Жизнь

Песочница

Корни дружбы залегают глубоко. Они пускают ростки, даже если над землей не осталось и пня. Оглянешься вокруг — и видна поросль, зеленая, как надежда и волшебство.

Екатерина Коути, Елена Клемм. «Заговор призраков»

      Маленькая девчушка в розовом платьице, устроившаяся на бордюре детской песочницы, и не стеснявшаяся своих всхлипываний привлекла моё рассеянное внимание на время ожидания мальчишек, с которыми собирался сыграть в футбол на заднем дворе. Я зачем-то пошёл в ту сторону, просто стало скучно, наверное. Ребёнок вмиг стих при моём появлении, с интересом взирая на меня своими большущими глазами и усердно стирал со своего маленького личика следы слёз. Меня её действо только развеселило, минуту назад, она беззаботно плакала, а теперь мужественно хочет казаться взрослой. Я присел на корточки рядом с ней, продолжая ухмыляться.

      — Чего плачешь, малая? — конечно же, я не ожидал услышать ответа на свой вопрос, может, она вообще разговаривать не умеет ещё, но возрастающая отважность этого ребёнка меня удивила. Девчушка смело тыкнула в мой левый глаз и выдала:

      — А посиму у себя сакие гуаза? — Теперь малая сложила свои ручонки у себя на коленках, ещё больше выпучивая на меня свои глаза и торжественно ожидая моих объяснений, радовало, что девчушка очень быстро позабыла о причинах своих недавних горестей, но я еле сдерживал себя, чтобы не расхохотаться над её воистину поэтическим говором.

      Глаза у меня действительно были странноватые — льдисто-голубые с отчётливыми серыми вкраплениями, почти прозрачные зрачки многих пугали во мне, но мои друзья уже привыкли. В моей семье ни у кого не было такого необычного цвета глаз, родителей это озадачивало, а мне даже нравилась такая моя особенность.

      — Не бойся, — широко улыбнулся я ребёнку.

      — А я и не боюсь, — девчушка состроила гримасу, явно обиженная на моё нелепое предположение, — они мне нравяся, — заявила она, хлопая своими большущими тёмно-карими глазами, снова беззастенчиво тыкая мне в глаз своим маленьким пальчиком. — Я соже сакие хосю.

      Я всё-таки не выдержал и начал хохотать, смешная — она, — Не надо, кареглазка, у тебя свои — очень красивые. — Девочка снова отвлеклась от разговора, тщетно пытаясь пригладить свои растрепавшиеся волосы, неуклюже водя ручками по маленькой головке, — я улыбнулся и поправил ей хвостик. — Вот так лучше, теперь ты настоящая красавица, — заверил я, разглядывая малую, недоверчиво ощупывающую свои хвостики. — Тебя как зовут-то, кареглазка?

      — Роза, — поразительно чётко выговорила она своё имя.

      — А я Ибрагим, — почему-то представился ей редко произносимым своим настоящим именем.

      — Игорь, — тут же послышался синхронный оклик моих товарищей по команде братьев-близнецов Виктора и Кирилла. — Чего ты там копаешься, пошли, мы уже готовы.

      Роза, также как и я, внимательно смотрела в ту сторону, откуда доносились голоса. Я потрепал девчурку по щеке и поднялся на ноги, она устремила на меня свои огромные глазищи.

      — Больше не реви, кареглазка, — бросил я на прощание моей маленькой знакомой и побежал за ребятами.

Знакомство с родителями

Предложить человеку пищу значит протянуть руку дружбы; принять пищу значит быть принятым в любую, даже самую замкнутую общину.
Джоанн Харрис. «Персики для месье кюре»

      Мать, как всегда принялась поучать меня перед самым моим уходом, а мне ничего не оставалось кроме, как молча дослушать познавательную речь, и захлопнув дверь со смиренным — «Хорошо, мам», удалиться.

      Родители у меня хорошие, мать добрая и ласковая, отец — настоящий друг и товарищ, так и должно быть, просто я у них единственный сын и иногда они очень сильно начинают опекать меня. Как сейчас.

      Сегодня мы с друзьями решили сходить на речку, всё-таки каникулы — моё самое любимое время года. Жарко, скучно, одинаково. Поэтому приходится занимать себя всякого рода развлечениями. Во дворе естественно, ни одного из близнецов я не встретил, снова придётся ждать этих оболтусов. С откровенной скукой окинул взглядом пустующую детскую площадку, никого, да и кому могло понадобиться гулять в такую жару. Хотя … Маленькая девочка, уместившаяся на краюшке бордюра песочницы, бесшумно всхлипывающая и протирающая непослушную влагу, вытекающую из огромных глаз на пол-лица, показалась мне смутно знакомой, что укрепило моё дальнейшее намерение отправиться к ней.

      — Кареглазка?! — в голосе проскальзывали нотки неуверенности. — Ты чего опять ревёшь? — вторая случайная встреча с этим ребёнком, и схожая ситуация с не просыхающими слезами маленькой. Девочка, кажется, её звали Розой, живо прекратила реветь и подняла на меня своё хмурое мокрое личико. Я невольно улыбнулся, до чего же этот ребёнок не хочет делиться своим «маленьким детским горем».

      — Я не реву, — ответили мне, волосы снова растрёпаны и лезут в глаза, мешая Розе, как следует рассмотреть своего собеседника, то есть меня.

      — Ладно, не ревёшь, — не стал с ней спорить, присаживаясь на корточки перед девчушкой. — Что же ты тогда делаешь?

      — Играю, — не теряясь, заявила эта малышка, при этом замотала головой в разные стороны, присматривая атрибуты своей «игры».

      — Понятно, — снова согласился я, наблюдая, как Роза безуспешно пытается привести свои волосы в порядок.

      — Давай лучше я, — попросил, кое-как переделывая ей неудавшиеся косички в ещё более смешные хвостики. Роза сморщила личико, видимо, я повыдёргивал ей пару-тройку волос, но даже не пикнула, пока я не закончил с её «причёской».

      — Согза сы соже зейай мне хвосики*. — обрадовалась малышка.

      — Значит, вспомнила меня, кареглазка, — теперь обрадовался я, на этот раз без желания рассмеяться над её милым произношением слов, точнее не произношением некоторых букв.

      — Ну и во что ты играешь? — вернулся я к нашему разговору. «Странно всё это, сижу тут и беседую с трёхлетней малышкой, и мне это нравится» — попутно проносится у меня в голове.

      — В сишину, — понижая свой голосок и наклоняясь ко мне ближе ещё больше расширяя свои большие глаза, заговорщически отвечает Роза. Но теперь, я уже не мог не расхохотаться, Роза была ужасно общительным ребёнком, по крайней мере, со мной.

      — Пойдём на речку, — отчего-то предложил я девочке.

      — Не-а, мне невзя, — твёрдо ответил ребёнок.

      — Тогда, что ты будешь делать?

      — Посижу, поиграю, — удивляясь, объяснили непонятливому мне.

      — Точно? — всё равно спросил я.

      — Сочно, — прозвучал ещё более уверенный ответ малютки, вызвавший у меня неконтролируемую улыбку, перед тем как я зашагал в сторону речки.

      Оказывается, ребята уже кувыркались в воде, не удосужившись позвать меня с собой, но я не обиделся, живо скидывая с себя одежду, я тоже запрыгнул в тёплую воду, разогретую под палящими лучами летнего солнца. Было весело по-настоящему.

      С близнецами я дружил давно, сколько себя помню, помню и их, иногда мы тоже ссорились, но всё было несерьёзно, серьёзной была наша дружба. И так уж получилось, наверное, потому что ни один из братьев не хотел уступать другому, но главным в нашей пирамиде дружбы был я, что проявлялось крайне редко, но зато достаточно основательно. Гораздо мельче физически, я обходил своих друзей чрезмерной взрослостью для девятилетнего ребёнка, единственный из всей нашей компании я никогда не махал кулаками с другими мальчишками, в драках замечен не был. Поэтому все мамы нашего двора ставили меня в пример. Взрослые много не знают о мире детей. Среди нас тоже бывают серые кардиналы. И я был им — был серым кардиналом всех разборок среди ребят старше меня на пару годков (мать отдала в школу с шести лет). Мне нравилось. Я предчувствовал, что с взрослением ко мне придут задатки диктаторства, но меня это не пугало, ведь я ещё всего лишь ребёнок. Милый мальчуган с «добрым» прозвищем «Иго».

