случае записаться в любовницы к какому-нибудь жутко богатому и жутко уважаемому, пусть и немолодому графу или барону. Ведь что взять с молодых рыцарей, кроме неиссякаемой напыщенности, длинного списка бессмысленных клятв и сомнительных перспектив? Потому как влияние и какая-никакая власть с неба не падает, и молодой рыцаришка тебя ею не одарит с ног до головы, как бы ни щебетал твой ротик и какими бы ловкими ни были пальчики. А возраст… Возраст — это всего лишь цифра. В конце концов, никто не вечен.

И вот теперь, стоя посреди комнаты при свете свечей в легкой ночной рубашке и с бокалом вина в руке, Франсуаза внимательно рассматривала свое отражение в зеркале и едва заметно дергала уголками губ, беззастенчиво любуясь своей красотой. Она как никто другой знала все свои достоинства и неустанно училась использовать их себе во благо. Она видела, как засматриваются на нее молодые рыцари, когда она гуляет во дворцовых садах делая вид, что любуется розами или читает книгу, а сама бессовестно увиливает от своих прямых обязанностей.

Этому нехитрому трюку ее обучила, как ни странно, эталон целомудрия и безупречного поведения, Вивиенна. Пусть у княгини и есть глаза по всему дворцу, на кое-что та все же способна их закрыть. Тем не менее, приходилось помнить, что что ее светлость — женщина с непростым характером, и ее настроение сильно зависит от количества выпитого Сангреаля и того, насколько умелым оказался ее очередной фаворит. Так что праздными прогулками по саду в разгар дня злоупотреблять все же не стоило. Впрочем, Франсуаза уже давно научилась чувствовать ту грань, когда можно себе позволить некоторую вольность, а когда лучше обождать.

Тонкие пальцы скользнули сзади по шее, собирая на затылке темные пряди и перебрасывая их вперед. Губы снова дрогнули, но улыбку получилось сдержать. Глядя на свои густые вьющиеся волосы, Франсуаза вспомнила, как однажды проследила похотливый взгляд старого первого министра Виктора Трембле. Забавно, что ее даже не впечатлило то, как демонстративно он одергивал штаны в районе паха, облизывая свои пухлые, совершенно некрасивые губы, пялясь исключительно на нее — пятую фрейлину светлейшей княгини. Подумать только, ведь именно его на прошлой неделе застали с совсем еще юной баронессой в беседке у озера в весьма замысловатой позе. Но, видимо, до княгини новость о бесстыдном проступке министра не добралась, если тот умудрился усидеть на своем месте. А может и добралась, но ее светлость были в хорошем расположении духа. Впрочем, тут не угадаешь.

Пригубив вина, девушка со всей внимательностью всмотрелась в зеркало, ловя свой собственный взгляд. Чего греха таить, даже несмотря на все это, Франсуазе до дрожи в коленях нравилось ловить на себе взгляды капитана де ла Тура. И пусть весь двор судачил о том, что суровый и исполнительный Дамьен де ла Тур беззаветно влюблен в ее светлость, сама же девушка видела немного другое в его взглядах. На Анну-Генриетту он смотрел с благоговением, старался заботиться и оберегать — в рамках своих полномочий, конечно же. Без сомнения, он готов отдать за нее жизнь, и кто будет порицать его за это? Такая преданность своему правителю достойна только уважения.

Вот только на саму Франсуазу он смотрел иначе. Порой в его взгляде проскальзывала некая «осязаемость», если это так можно назвать. Кожа покрывалась мурашками, будто он сам прикасался к ней огрубевшими пальцами, корни волос приподнимались, будто шевелились под его дыханием, а острые плечи вздрагивали, будто он оглаживал их. И было в этом мимолетном взгляде что-то такое необъяснимо приятное, странно будоражащее девичью душу, от чего в одночасье становилось жарко, а воздуха переставало хватать. Но что именно это было, Франсуаза так и не поняла. Откровенно говоря, сама девушка не была бы против, предложи он ей уединиться за какой-нибудь шторой или статуей, но так, чтобы никто об этом не узнал. 