      — Игорь, чего это ты так долго копался? — заговорил Кирилл, когда мы уже возвращались.

      — Да так, мать долго не отпускала, — почти правду сказал другу.

      — Мать у тебя строгая, — вставил своё слово неразговорчивый Виктор, мы с Кириллом переглянулись, свою лепту в сегодняшнюю беседу Виктор внёс, вряд ли теперь от него можно будет хоть что-то услышать.

      — Каникулы заканчиваются, уххх… скоро в школу, — запричитал Кирилл, ероша свои мокрые блондинистые волосы.

      — Всё когда-нибудь заканчивается, — философски изрёк я, спустя время, когда мы уже подходили к нашему двору. Друзья синхронно воззрились на меня, а я невольно бросил взгляд в сторону песочницы. Кареглазка сидела на том же месте, что и несколько часов назад, хотя закатное солнце уже окрасило небо, в ярко-оранжевый цвет, предвещая наступления сумерек. Я нахмурился.

      — Кирилл, не знаешь, чья эта девочка? — спросил друга, не переставая наблюдать за маленькой, которая тихо сидела на бордюрчике, словно так делают все дети на свете.

      — В песочнице, что ли? Так это дочка Беляевых, новых жильцов из семьдесят шестой квартиры, в первом подъезде.

      — Понятно, — всё ещё хмурясь, зашагал к кареглазке. — Ребят, вы идите, а мне кое-куда заскочить надо.

      — Ну, до завтра тогда, — попрощался Кирилл, Виктор промычал что-то и поравнялся с братом по направлению к своему дому.

      — Ты чего домой не идёшь? — жестче, чем хотел, отчитал малышку. Она подняла на меня свои глазки, в которых даже на миг не проскользнул испуг, и просто пожала своими плечиками.

      — Пошли, сам тебя отведу. — Я взял за руку, не сопротивляющуюся девочку, и повёл её домой. Мы по лестнице поднялись на необходимый этаж, лифт в первом подъезде был хронически неисправен и, не проговорив ни слова, дошли до нужной квартиры. Громкие голоса и странные звуки доносились из-за только слегка прикрытой двери. Я вопросительно посмотрел на Розу, хотя это было глупо, может ли ребёнок прояснить для меня ситуацию, поэтому набравшись решимости я, сначала позвонил в дверь, но не дождавшись реакции хозяев, стал усиленно стучать в неё. Ответа также не последовало. Снова взяв за руку притихшую «знакомую», толкнул дверь вовнутрь, успокаивая своё воспитание, тем, что она изначально была незапертой.

      — Извини…те, — начал, было, я, но сразу же, осёкся, не у кого было здесь просить прощения.

      Представшая моим глазам картина пригвоздила меня к месту, и заставила сжать сильнее хрупкую ладошку в моей руке. В квартире не было ни одного адекватного человека, родители Розы были пьяны.
_________________________________

* Тогда ты тоже сделал мне хвостики.

Отпустите Розу

В большинстве случаев дружбы хватает на три-четыре года. Потом человек теряется, а ты не делаешь никаких попыток найти его. Если это так, то это не дружба, а поиск комфорта, бегство от одиночества или естественное увлечение новым человеком. Настоящая дружба — всегда больше ответственность, чем удовольствие. 

Дмитрий Емец, Мефодий Буслаев «Танец меча».

      Мысли, бесконечный круговорот мыслей прокладывал себе самостоятельную дорогу через моё неразумное детское сознание. Грызть под корень обкромсанные ногти и грызть свою совесть – не одно и то же. Ощущать себя маленьким беспомощным трусом, … ребёнком… Глубже зарываюсь в тёплое одеяло, мучая раздражающим теплом покрывшуюся испариной кожу ещё больше, ведь я ничего не смог сделать, не смог помочь кареглазке. 

      Поэтому я никак не могу уснуть, стоит только закрыть глаза, и я вижу испуганное лицо трёхлетней малышки, не желающей отпускать мою спасительную руку, а я? 

      Снова перед глазами всплывает эта ужасная квартира с винными испарениями, с такими малознакомыми, но уже глубоко ненавидимыми мной людьми, эти повсюду валяющиеся пустые бутылки из-под дешёвого алкоголя, грязь, приевшаяся в окружающую обстановку, сросшаяся с этими существами, ставшая им роднее собственной дочери. 

      Нельзя было оставлять там Розу, просто нельзя…

      Я стоял как вкопанный, не в силах понять, что же здесь происходит, кто были все эти люди и где родители малышки, так отчаянно хватающейся за мою слабую руку. 

      - Извините, - твёрже и громче выговаривая слова, повторил я попытку достучаться до кого-либо из присутствующих. – Вы не знаете, где родители Розы Беляевой? – глупый, очень глупый вопрос, но я не сразу это понял…

      - Чтооо? – меня всё-таки услышал более-менее трезвый мужчина из этой дружной компании. – Ого, мать, смотри, доча пришла, - раскачивая свою раскосмаченную голову с переспелым лицом в разные стороны, и не находя глазами той самой матери, но и не останавливаясь взглядом на «доче» (он был просто не в состоянии этого сделать), разговорился всё тот же мужчина. Под сильным напряжением, которое сковало все мои мышцы в один единственный спазм, но немыслимым образом охвативший всё моё тело, я перестал обращать внимание на сумбурную музыку, застоявшийся перегар, не иначе как непрекращающаяся вонь, тщательно следя за действиями говорящего мужчины, без сомнений отца семейства Беляевых. 

      Затем, на долгие несколько минут, наверное,… минут, о нашем присутствии забыли, вернее, забыли о присутствии своей дочери, потому что меня, по-моему, не заметили с самого начала, причём забыли оба родителя, теперь не было никаких сомнений, что мать Розы была где-то поблизости. Всё это время малышка не отпускала моей руки, обхватывая мою запотевшую ладонь уже двумя маленькими ручками, мы неприкаянно теснились с ней около входной двери, и я, привыкший храбриться своей с каждой минутой возрастающей взрослостью, ощущал себя ребёнком. До моего оглушённого сознания долетали обрывки разговора – пьяного бреда, неприличного смеха – неприятно рокочущий звук в самые перепонки, а я не знал, что мне делать. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть и я придумаю – твердило что-то внутри меня, но я по-прежнему не мог сдвинуться с места, только почувствовав, что маленькие ладошки пытаются стряхнуть с меня оцепенение, я в полной мере возвратился в окружающий меня кошмар. 

      - Пойзём, а, пойзём, - повторяло это маленькое чудо, умоляюще заглядывая мне в глаза с последней надеждой. И это всё решило, я очнулся и сделал шаг к выходу, крепче хватая Розину руку. Не успел…

      - А ну стой! Ты куда ребёнка попёр? - голос был смутно знакомый, для меня теперь все голоса из этой комнаты будут смутно знакомыми. Я постарался не обращать внимания продолжая выбираться из этой помойки. Не успел…

      Мужчина, который показался мне немного трезвым вначале – отец Розы, оказался совсем не трезвым, но это ему не помешало схватить беспомощную дочь за другую руку, безжалостно потянув в свою сторону. Она мгновенно разразилась слезами, из её огромных карих глаз текли крокодильи слёзы, орошая маленькое, сморщенное от боли и обиды, личико. 

      - Оспусии… оспусии, - просила она, упираясь слабыми ножками в пол, отчаянно ища в моей руке своё спасение. 

      - Не хнычь, кому говорят, - ещё один голос, женский, раздался из застольного хора, а отец Розы сделал последний рывок и выхватил у меня Розу окончательно, я бросился к девочке, удерживаемой здоровым дядькой в изношенной майке и растянутых штанах – её собственным бессердечным родителем. 

      - Отпустите, отдайте, - это был мой, совершенно чужой, детский напуганный визг.

      - Чегооо? – мои бесполезные и беспомощные попытки вернуть Розу не понравились этому… 

      Кому? Я не могу назвать ЕГО человеком, не могу назвать отцом, никак не могу назвать, не могу назвать…

      Он опустил продолжающую реветь во весь голос дочь, на пол, и приблизился ко мне, вжатому в стенку - угол с обсыпавшейся штукатуркой больно въелся в кожу на спине, мне некуда было отступать, и я даже не думал об этом. 

      - Ты ещё кто такой? – заорал этот тип, нещадно опрыскивая меня слюной. – Пошёл отсюда, пока здоров! - Роза, освободившись, попыталась подбежать ко мне, но отец остановил девочку, загораживая ей путь своей ногой в огромном незашнурованном ботинке. Малышка схватилась за ногу отца, плача ещё громче и отчаяннее,

Первая кровь

Как—то вот получается, что слабых больше жалеешь, но меньше любишь. Жалость от доброты идет, а любовь… ну, как бы это сказать… так положено человеку. Любовь первее жалости. Жалеть, конечно, надо, но больше хочется любить. Вот мне в тебе нравится то, что тебя жалеть не надо. 
Алексей Иванов. «Общага на крови».

Иногда наше взросление происходит стремительнее, чем мы успеваем осознать, так случилось и со мной, слишком быстро я стал взрослым, настолько, что сожаления о безнадёжно утраченном детстве остались в каком-то третьем измерении, так меня и не настигнув. Весь этот путь был пройден вместе с девочкой из соседнего подъезда, часто хныкающей, мило не выговаривающей большую часть алфавита, но безмерно отважной и, несомненно, повзрослевшей гораздо раньше меня — кареглазкой. 
В моих детских воспоминаниях неотъемлемую часть занимает именно этот ребёнок  с трёхлетнего возраста гордо носящий свои умилительные хвостики. В  первый класс,  отводил её я, крепко держа за худую ручку,  храбро вышагивающую мелкими шагами дорогу до школы, белые банты, неумело повязанные мной —  тринадцатилетним мальчишкой, с радостью, принявшим на себя обязанности старшего брата, съехали в сторону, что ничуть не омрачило восторженное настроение малышки. Сейчас эти воспоминания по-прежнему свежи, затянутые дымкой прошедшего времени. Не вернуть, но и ни к чему сожалеть. 
Многое осталось прежним, болезненным, но неизменным — Роза всё так же живёт в доме напротив, с теми же людьми, по ошибке называющими себя её родителями, с их старыми привычками,… алкоголем,… пороками, … затхлостью,… бездушием,… грязью.
И в то же время многое изменилось…, изменилось во мне, я — изменился. Мне семнадцать, я в выпускном классе, многое вытекает из этой простой фразы, я — давно уже не беспомощный ребёнок, а значит, Роза тоже не беспомощна.
***

— Тварь,  отошёл от двери, — спокойно, но пропитывая каждое слово неприкрытой угрозой, облокачиваясь о косяк двери, предупреждаю «Витька». Чрезмерно храбрый сегодня, отец Розы, не спешит внимать здравому смыслу и не отходит от двери, которую его дочь безуспешно пытается закрыть. Всякому терпению приходит логический конец, особенно если его испытывают на протяжении восьми лет, реакция была более чем естественной, я привычным образом схватил Виталика за отворот засаленной рубахи и отшвырнул  к противоположной стене, раздался характерный звук удара.  —  Сволочь, ты что с первого раза не понимаешь?  — вышел из себя и повысил голос до рычащего крика, руки контролировать было ещё сложнее, пальцы крепко сжимали теперь уже горло неудавшегося отца Розы. 
— Игорё-ша… — пытался прохрипеть он, своими грязными лапами пытаясь сдвинуть мои пальцы. — От-пусти, ну, не хо-тел… я, ни-чё не сделал, клянусь, — я и так знал, что этот нечеловек не сделал девочке ничего, не смог бы. Медленно разжал пальцы и отпустил «папу» из квартиры. 
Дверь была открыта, Роза оставила свои безуспешные попытки запереть её, как только я вошёл — со мной ей нечего было бояться. Комната кареглазки кардинально отличалась от всей обстановки пропащей квартиры, здесь были поклеены весёлые обои с синими мишками, дверь с внутренней стороны была покрашена в кремовый цвет и закрывалась на щеколду и внутренний замок, так, на всякий случай. Одиннадцатилетняя, уже совсем большая, кареглазка сидела на кровати, подгибая ноги под себя и обняв здоровенного белого медведя, подаренного мной на прошлый её день рождения. 
— Эй, что случилось? — в присутствии малышки я вёл себя необычайно смирно, иногда даже улыбался, что не наблюдалось за мной последние восемь лет. Я присел рядом, потянув за ухо Умку или как  называет его кареглазка — Миху,  дурацкое имя, но ради неё можно и потерпеть. 
— Всё нормально, — как всегда просто и не отвлекаясь на ситуацию минутой ранее, Роза хотела успокоить меня. Эта её безумная черта неуместной храбрости тянется длинным шлейфом ещё с малолетнего детства. Я усмехнулся, соглашаюсь с ней, потому что бесполезно пререкаться с заведомо проигрышным исходом спора.  
— Ну тогда поднимайся, чего расселась, школу никто не отменял, — я встал первым, показывая пример прилежного ученика. 
— Угу, — невнятно ответила эта проныра. 
— Ну ладно, — хитро сощурил глаза и уже протянул руки к ребёнку с очевидным  намерением стащить хитрюгу с кровати привычным способом — поднимая на плечо и закружив по комнате, но в этот раз Роза активно начинает протестовать ещё до того, как я касаюсь её.
— Не надо! — неожиданно вопит она. Я настораживаюсь, ладони сами  собой холодеют, ноги прирастают к полу — что-то случилось. 
— Я сама, — неуверенно бубнит малышка, медленно сползая с кровати, при этом не выпуская игрушки из рук. Я не задумываясь, начинаю бегать глазами по комнате, несколько раз останавливаясь на одних и тех же предметах, всё на месте, как обычно, ничего сверхъестественного. Пока взгляд не натыкается на белый край простыни, по ошибке выглядывающий из шкафа, не раздумывая, подлетаю к нему и выдёргиваю постельное бельё бессознательным движением с громким грохотом захлопывая дверцу. 
Один взгляд на испачканную ткань и меня сшибает с ног знакомое, но позабытое чувство бессилия, вина накрывает с головой и я едва успеваю сесть на кровать, перед тем как рухнуть на пол. Голос кареглазки не пробивается через неприступную стену из затопляющих меня чувств, отчаянье с бешеной скоростью  перерастает в неконтролируемый гнев, мысли покидают услужливый мозг и я стремглав бросаюсь вон из комнаты, так и не разжимая сцеплённых пальцев, до скрежета комкая простынь с ярко-алым пятном крови…

— Убью! Убью, ТВАРЬ! Убью, СУКА!  — это не голос, не мой голос, первобытный животный рык, но не голос, я даже не замечаю, что ору до хрипоты, пытаясь заглушить голос своей слабости. Лестница, ступени  —  мешающие, не нужные, ноги бредут сами, в голове всё крошится, заново собираясь в идеальную мозаику, для того чтобы вновь рассыпаться и еще раз собраться и снова, и снова  — бесконечно цикличный круг, направленный на сведение меня с ума.