От таких мыслей внизу живота появилась приятная тяжесть, а аккуратно стриженные ногти заскребли по хрустальному бочку бокала. Вот только от капитана гвардии никаких подобных предложений не поступало.

— Франсуаза Леру, вы совершенно испорчены, — усмехнувшись самой себе в зеркале, она отсалютовала отражению бокалом и демонстративно облизнула пухлые, чуть поалевшие от вина губы. — И вам не стыдно мечтать о старике? 

Часть 2. Рамон дю Лак умеет развеять скуку

Туссент — живописный край. Особенно хорош Боклер в закатных солнечных лучах. Если бы Франсуаза умела рисовать, она бы обязательно запечатлела в акварели этот воздушный замок, словно парящий над городом. Но грустить об этом ей не хотелось. Ведь сейчас, сидя на своем любимом балкончике, попивая Эрвелюс из хрустального бокала, забрасывая в рот оливки из оливковых рощ Дун Тынне, и дочитывая недавно купленный в книжной лавке на Главном рынке Боклера, бульварный романчик про очередное чудовище и очередную красавицу, которые всенепременно под конец влюбятся друг в друга, Франсуаза была счастлива. День близился к завершению, ее наконец-то оставил в покое княжеский хранитель вин, с которым они полдня выбирали вина для предстоящих в конце месяца игр в саду, а княгиня — и того лучше — совсем никому не попадалась на глаза, а вовсе отсиживалась в тронном зале и почти никого к себе не пускала.

Вытянув перед собой босые ноги, девушка бесцеремонно оттолкнула в сторону ненавистные туфельки, что сняла еще по приходу в свои покои, и откинулась на мягкую спинку кресла, засмотревшись на нежно-розовое небо с мягкими перьевыми облаками. Единственная мысль, что не давала ей покоя — это, как ни странно, смерть господина Креспи. Слова княгини не шли из головы: «Все что осталось от его тела». Было жутко любопытно, кто же мог сделать такое с рыцарем? Кому бы хватило сил, а главное смелости на то, чтобы вот так просто изувечить его тело? Закинув в рот очередную оливку, Франсуаза, жуя, принялась размышлять дальше.

Лихая мысль стрельнула в голову внезапно. Да настолько, что заставила девушку слегка подпрыгнуть, чуть не опрокинув небольшой металлический столик и обрушив все, что стояло на нем. В самом деле, почему бы не разузнать все у де ла Тура? Наверняка, капитан уже вернулся во дворец и можно будет тщательно расспросить его обо всем, что ему удалось узнать. Воодушевленная этой идеей, Франсуаза бросилась в комнату, даже забыв обуться, как внезапно остановилась у самой двери, так и не решившись выйти наружу. А с чего, собственно говоря, капитан гвардейцев будет делиться с какой-то фрейлиной своими находками? Вот именно, что ни с чего. А значит, лучше действовать иначе — подослать Женевьеву, чтобы та собрала слухи среди челяди, да и ей самой стоит быть повнимательнее если она хочет что-то разузнать о загадочной смерти графа Владимира Креспи. Осталось только придумать, как остаться невидимой в замке, где даже у стен есть глаза и уши.

Тихий стук в дверь заставил Франсуазу вздрогнуть.

— Войдите! — тут же отозвалась девушка, не дожидаясь второго стука.

Дверь тихонько открылась, скрипнув, и в комнату вошла Женевьева с чистыми полотенцами. Служанка взволнованно взглянула на девушку, странно отрешенный вид которой ясно говорил о том, что та либо что-то задумала, либо уже что-то натворила. Неловко захлопнув пяткой дверь, она прошла глубже в комнату, уложив полотенца на край аккуратно застеленной кровати, к которой в течении дня никто так и не прикоснулся.

— Послушай, Женевьева, — начала девушка, обхватив себя руками и обернувшись лицом к женщине. — Не могла бы ты собрать для меня кое-какую информацию?