Неожиданно, так, что не успеваю среагировать, маленькие, по-прежнему детские руки обхватывают меня сзади  —  Роза догнала меня на лестнице и теперь обнимает меня за талию, пытаясь успокоить. 
— Это не он, — она безусловно знает, кого я хочу наказать, …мы оба знаем. — Это не он, — повторяет она, прижимаясь щекой к моей напряжённой спине. Я оборачиваюсь — у меня нет другого выхода, я должен её выслушать. Я не знаю, что она видит в моих глазах — злобу, жажду мести, …страх, —  но она продолжает буравить меня своими большими карими глазками, полная решимости вразумить меня. — Пойдём в дом, — говорит тихо, чтобы не спугнуть — меня. Молчит и только смотрит — ждёт. Минуты уносятся прочь, долгие минуты моего бездействия, но нужно её выслушать, я знаю, что это важно, важно для неё,… для меня. Она наблюдает за мной, видит, что я не намерен отступать, не в этот раз, она неожиданно отпускает мою руку, которую так невинно придерживала своей ладошкой, и я слышу мольбу в её голосе:
— Пожалуйста…  

Дом, милый дом!

Искреннюю, глубокую любовь выразить нелегко. Голос ее тих. Она скромна и застенчива, скрывается от наших взоров, и готова ждать, бесконечно ждать. Так зреет плод. Годы летят быстро, жизнь склоняется к закату, а она все еще созревает в тени. Такова истинная любовь.

Чарльз Диккенс. «Дэвид Копперфильд».

     Память услужливо отступила в тень, поэтому последние несколько минут до момента возвращения в комнату Розы я не помнил, но раз я здесь, с ней, значит я позволил этой девочке вернуть себя в эту…квартиру. Я позволял кареглазке очень многое, но сейчас я корил себя, что не сопротивлялся ребёнку. Я всё ещё был невменяем, только теперь моё состояние было схожим с состоянием больного, накаченного запрещёнными препаратами, я так сильно устал…

     — Зачем ты меня остановила? — с полной эмоциональной атрофией, я задал вопрос этой девочке, которая так легко отнеслась к тому, что меня медленно убивало. — Зачем?

     — Это не он, — снова повторила она то, что говорила на лестнице так же тихо, так же не решаясь посмотреть мне в глаза. Пусть и бесчувственно, но смысл сказанного постепенно достучался до моего сознания, гнев от этого не уменьшился, мне хотелось рычать от своего бессилия и я уверен, что превратил бы этот бордель в благородные руины, если бы в минуту бушующей во мне злобы на весь мир на меня не смотрели два огромных зеркала — глаза моей Розы.

     — А кто тогда? — на одном дыхании, чтобы не сорваться, продолжил я мучающий нас обоих разговор.

     — Никто, — совсем просто ответила малышка. — Это природа, — карие глаза опустились в пол и я потерял свой остов, подлетел к девочке и рухнув на колени, больно, я знаю, что больно, схватил её за плечи.

     — Что? О чём ты говоришь? — я сжимал её маленькие плечи всё сильнее, а она даже не морщилась от боли, которую я неосознанно ей причинял.

     — Игорь, у меня просто пошла кровь, это… месячные. — Она совсем низко опустила свою головку, чтобы я не заметил какой пунцовой она стала. Почему−то её объяснение — короткое и простое сотворило со мной множество противоречивых вещей одновременно. Волна облегчения была очень скорой и затопляющей, очевидность её ответа поражала, ведь никто не осмелиться тронуть Розу, пока я рядом, даже это ничтожество — её отец. Мне хотелось расхохотаться собственной глупости и вместе с тем радоваться, что с кареглазкой не случилось ничего из того ужасного, что я успел пережить вместо неё за последние полчаса. Отпуская плечи малышки, которые я так бессовестно терзал, я обнял хрупкое тельце Розы:

     — Глупая, почему же ты не сказала мне всё с самого начала, я так боялся, так мучился. — Роза в ответ обвила мою шею руками, уткнувшись в моё плечо.

     — Мне было неловко, — тихо призналась она. — И я бы всё равно тебе ничего не сказала, если бы ты не нашёл простынь и так не разнервничался.

     — Разнервничался? — я отстранил девочку и усмехнулся ей в лицо. — Я испугался, что…, я подумал, что этот ублюдок… я хотел убить его за то, что… — слова застревали в горле, не хотелось даже думать о том, что мне пришло в голову, когда я увидел пятно крови на постельном белье Розы, тем более я не мог говорить этого — ей. Я отвернулся, пряча, так не вовремя проснувшиеся свои парализованные эмоции на лице, но от этого маленького человечка, такого важного человечка в моей жизни не укрывалось ничего, из того, что со мной происходило.

     — Всё хорошо, Игорь, я не сержусь, — с улыбкой заявила кареглазка, хитро мне улыбаясь, «не сердится она». До меня вдруг стала доходить обратная сторона этой ситуации и я осмелился задать Розе такой деликатный вопрос, не раздумывая:

     — Тебе что-нибудь нужно? — она отошла от меня и села на кровать, продолжая молчать. — Где-нибудь болит? — всерьёз обеспокоился я. — Роза только покачала головой, конечно я понимал, что ей неловко обсуждать это со мной, да и неправильно это, но я обязан был позаботиться о ней, если никому другому не было до этого дела. Я всё понимал…

     — Девочка моя, — осторожно начал я, снова оказываясь рядом с ней и снова обнимая малышку. Роза была очень храброй, она хотела казаться храброй, она не плакала, я знал это, просто плечо, скрывшее от меня её детское личико, запотело и смочило ворот рубашки невинными каплями. — Побудь тут, ладно? — попросил, всё ещё не отстраняя девочку. Она безмолвно закивала мне в шею и через секунду отодвинулась сама. — Я скоро, — бросил ей на прощание, стремительно покидая квартиру и пытаясь как можно веселее улыбнуться Розе.

     На лестнице столкнулся с любопытствующей старушкой из квартиры напротив, вероятно мой ор минутами ранее привлёк её к разыгрывающемуся представлению, ведь именно представлением была для них чужая жизнь и трагедия. Мне удалось воздержаться от нелестных высказываний в её адрес, хотя уже много лет моя репутация «хорошего мальчика» в этом городе выросла в отрицательный плюс. Обходя «добрую» соседку и перепрыгивая через ступеньки, легкой походкой вышел во двор, на подсознательном уровне делая глубокий вдох облегчения испорченного химией воздуха, игнорируя приставленный к стене дома мотоцикл зашагал в направлении ближайшей аптеки.

     Учреждение медицинского типа совершенно не привлекавшее внимания своей типичной постройкой было для меня сейчас единственно необходимым местом. Я не раздумывая зашёл внутрь, с момента покидания Розы отгоняя все мысли о ней, скачкообразный взрыв моего мозга не мог привести ни к чему хорошему, поэтому единственно правильным решением я посчитал, не думать о кареглазке хотя бы какое-то время — вряд ли это было возможным.

     Полноватая женщина за прилавком, с подвешенными на тонкой цепочке очками, прикрывавшими её чрезмерно-ехидные глаза, одарила меня недоброжелательным взглядом, когда я, пренебрегая очередью, облокотился на подставку для выдачи лекарств и заговорил с аптекаршей:

Слышал, девочка у тебя появилась...

Мимо проходит женщина. Мы протягиваем руку. Она говорит: — Бедняжки. Мне нечего вам дать.
Она гладит нас по голове.
Мы говорим:
— Спасибо.
Другая женщина дает нам два яблока, еще одна — сухари.
... На обратном пути мы выбрасываем в густую траву у дороги яблоки, сухари, шоколад и монеты. Руку, погладившую нас по голове, выкинуть невозможно.                                                                   Агота Кристоф «Толстая тетрадь».
 