— Конечно, госпожа. Не впервой уже, — кивнула та, спрятав руки в кармане передника, как всегда делала когда речь заходила о необычных просьбах хозяйки.

Франсуаза для пущего эффекта помолчала немного, походила из стороны в сторону шлепая босыми ногами по полу и шелестя шелковым подолом платья, а когда остановилась у камина, тяжело вздохнула и решительно заговорила:

— Я так понимаю, ты уже знаешь, что благородный рыцарь ее светлости, господин Креспи, скоропостижно покинул нас. Вчера.

— А как же не знать? Весь дворец с самого утра только о том и говорит, — закивала служанка, опустив глаза в пол. — Хороший был человек. Не без изъянов, но хороший. Столько лет на службе… Почти всю свою жизнь служению светлейшей княгине и Туссенту посвятил. Тут любой бы запил…

— Не могла бы ты разузнать об этом побольше? Но осторожно, разумеется, — девушка дотянулась пальцами до выпавшей пряди волос принявшись нервно теребить ее и накручивать.

— Пророк Лебеда! — ахнула Женевьева. — А вам оно зачем?!

— Для общего развития.

— Господин де ла Тур и княгиня не одобрят такого интереса, госпожа, — возразила женщина, раскрасневшись от волнения. — На носу рыцарский турнир, игры в саду! Гостей уже полон Боклер. Вам бы впору помогать с организацией, а не лезть в такие страшные дела!

— Одно другому не мешает.

Как бы ни хотелось Франсуазе проявить властность и выразить свою просьбу ровно так, как подобает дочери графа Леру, вот только с Женевьевой так было нельзя. Тут нужен был особый подход.

— Ох госпожа… На опасное дело вы меня толкаете. Так и на эшафот можно попасть!

— Не впервой уже, — с улыбкой повторила за служанкой девушка, принявшись прогуливаться возле камина туда-сюда, словно на променаде. — Знаешь, Женевьева, я видела как ты смотрела на мою подвеску. Ту, в форме оливки.

— С жемчужинкой? — вытащив пальцы из передника, на выдохе прошептала та.

А еще Франсуаза знала, куда нужно давить.

— С жемчужинкой. Если разузнаешь всю информацию, которой располагает капитан де ла Тур — подвеска будет твоя.

Франсуаза, словно бы дразня, неторопливо подошла к туалетному столику с огромным зеркалом в искусно выкованной позолоченной раме, и нарочито осторожно провела пальчиками по крышке шкатулки, медленно открывая ее. Бросив взгляд из-за плеча на замершую служанку, девушка едва сдержала улыбку, и одним ловким движением извлекла оттуда подвеску, которая по своей форме в самом деле напоминала оливку на тонкой золотой цепи. Затем приподняла ее, якобы рассматривая поближе, а когда услышала тихий вздох, поняла, что «рыбка клюнула».

Часть 4. «Прошу простить меня, госпожа Леру»

Доподлинно неизвестно, умел ли Дамьен де ла Тур шутить. Не шутил он и в этот раз — у дверей своих покоев Франсуаза Леру̀ обнаружила высоченного гвардейца с глуповатым, зато чрезвычайно суровым лицом. Видимо, по мнению капитана, чем гвардеец больше  —  тем он лучше и надежней. От таких мыслей девушка внутренне хихикнула, в привычном жесте сцепив перед собой руки, уложив их на вышивку платья. Гвардеец поправил латной перчаткой сползающий на глаза шлем.

— Честь имею, госпожа! — во всю глотку рявкнул он, дождавшись пока Франсуаза остановится перед ним и вскинет голову, пытаясь поймать его взгляд выразительных карих глаз. — Капитан приказал сопровождать вас на протяжении всего вашего пребывания в городе вплоть до возвращения в покои! — на одном дыхании доложил он.

— Вольно, солдат, — мягко улыбнулась Франсуаза, вот только гвардеец расслабляться не спешил. — Скажите… господин…

— Фабрѝс Унѝ, госпожа! — четко отрапортовался тот, словно находился перед самим де ла Туром.

— Господин Уни, не могли бы вы перестать так кричать, — поморщилась Франсуаза. — К тому же, господин Уни, скажите, сможете ли вы отличить сатин от шелка? Или Эст-Эст от Коте-де-Блессюр?

— Н-не уверен, — запнулся гвардеец, смешно округлив глаза. — Но приложу все усилия!

— Ну что же… — печально вздохнула девушка. — Тогда от вас не будет никакого прока, кроме охраны, и то весьма сомнительной.

— Не сомневайтесь во мне, госпожа! Я буду всеми силами оберегать вас! — снова рявкнул Уни. — Капитан де ла Тур приказал…

— Слышала я уже, что он приказал… ну что же, позвольте я возьму все необходимое, и мы отправимся сразу же в сторону Винного рынка. Вы позволите мне пройти в мои покои?

Гвардеец громко щелкнул пятками латных сапог, вскинул руку, отдавая честь, и, горделиво выпятив грудь в латном нагруднике, отступил ровно на один шаг в сторону, давая дорогу. Франсуаза обреченно покачала головой, понимая, что если этот «оловянный солдатик» не будет держаться в отдалении, то она просто-напросто сбежит. Лучше уж по возвращении выслушать нотации капитана де ла Тура, чем терпеть общество этого болванчика, что вопит на всю округу и позорит ее своим рвением. Вот только вряд ли она решится на побег.

* * *

Винный рынок был весьма популярным местом, хоть и находился в предместьях близ порта в Сан-Себастьяне. Ведь где еще можно купить знаменитые туссентские вина, если не здесь? Сюда стекались и приезжие, и местные жители всех сословий. Кто-то дегустировал вино за вином в поисках новых вкусов, другие подбирали особые напитки для особых случаев. Вокруг винных рядов раскинулись лавки закусок на любой вкус. Тут торговали колбасами и вяленным мясом, соленой рыбой, сырами, свежими овощами и экзотическими фруктами, а еще хлебом. Дела у торговцев шли не хуже, а то и получше, чем на главном рынке: винная дегустация пробуждала голод, и тут очень кстати оказывался прилавок со свежими булками, либо спелыми яблоками и виноградом, а то и каким-то хитрым и невероятно вкусным сыром. А где прилавки с бакалеей, там вскоре выросли небольшие трактирчики, где за небольшую плату можно было присесть с только что купленным вином, заказать себе тарелку гусиного паштета и откушать это все в тени как самый настоящий дворянин, не хуже.

День был торговый, и винный рынок к десяти часам утра уже гудел, словно улей. Все виноделы уже с раннего утра обустроили свои прилавки, выставили свою лучшую продукцию, украсили ее лентами, виноградными гроздьями, резными поделками в виде бутылки, деревянного молоточка и шпунта, приготовясь зазывать и принимать покупателей. Люди сновали туда-сюда, толкались, громко переговаривались и смеялись, пробуя вина разных сортов то тут, то там, изредка покупая бутылочку-другую. Новинки были не каждому по карману, а некоторые коллекционные сорта и вовсе стоили целое состояние.

Франсуаза неторопливо шествовала вперед, ловко лавируя в толпе и никого не задевая плечами, в отличие от гвардейца, который уступил настойчивой фрейлине и, выполняя ее просьбу, шел чуть поодаль, то и дело хмурясь и с подозрением всматриваясь в лицо каждому встречному. Девушка не оглядывалась на смурного охранника за своей спиной, зная, что он идет следом, и сбить с пути его не сможет даже сама боклерская бестия. Она мило улыбалась прохожим, кивала виноделам, не отказываясь подойти и попробовать —  хоть глоточек, хоть пригубить! —  и старалась с каждым быть бесконечно милой, сокрушительно приветливой и как можно более обходительной. Ведь сегодня она почти представляла княгиню, и намеревалась делать это безупречно.