В радуге нет белого и чёрного цветов, так и в жизни нет абсолютно хороших или безнадёжно плохих людей, есть всевозможный спектр пороков, в которых утопают  слабовольные, но и сильных духом касается тень человеческих несовершенств посреди невинной добродетели.   
— Малыш, мне надо отлучиться по делам, хорошо? — предупреждаю Розу, о своём уходе спустя пару минут после нашего уединения в моей комнате. Кареглазка без стеснения заняла мою кровать, удобно разлёгшись посередине и обнимая мою синтипоновую подушку. 
— Угхму, — невнятно отвечает она, прикрывая глаза. Тревога за неё плещется в глубине моего взгляда, я хмурюсь и присаживаюсь на корточки возле неё, минуту назад собиравшийся уходить. 
— Может вызвать врача? — в тон ей, понижая голос до полушёпота, спрашиваю. Рука непроизвольно тянется к её макушке и начинает поглаживать шёлковые волосы. 
— Не надо, сейчас пройдёт, — делает паузу, её маленькое личико морщится от спазмов, — я выпила те таблетки, что ты принёс, — снова пауза. — Я посплю, ладно, — успокаивает меня. Ещё пару минут глажу пытающуюся заснуть девочку, вступившую на путь взросления, но для меня по-прежнему остающуюся маленькой крохой с заплетающимся языком и смешными хвостиками. Улыбаюсь себе и своим воспоминаниям, пусть и не всегда приятным, но всегда с ней…
— Мам, я ухожу, — мать за плитой, озабоченная приготовлением обеда оборачивается в ту же секунду, на лице застыла маска недовольства, на этот раз я жду её ответа перед тем, как покинуть квартиру. 
— Игорь…, — она медлит, дело явно касается пребывания Розы в этом доме, я вздыхаю, глупо пытаться переубедить меня и она это знает, — эта девочка останется здесь?
— Я же уже сказал, да мама, она останется у нас, — мать прожигала меня своими тёплыми и любящими глазами, она просто не умела быть грубой.
— Но, Игорь, как же так? — эта была та же самая фраза, которую мать не успела договорить, когда мы с Розой только переступили порог этого дома. 
— Мама, Роза немножко приболела,  — отчего-то не хотелось говорить матери правду, Розе стало бы неловко, хотя матерям можно говорить абсолютно всё, но только… собственным матерям.
— Надолго? — сдалась мама.
— Не знаю, но сегодня она переночует у нас, — бросил я, направляясь к выходу. 
— Но…
— Мама, я уже всё сказал, — на прощание поцеловал мать в инстинктивно выставленную щёку  и вышел за дверь. 
Гоняя километры на своём мотоцикле, я чувствовал себя свободным, ветер приятно холодил кожу, обдавая хлёсткими ударами незащищённую спину. Можно было насладиться одиночеством и городским шумом. Воздух, насыщенный парами топлива беспрепятственно попадал в лёгкие, с благодарностью вдыхающими крупицы кислорода в момент эйфории. Сегодняшний день был сумасшедшим и мне хотелось поскорее выбросить из головы испытанные чувства, затмевая разум новыми. 
На речке моего детства Кир и Век ждали меня около своих жигулей, Век как всегда молчаливый, облокотившись о бампер автомобиля, а Кир отправляя ни в чём неповинные камешки в замутнённую воду. Парни синхронно обернулись на звук моего механического зверя, и я круто развернув мотоцикл, остановился. 
— Кто пожаловал! — с ходу начал выводить меня Кир.  
— Заткнись, — оттянул друга одним взглядом, парень так и не привык к холоду моих глаз. 
— Ладно, остынь. Просто с утра тебя ждём, а ты, небось, опять провозился со своей малолеткой. 
— Парень, ты нарываешься, — вмиг преодолев разделяющее нас расстояние и сжав челюсть другу одной рукой, процедил ему сквозь зубы в ухо, — Прикуси язык, ещё раз услышу от тебя подобное, и ты горько пожалеешь, что не родился глухонемым.  — Кир изрядно покраснел от моей хватки, но не пытался вырваться, знал, что будет только хуже, сжалившись, отпустил друга, отталкивая в сторону. Его извинений и ответа мне не требовалось, главное, чтобы понял и исправился, а он это умеет, у него просто нет другого выбора. 
— Михалыч тебя искал, — вклинился в «разговор» близнец Кира, до сих пор безмятежно подпиравший свою машину. 
— Чего хотел? — по привычке отряхиваясь после маленькой разборки, поинтересовался у малоразговорчивого друга. 
— Не знаю, — хмуро и сдержанно в стиле Века, — послал своих шестёрок, чтобы передали. 
— Придётся навестить старика в его логове, — сказал друзьям на прощание, неспешно направившись к своему мотоциклу, краем глаза отмечая расположившегося у кромки берега Кира, вернувшегося к своему занятию с камешками. Несомненно, Кир снабдил бы  меня более полезной информацией, но друг теперь был не в духе, и вряд ли от него можно было дождаться конструктивной беседы. Я хмыкнул про себя его чрезмерной ребячливости, так раздражающей меня в последнее время, и завёл мелодично гудящий мотор.  
Михалычем, как ни странно, звали крупного криминального авторитета, уже потрёпанного старика, но, тем не менее, державшего в страхе весь наш небольшой городишко. Его разветвлённая банда головорезов под кричащим названием «Бесы» долгое время безнаказанно и беспрепятственно терроризировала город.

Клуб «Бессмертный» располагался не в самом благоприятном районе города, и когда я не спеша проколесив на своём верном двухколесном друге полгорода, наконец, добрался до его облезлых стен, день занимался своей второй половиной,  осенняя прохлада вносила немного ясности в мои почерневшие мысли. Припарковав мотоцикл и поднимая ворот лёгкой ветровки я зашёл в клуб. Парни на охране даже не взглянули в мою сторону, в последнее время я стал частым гостем этого обветшалого заведения. Внутренний колорит здания не оправдывал разочарованных вздохов прохожих, мощные стены, расписанные в неоготическом стиле, крутая винтовая лестница на второй этаж клуба — место для избранных, даже в приглушённом свете люминесценции можно разглядеть суровое убранство пустующего в дневное время зала. Тишина, окружившая меня, отдавала чрезмерно громким эхом, исходившим от моих военных ботинок, я не оглядывался, привыкший доверять чувствительному слуху больше, чем обманчивым глазам. 
— Дед, ты здесь, что ли? — фамильярно обратился к повернутому от меня креслу, бесцеремонно проходя внутрь кабинета Михалыча. В то же мгновение  чёрное кожаное кресло с высокой спинкой (старик высоко ценил собственное удобство) бесшумно повернулось в мою сторону. 
— Игорёк, — спокойно, без тени удивления послышался твёрдый голос, привыкший к округлению гласных звуков. Не дожидаясь приглашения сел  на диван, тяжёло прогнувшийся под моим весом. — Не ждал, не ждал, — съехидничал этот старикашка. 
Михалыч был сильно привязан ко мне, хотя не всегда любил козырнуть этой своей "слабостью". За всю свою богатую жизнь Михалычу так и не удалось обжиться детьми. И теперь, уже в довольно преклонном возрасте, криминальный авторитет решил найти неприобретённого сына во мне. Он давно и упорно мечтал о толковом преемнике и с нелавних пор эти его мечты складывались со мной.
Я не разделял далеко идущих планов старика, но перечить не решался. Нет, не из страха или трусости. Что-то похожее на жалость, заполняло мой разум, да и некоторая фамильярность с грозным дедком по молодости лет придавала мне весу в собственных глазах. 
— Михалыч, сам же послал своих «бесят», спасибо, передали приглашение, так что не юли, говори что надо, — откидывая голову на спинку и рассматривая замысловатые иероглифы на потолке подтолкнул деда к делу. 
— Не меняешься, ты, парень, ох, не меняешься, — с каким-то сожалением вздохнул дядечка. 
— Так, это ж хорошо, — отстранённо выдал я, всё ещё приглядываясь к потолочным узорам. 
— Кому-то хорошо, только тебе не впрок. 
— Беспокоишься? 
— Может быть. Толковый ты мальчонка, Игорёк, — изрёк старик.
— Стареешь, Михалыч, стареешь, — озвучил я свою мысль, только теперь перемещая свой взгляд на «авторитета». 
— Ух, и глазищи у тебя, Игорёк, аж холодом пробирает, как у чёрта, — я хмыкнул его словам, с годами мои глаза не меняли своего цвета, зато я стал пронзительнее всматриваться в окружающих, надо заметить не всем это нравилось, правильнее сказать никому не нравилось, даже такому бандиту, как Михалыч. 
— Не смотри, — отрезал я. — Видеть меня хотел, значит дело есть, говори суть и я пойду, — снова поторопил его. 
— Ничего нового, — обнадёжил  меня старик, со скрипом отодвигая полку в столе и извлекая оттуда красную папку, бросил в мой угол стола. Я взял папку и удобнее расположившись на мягкой мебели пробежал глазами по её содержимому. 
Все "элементы" преступного мира так или иначе имели второе имя - кличку, связанную с родом деятельности в этом самом мире. У меня её, как ни странно была только моя фамилия. Школьник. Михалычу, она казалась идеальной, но он всё равно не брезговал подшутить надо мной по этому поводу. Иногда я задумывался, а какой кличкой мог бы я обзавестись в противном случае? Добытчик? Информатор? Змея? Червь? И так до бесконечности... Моя работа состоит в том, чтобы находить людей из предлагаемой папочки "Михалыча" и собирать на них информацию. Как можно больше и как можно грязнее. Не то, чтобы я не знал для чего позднее она будет использована, просто дальнейшее её поползновение было вне моей компетенции. В этой стезе и были мысли, что "Школьник" не совсем подходящее имя для такого человека, как я.
— И впрямь, как всегда, — согласился с Михалычем после короткого исследования.
— Слушай, только давай договоримся, что ты не берёшь на дело своего ненормального дружка. —  Прекрасно понимая кого именно имеет в виду старик, состроил на лице притворное удивление:
— Это которого?
— Того самого, который безупречно исполняет поговорку:  «Вор  обязательно возвращается на место преступления». — Я усмехнулся вспоминая последнюю выходку Кира и согласно кивнул Михалычу.  
Кир никогда особо не нравился Михалычу, кум часто цокал языком, когда речь заходила о моём друге. 
- Таких людей всю жизнь кормит собственная жадность и чёрная зависть к окружающим их близким друзьям, - любил напомнить при удобном случае. Вот и сейчас, тема моего друга не обошла наш с ним разговор стороной.
— Если у тебя всё, я пожалуй пойду, — встал с отзывчивого дивана, —  мне ещё уроки делать.
— Иди уже, — еле сдерживая рвущийся наружу смех, дал добро старик, только вот  у самой двери меня остановил его, немного, совсем чуть-чуть, но существенно изменившийся тон:
— Слышал… девочка у тебя, появилась,  — ещё более спокойный и уверенный в себе голос сделал брешь в непробиваемой брони моей самоуверенности, как только перед глазами промелькнуло улыбающееся лицо моей кареглазки. Голос направленный мне в спину, бил тоже в спину,  я не содрогнулся, изо всех сил изображая несуществующую невозмутимость во взгляде, когда вновь посмотрел на уродливого старца. 
— И что с того? — ответил ему вопросом, начиная соображать со скоростью света.
— Ничего, Игорёк, ты — молодой, кровь бурлит, можно и поиграть…да?
— Да. —  Короткий ответ, ничего путного в голову не приходило.
— Как говоришь её зовут? 
— Стелла, — выпаливаю я, выстраивая последующую мозаику слов. — Хотя я ничего тебе не говорил, — усмехаюсь, внутренне напрягаясь металлическим стержнем. 
— Точно. Стелла. — Старик делает жест рукой, будто бы только что вспомнив имя девушки, а я остаюсь в полном неведении или он заглатывает мою пустышку или просто предпочитает оставить всё как есть… пока оставить. — Ладно, иди, развлекайся, — отпускает меня, удовлетворившись сегодняшней комедией, а я расслабленно смеюсь вместе с этим стариком, чтобы поскорее избавиться от его противной компании. 
Выходя на воздух, показавшийся мне вдруг необычайно свежим, делаю большой вдох, расширяя за последние минуты сжавшиеся лёгкие и в который раз пожалев, что не курю из-за настояния одиннадцатилетней девчонки. Крупно шагаю по асфальту до припаркованного мотоцикла, прячу папку в куртке и завожу поющий любимой мелодией мотор своего преданного друга. 
***
Квартира встречает меня звуками работающего телевизора и тихими семейными переговорами. Разувшись и по пути закинув папку с документами в свою комнату, прошёл по направлению раздающихся голосов. Меня поразила идиллическая картина, представшая моим глазам — за круглым столом в гостиной ужинали мои родители, а на, всегда пустующем стуле, справа от моего места за обеденным столом, сидела Роза, скромно сложив свои ладошки на коленках. Мой отец, как обычно уставший с работы,  — простой строитель, пытался подбодрить эту девочку своими  не придуманными шутками, и даже мать весь день обходившаяся с кареглазкой холодно и с настороженностью, теперь раскладывала на пустующей тарелке малышки порции своих фирменных салатов. Оставаясь незамеченным, я немного понаблюдал за ними — добрая семейная сцена, и меня прожгла мысль, что как было бы хорошо этой девочке, не смевшей поднять свои огромные глаза на моих родителей, в по-настоящему любящей её семье, ведь было бы правильнее родись она здесь вместо меня — крохотная и беззащитная…