В свою очередь, любой винодел рынка, начиная с тех, чьи семьи веками берегли винодельческие традиции, заканчивая теми, кто едва-едва успел изготовить первую в своей жизни партию вина, знал, что фрейлина княгини посетила столь людное место не ради праздного любопытства. Наверняка она выискивает нового поставщика. Хоть поставщики двора менялись нечасто, а новые звезды виноделия всходили и того реже,  но ведь никто не запрещает раз в несколько месяцев делать эти незатейливые обходы. К тому же, попасть в список поставщиков двора, было пределом мечтаний каждого, кто имел хотя бы мало-мальское отношение к изготовлению вина. Так что любой торговец из кожи вон лез, стараясь показать свой товар в наилучшем свете. Вот только Франсуаза разбиралась в вине, и без труда могла отличить кислую бормотуху от чего-то в самом деле стоящего, какой бы красивой легендой торговец ни пытался отвлечь фрейлину от бедного вкуса. Ведь только лучшее вино могло быть достойно того, чтобы быть разлитым по искрящимся хрустальным бокалам, и только лучшее вино имело все шансы впечатлить избалованных графов и баронов. За качеством вина при дворе следили неустанно, и на нужды для празднеств княгиня денег не жалела. Именно поэтому в такую невыносимую жару Франсуаза, не жалея себя, искала среди всего этого многообразия вин то самое, что послужит настоящим украшением дворцового праздника.

Часть 5. Вино и печенье

Усталая, но довольная Франсуаза вернулась во дворец только поздним вечером. Прогулка по Верхему городу вышла замечательной, куда удачнее, чем по рынку Сан-Себастьяна, где Франсуазу не отпускало напряжение. К ее удивлению, хмурый гвардеец ей совсем не мешал, и не только не испортил прогулку, а очень даже помог, держа на расстоянии всех, кто мог бы помешать госпоже фрейлине восхищаться то забавного силуэта оливковым деревом, то заново расписанным фасадом, а то и вовсе дублетом проходящей мимо незнакомки и щебетать о том, что ей совершенно необходим такой же, только подлиннее и с вышивкой.

Ткань для будущего платья нашлась не сразу. К тому же, Франсуаза впервые не решила заранее, чего именно она хочет, да и встреча со странным господином ван дер Эретайном спутала все мысли. Госпожа Трюффо разворачивала бесконечные рулоны сатина, бархата, жаккарда и расшитого плотного шелка, что привезли из самого Офира, но все было не то. То узор был слишком вычурным, то цвет уже вышел из моды, а то и сама ткань была не так хороша, сколько просили за отрез. В конце концов взгляд Франсуазы задержался на роскошной узорной ткани карминового цвета. Девушка сама удивилась, отчего ей вдруг захотелось изменить своим привычным сдержанным оттенкам, но все же решила рискнуть, заставив бедную госпожу Трюффо перерыть весь склад и отыскать новый рулон, чтобы купить отрез побольше.

Оставив в магазинчике целое состояние и поручив бедному Уни корзину с покупками, Франсуаза отправилась на поиски своего любимого печенья. Медленно обходя площадь по кругу, она пыталась вспомнить, где же находится нужная кондитерская. И ее терпение было вознаграждено: даже молчаливый гвардеец похвалил покупку, искренне воскликнув, что в жизни не пробовал лучшего печенья. Девушка внутренне хихикнула: господин Уни выглядел таким серьезным, будто в жизни не баловал себя сладким. Но все равно улыбнулась, принимая похвалу и думала, что не зря вознаградила терпеливого телохранителя за его мучения, пусть и всего лишь выпечкой, а не звонкой монетой.

Когда начало смеркаться, они неторопливо направились в сторону дворца, решив больше нигде не задерживаться, даже чтобы перекусить. Печенье девушке совсем перебило аппетит, а вина после всех дегустаций и вовсе не хотелось.