— Игорь пришёл! — нарушил поток моих мыслей отец, потрясая вилкой в воздухе и мне пришлось улыбнуться, потому что на меня смотрели огромные карие глаза. 
— Садись, я тебе сейчас положу, — сдержанно произнесла мать, поднимаясь со своего места. Я был совсем не голоден, но предчувствовал, что маленький комочек рядом со мной, без моего присутствия не съест за этим столом ни кусочка, поэтому выбор был очевиден и я остался.
Оказавшись с полной тарелкой пюре с панированными котлетами и к тому же приправленную порцией салатов, я неожиданно вспомнил, что не ел с самого утра, поэтому поблагодарив мать принялся за свой ужин, не забывая посылать предупреждающие взгляды в правую сторону. Роза, стесняясь съела немного, потому не раздумывая я отправил и свою котлету ей на тарелку, а в её раскрытый от немого возмущения рот тут же попал отрезанный от второй котлеты кусочек. Мы молча закончили ужин, в нашей семье было не принято разговаривать за столом, и это отчасти облегчило мою задачу по кормлению смущённого присутствием взрослых ребёнка. Потом мать вежливо, но вместе со мной вернувшейся и её холодностью,  отказала Розе в её попытке помочь убрать со стола и вымыть посуду. А отец, заметив смущение малышки, не раздумывая ушёл в спальню, прихватив с собой очередной номер газеты с кроссвордами. Я остался с Розой в гостиной посмотреть телевизор, удобно устроился на диване и рукой похлопал по месту рядом с собой. Роза, удручённо озираясь по сторонам, (она чувствовала себя неуютно в моём доме) всё же села рядом со мной на самый краюшек, и только после моего нахмуренного взгляда. Я ловко подхватил девочку под мышки и посадил её как следует, довольно расхохотавшись.  Она была сегодня необыкновенно молчаливой. 
— Постели мне в гостиной, ладно, — набирая из-под крана полный стакан воды попросил всё ещё завозившуюся чем-то мать. Она только бросила на меня хмурый взгляд тёплых карих глаз, озадачивая меня. 
— Хорошо, — проговорила, когда я уже успел покинуть кухню. 
Зашёл к себе в комнату пожелать Розе спокойной ночи. Она так и сидела на моей кровати, поджидая меня. 
— Сегодня, ты будешь спать здесь, — сказал, попутно убирая оставленную недавно папку в тумбочку.
— А ты? — несмело спросила кареглазка, ещё больше выпучивая на меня свои большущие глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. 
— Я буду спать в гостиной. Если тебе что-нибудь понадобится, обязательно меня разбудишь, поняла? — наставительно высказался я. Затем вспомнив кое-что, порылся в шкафу и достал оттуда одну из своих футболок, ещё пахнущую стиральным порошком, но пропитанную моими терпкими духами, и протянул Розе.
— Вот надень,  вместо твоей пижамы с мышатами. — Роза, замешкавшись всё-таки приняла мою футболку, еле выговаривая: «Спасибо». Не выдержал.
— Эй, ты чего? — сел рядом с ней на кровать, разворачивая к себе её опущенную головку. — Живот болит? —  Обеспокоенно предположил я. Она в ответ активно покачала головой и уткнулась мне в грудь, обхватывая меня своими детскими ручками.
— Не болит, — ответила куда-то в живот, крепче обнимая. Я тоже обнял малышку, одной рукой поглаживая макушку и растрёпывая её волосы. 
— Значит завтра мы пойдём в школу, — перевёл немногословный разговор на более нейтральную тему. 
— Угхму, — пробубнила кареглазка, не спеша отстраняться от меня. 
— Тогда тебе надо ложиться спать, — после этого Роза отодвинулась и схватила мою футболку. 
— Иди, я переодеваться буду, — вернулась она в своё обычное настроение. Я ухмыльнувшись ещё раз потрепал её по макушке, чем вызвал возгласы её негодования, а сам поспешил скрыться за дверью. 
Оказалось, мать уже постелила мне на диване матрац заправленный белоснежной простынёй и оставила запасную синтипоновую подушку. Поэтому приняв тёплый душ, смывший с меня весь прошедший день, я разморенный горячими струями воды со вздохом отправился в постель, собираясь незамедлительно погрузиться в расслабляющий мой мозг, сон. Через полчаса безрезультатных ворочаний я понял всю тщетность борьбы с бессонницей и просто снова углубился в свои привычные размышления. 
***
— Ты не понимаешь, — шептал напряжённый голос женщины, обеими руками вцепившейся в пододеяльник, укрывавшего её одеяла. — Это ненормально, что он привёл эту Розу в наш дом. 
— О чём ты говоришь, милая, это глупо, — пытался вразумить жену, лежащий рядом мужчина. — Наш сын просто заботится о бедняжке. 
— Он всё время с ней возится, Таир, ты же видел, что было за столом, — не унималась, излишне встревоженная за сына, мать. — Что люди скажут? — в темноте комнаты не было видно её глаз, безусловно сейчас распахнутых от беспокойства. 
—Лиля, прекрати, — безнадёжно вздохнул отец Игоря, — он просто жалеет девочку, как же ты этого не понимаешь? — немного повысил он голос на жену.
— Но…
— Какое может быть но, скажи, какое может быть но? — исчерпав лимит своего терпения теперь мужчина уже нависал над женой, твёрдо решив пресечь её возмутительные предположения насчёт их сына.
— Пожалуй, ты прав, я излишне нервно отнеслась к этой ситуации, — кротко согласилась Лилия, опуская голову на плечо мужу. 
— Спи… — прошептал он, обнимая жену. 
***
Посреди ночи, так и не сумев уснуть, я стал прислушиваться к посторонним звукам и шорохам, с бесплотной надеждой уловить усыпляющую музыку. Отчётливо слышался лай бродячих собак, изредка голоса не угомонившихся пьяниц, меня перекосило от мысли, что они могут быть и родителями Розы, но скоро внимание переключилось на звуки, распространяющиеся по квартире — неясный шорох открывающейся двери, несомненно моей спальни и уже неслышные шаги ребёнка.  Вряд ли Роза собирается меня будить, но я встал с дивана, пытаясь наделать как можно меньше шума и направился  в коридор. Включив свет, чуть ли не расхохотался в голос — Роза держалась за ручку ванной комнаты, явно пытаясь попасть внутрь, но рассмешило меня совсем другое  —  белая футболка так сильно обтягивающая моё тело висела на ней мешком, доставая чуть ли не до угловатых коленок. Вырез был слишком большим и обнажал её маленькое костлявое плечико, а рукава спускались ниже локтей и были непомерно широкими, отчего кареглазка выглядела в этой «ночнушке» ещё более крохотной, чем была на самом деле. Я всё же засмеялся, прикрывая рот ладонью, чтобы не перебудить весь дом, а Роза, явно не понимающая в чём причина моего веселья недовольно хмурила бровки. Затем, не дождавшись моих объяснений ушла в ванную. Когда она вышла, я уже успокоился, и стоял опершись о коридорную стенку и прикрывая уставшие глаза. 
— Ты почему не спишь? — задал ей вопрос, не поднимая век. 
— Я сплю, — ответили мне.
— Ну иди, спи тогда, — а сам продолжал стоять с закрытыми глазами. 
— А ты? — спросили меня. 
— А я не сплю. — Роза взяла меня за руку и потянула в сторону спальни. — Пойдём. 
— Куда? — недопонимал я. 
— Спать, — просто сказала она. И я пошёл за ней. 
Моя кровать была слишком маленькой для двух человек, но довольно большой для парня-подростка и девочки-ребёнка. Мы вместе уместились на одной подушке и укрылись одним одеялом. Роза невинно прижалась ко мне, а я обнял её одной рукой, не замечая как быстро путы сна окутали меня. 

Твои карие глаза

Каким бы эгоистичным ни казался человек, в его природе явно заложены определённые законы, заставляющие его интересоваться судьбой других и считать их счастье необходимым для себя, хотя он сам от этого ничего не получает, за исключением удовольствия видеть это счастье.
Адам Смит « Теория моральных чувств».

— Ммм… — так приятно было нежиться на твёрдой земле, но зато в тёплых  и  мягких объятиях. Я сладко потянулась, всё ещё не открывая глаз, только ощущая нежные руки, бережно перебирающие мои спутанные пряди. Лёгкий ветерок приносил желанную прохладу с речушки, так близко подобравшейся к моим босым ногам, солнечные зайчики норовили поймать кусочек меня, чтобы раздразнить улыбку на моём безмятежном лице, но… не получалось. Слабое дуновение, начавшееся с моей макушки, нарисовало звёздочку на потеплевших щеках, скулах, подбородке и едва пробежавшись по губам,… исчезло. Не выдержала, прыснула смехом прямо в лицо своему варвару и открыла глаза. Игорь, не улыбаясь, невозмутимо смотрел на меня, слегка подавшись вперёд, а в наших перекрещённых взглядах бегали смешинки.  Так хорошо…
— Пошли? — тихо спросил он.
— Угхму, — промычала я, уходить совсем не хотелось. Он перестал перебирать мои волосы, и я нехотя поднялась на ноги со вздохом разочарования. Игорь напротив, не спешил вставать, оставаясь в том же положении, прожигая меня задумчивым взглядом своих неповторимых глаз. 
— Что? Ноги затекли? — усмехаясь, поддела его, отряхиваясь. 
— Догадалась? — мягко спросил он, чтобы в следующую секунду сразить меня своей очередной нелепой шуткой. — Не пробовала посидеть на диете? — он расхохотался, поднимаясь и делая вид, что ему удаётся это с трудом. 
— Игоооорь, — завопила я, пытаясь толкнуть эту скалу. — Это была всего лишь моя голова!
— Тем более! — не унимался он, ухахатываясь. — Если эта была только голова, —   начал возмущаться он. — Нее, кареглазка, тебя точно нужно посадить на строжайшую диету, —  и он, так и не сдвинувшийся с места от моих безнадёжных попыток, сам сбежал от меня. Мне ничего другого не оставалось, как последовать за ним. Я бегала не так хорошо, как он, поэтому, когда я добралась до Игоря, он уже уверенно восседал на своём железном коне, и на его губах играла лукавая улыбка, обращенная на запыхавшуюся меня. 
— Садись, — похлопал он на место за своей спиной, протягивая мне расписанный огненными волнами шлем. Я повиновалась, насупившись для вида и устроилась на заднем сидении  очередного мотоцикла Игоря, в марках которых не разбиралась совсем, но старательно поддерживала все его хвалебные речи о данном виде транспорта.  
— Держись крепче, — скомандовал Игорь, как только я уцепилась за его куртку, а затем взял мои ладошки и перекрестил на своей талии. — Вот так,  — сказал он, будто решил прокатить меня в первый раз, я усмехнулась, утыкаясь лицом в громоздком шлеме ему в спину, и Игорь резко надавил на газ. 
Волосы, не заправленные под надёжной защитой шлема, играли на ветру, временами смело дотрагиваясь до гладковыбритой кожи Игоря, что совсем не раздражало моего водителя, вызывая на его лице мистическую улыбку, которую мне никак не удавалось разгадать. Мы ехали достаточно быстро, но значительно медленнее по сравнению со скоростью, с которой обычно Игорь ездил без меня. Прикрываясь благовидным предлогом витающей в воздухе опасности, я крепче обняла парня, сцепляя свои похолодевшие пальцы в замок на его напряжённой талии.  Звенящий звук мотора его нового металлического друга разрывал атмосферу, заполненную гулом движущихся машин, я наслаждалась этим путешествием, ловя ускользающий от меня восторг на крутых поворотах, а моё колотящееся сердечко эхом отдавалось в сердце невозмутимого Игоря. 
Целью нашего путешествия был местный кинотеатр, и достигли мы его окольными путями по моей настоятельной просьбе. Так было всегда, Игорь никогда не перечил мне, и это осознание наполняло мою душу ощущением маленькой власти над этим независимым и несгибаемым парнем. Аккуратно сняв с меня защитный шлем,  Игорь разочарованно вздохнул, а я не преминула выразить недовольство его поведением:
— Что опять не так? — и даже отказалась слезать с мотоцикла. 
— Волосы растрепались, — мягко ответил он, отворачиваясь. 
— Да? Так бы и сказал, — фыркнула ему в спину и принялась затягивать свои длинные хвосты потуже. 
— Давай я, — Игорь не вытерпел, пересаживаясь ко мне за спину и ловко распуская мои неумелые хвостики. — Маленькая, когда ты уже научишься ухаживать за своими лохмами сама, а? — бубнил он, мягко расправляя длинными пальцами мои непослушные пряди. 
— Угхму… — промычала, толком не прислушавшись к тому, что говорил Игорь, просто погружаясь в эту суровую ласку его опытных рук. 
— Всё ясно с тобой, кареглазка. Пошли в кино, — Игорь неожиданно быстро оставил мою размякшую спину без необходимого тепла и соскочил с мотоцикла. 
— Чего? — обомлела я. 
— Фильм уже начался, наверное, — просто ответили мне и, не дожидаясь ответа, направились в здание кинотеатра.
Я медленно ощупала голову, с удивлением обнаруживая волосы заплетёнными в косу. Оторопев от такого открытия и глупо улыбаясь, поспешила догнать своего  парикмахера, и нагло переплетая с ним свои пальцы, выдохнула:
— Спасибо. — Я смотрела на него вполоборота, немного склонив голову, каясь, а он очаровательно мне улыбался, почти счастливо:
— Не бери в голову, у тебя же есть я, — в его ответе не было и капли иронии, Он у меня действительно был, есть и… будет.
***
Фильм был или чересчур глупым, потому что я ничего не понимала из происходящего на большом экране, или слишком умным, потому что Игорь не мог оторвать взгляда от него, и  было так весело наблюдать, как он с первого раза не попадает попкорном в широко открытый рот, только это и спасало меня от невероятной скуки.  А самое интересное, если бы я сказала Игорю, что мне не нравится эта картина, он незамедлительно покинул бы кинотеатр вместе со мной, но я этого не сделала. Игорю фильм понравился, а я ведь могла потерпеть немного, разглядывая его сияющие глаза в полутьме и наблюдая за смешными выходками. 
Когда мы вышли из душного, хорошо отапливаемого помещения на улицу, воздух стал ещё более прохладным,  я невольно вздрогнула от лёгкого порыва ветра. На плечи тут же легла тёплая куртка Игоря, и прозвучало небрежно брошенное:
— Просунь руки. — Я улыбнулась, и снова в спину парня, который успешно обошёл меня, направившись к мотоциклу. Мои маленькие руки утопали в рукавах его кожаной куртки, а сама куртка свисала с худых плеч, к тому же Игорь  теперь остался в лёгкой футболке и наверняка мёрзнет из-за меня, но спорить с ним было бесполезно. Вот, пожалуй, единственная область моего не воздействия,  он никогда не слушал меня — в вопросах меня. Я послушно натянула шлем и разместилась за парнем, вновь всем телом прижимаясь к нему и для предосторожности покрепче обнимая. 
Мы снова ехали наперегонки с ветром, и снова это было гораздо медленнее возможностей Игоря и его  «машины», но он никогда не рисковал со мной. Этот день можно было назвать идеальным — день мы провели на берегу реки, я  в бессловесной тишине наслаждалась присутствием любимого человека, перекусывая вредной жареной картошкой, которую Игорь обожал на двоих со мной. А теперь мы возвращались домой с вечернего сеанса, от которого каждый из нас получил своё собственное маленькое удовольствие.  Игорь предусмотрительно отключил свой телефон, поэтому мы смогли  провести кучу времени без надоедливых звонков его друзей, но я заметила, что покидая зал кинотеатра он включил свой коммуникатор и теперь я затаив дыхание ждала, как будет надрываться ни в чём не повинный аппарат от непрекращающихся трелей. И через пару минут после окончания такого насыщенного на приятные события дня, когда Игорь заехал в наш двор, телефон зазвонил в первый раз. Игорь не ответил на звонок, снимая с меня шлем и отрицательно покачав головой, когда я попыталась вернуть ему куртку, предвидя, что он сейчас снова уедет. 
— Оставь, — коротко сказал он, с хмурым лицом поглядывая на дисплей, а потом и вовсе пряча телефон в задний карман джинсов. 
— Я домой? — вопросительно известила его о своих планах. 
— Ага, — подтвердил он, опираясь на широкое седло мотоцикла. Знаю, что выглядела нелепо в его куртке, но Игорь смотрел только в глаза собеседника и мне это всегда нравилось, я чувствовала себя равной ему, но сейчас… сейчас, мне было не по себе. — В этом году не получилось отпраздновать твой день рожденья как следует, — по-настоящему расстроено проговорил он, пристально вглядываясь в моё лицо. 
— Нет! Ты что?! Я же сама просила, чтобы моё шестнадцатилетие прошло без клубов, ресторанов и огромных подарков, которые… — я безэмоционально пожала плечами, отягощенными его курткой, отчего мне осталось неясным, заметил ли он мой жест или нет, — всё равно негде хранить.  — В светлых глазах Игоря промелькнула тень… грусти, которую он всё время пытался спрятать подальше в себя от моих глаз, в этот раз  — не получилось. — Это был мой самый прекрасный день рождения, — сказать эту фразу было легко, потому что это было правдой,  а Игорь снова улыбался в опускающихся сумерках вечера.  Я встала на цыпочки и поцеловала его в холодную щёку. — Спокойной ночи, — проворно развернулась, смущённая своим поступком, хотя проделывала это каждый день, и, чувствуя, что лицо начинает гореть и наливаться предательским румянцем пошла к дому притворно размеренным шагом.
— Роза… — в этот неподходящий момент Игорю понадобилось меня окликнуть, отчего  пришлось замереть на месте. Он в два шага догнал меня и встал напротив:
— Совсем забыл. Вот, держи. Это твой подарок. — Игорь извлёк на свет маленький предмет, раскачивающийся на скромной цепочке. Я, заколебавшись, взяла в руки брелок, приглядываясь внимательнее к вещице в своих руках — эта была  небольшая серебряная роза с застывшими капельками росы из недорогих  ионитов на такой же тоненькой серебряной цепочке. Она была восхитительна! Это был мой первый взрослый подарок от Него. Я, не сдержавшись, обняла Игоря, крепче прижимаясь к его высеченному из камня телу, шепча в грудь, скудное —  «Игорь, спасибо». Я почувствовала его руку, легко сгладившую мои волосы и заправившую выбившуюся прядь за ухо, а сама чуть ли не ревела в его сильных руках. 
— Иди домой, всё будет хорошо, — как всегда напутствовал он, отпуская меня. Я безвольно кивнула и зашагала прочь, не оборачиваясь, чтобы не видеть, как он садится на мотоцикл и уезжает от меня… к другой.