Франсуаза открыла дверь своих покоев, лишь когда на небе проступили первые звезды. Исполнительный гвардеец помог ей занести корзину с тканью и купленным с запасом печеньем, а затем откланялся и попытался ретироваться, даже не взяв у госпожи денег. Ведь он всего лишь выполнял свою работу и приказ капитана де ла Тура! Уни все еще пытался увильнуть от настойчивой Франсуазы и отправиться в спасительные казармы, когда на пороге появился Дамьен де ла Тур собственной персоной. Он остановился в дверях, и, сцепив руки за спиной, не решался пройти дальше. Завидев его, гвардеец принялся торопливо отдавать честь и громко рапортовать об удачном выполнении задания, но, кажется, капитан его совсем не слушал. Он лишь слабо кивал и отмахивался, а когда понял, что Уни собрался должить поминутный распорядок прошедшего дня, небрежно махнул рукой и нахмурился:

— Вольно, — чуть повысил голос он. — Можете быть свободны. Как я и обещал, даю вам завтра полдня отгула. Можете сами решить когда вам лучше его устроить, в первой половине дня или во второй.

— Благодарю, капитан! — отсалютовал гвардеец, едва сдерживая радостную улыбку.

И по городу прогулялся, и свободным временем обзавелся. Да за такое он с удовольствием потерпел бы общество госпожи Леру еще немного. К тому же, все прошло не так плохо, как он это себе представлял сначала. Чертовы сослуживцы славно постарались, чтобы настроить его на самое худшее. Ведь ни для кого не секрет, как любят в казармах обсуждать фрейлин княгини и разбирать по косточкам все их недостатки. Гвардейцы - те еще сплетники, ничем не лучше придворных дам, о которых сами же и злословят.

Первая фрейлина — герцогиня Констанция Дюваль — среди гвардейцев славилась дурным характером, совершенно непривлекательным лицом, высокомерием и нетерпимостью ко всем, кроме разве что ее светлости Анны-Генриетты. Сложно назвать хотя бы одного гвардейца, который обрадовался бы посту возле ее покоев. А наблюдать за вечными унижениями ее молчаливой служанки Нинон было и вовсе невыносимо. Некоторые даже заключали пари, немая та от рождения, или ее это госпожа ее замучила до полного безъязычия. Ведь, разве может такая молодая, милая и энергичная девушка молчать по собственной воле? Наверняка у нее прекрасный голосок под стать ее хорошенькому личику. Но постоянно бледнеющая Нинон прятала затравленный взгляд и перемещалась по дворцу украдкой, так и не удостоив никого из служивых даже слова. Так что спору этому, похоже, было не разрешиться никогда.

Вторая фрейлина — Беатрис ла Фурнье — была той еще бестией. Высокомерная сверх меры, пренебрежительная ко всем, кроме княгини и разве что капитана де ла Тура, на которого, по слухам, положила глаз уже много лет назад. Она не отказывала себе в удовольствии скривить тонкие губы и отвесить колкое замечание хоть гвардейцу, стоящему в карауле, хоть попавшейся на глаза прислуге. И если прислуге хоть изредка удавалось спастись, заранее завидев госпожу ла Фурнье, гвардеец в карауле оказывался перед ней совершенно беззащитным. Ведь по уставу ему не разрешалось ни ответить, ни покинуть пост.

Третья фрейлина — белокурая Жозефина Катру-Келюс — была не просто красавицей, но и одной из приятнейших дам, которых можно было встретить в стенах дворца. Милая, участливая и отзывчивая к просьбам, иногда она была сущим благословением... Если бы только не ее слабость к сплетням и личной жизни других фрейлин. И не было такого гвардейца, который не грезил бы о великолепной Жозефине в минуты редкого на службе уединения. На пост у ее покоев попасть старался каждый, лишь бы потом хвастать перед сослуживцами, придумывая невероятные небылицы о том, чего не было и быть просто не могло: по слухам, третью фрейлину интересовали исключительно такие же утонченные дамы, как и она сама, но никак не шумные солдафоны, пропахшие казармой.