Жнец

Часть 1. Ириски

1

Вечер опускался на город медленно, как вода, заливающая трещины в асфальте. Солнце уже село, но воздух ещё хранил его тепло, и в гостиной было душно. Шэй сидел на полу, скрестив ноги, и передвигал оловянных солдатиков по ворсистому ковру. Краска на мундирах потрескалась, штыки погнулись, но ему нравилось водить пальцем по их спинам, чувствуя неровности металла.

Из кухни тянуло яблочным пирогом. Мама напевала, и её голос, мягкий, тёплый, как летнее утреннее солнце, смешивался с шипением масла на сковороде и тиканьем часов на стене. Шэй любил этот звук — он был ровным, как сердцебиение дома.

За окном фонари ещё не зажигались, и комната утопала в сиреневых сумерках. Только лампа на столе горела жёлтым, тёплым светом, отбрасывая на потолок круглые блики, похожие на маленькие луны. В этом свете всё казалось безупречным. Ковёр — мягким. Солдатики — живыми. А тень отца, который сидел в кресле с газетой, — надёжной, как стена.

Отец перевернул страницу. Шуршание бумаги прозвучало громко в тишине.

— Ты сегодня тихий, — сказал отец, не поднимая головы.

— Я играю.

— Играть можно и с шумом. Я не против.

Шэй покачал головой. Ему нравилось, когда в доме тихо. Тишина была как одеяло — укрывала, согревала, не давала думать о том, что за окном темно.

— Ну как хочешь, — отец отложил газету, потянулся и вдруг наклонился, подхватил Шэя вместе с солдатиками и пересадил к себе на колени.

Шэй взвизгнул от неожиданности, а потом засмеялся.

— Папа!

— Что папа? — отец уткнулся носом ему в макушку. — Сиди. Соображай, как брать эту крепость.

Он ткнул пальцем в стопку книг у стены. Шэй представил, как солдатики в синих мундирах идут в наступление, и снова засмеялся.

Из кухни донеслось:

— Мальчики, пирог почти готов! Мойте руки!

Мама стояла в дверях, вытирая руки о фартук. Её волосы выбились из пучка, на щеке белела мука. Она улыбалась, и в этой улыбке было всё — и усталость после рабочего дня, и радость от того, что они вместе, и что-то ещё, чему Шэй не знал названия. Сейчас он назвал бы это покоем.

Он сполз с отцовских колен, побежал в ванную. Вода текла холодная, и он долго тёр пальцы, пахнущие оловом и потом, пока они не стали чистыми.

А потом они сидели втроём за столом, ели тёплый пирог, и мама рассказывала, как однажды уронила тесто на пол, а бабушка не ругалась, а только сказала: «Ну, теперь будет два пирога». Шэй слушал, жевал и чувствовал, как тепло разливается по груди. Он не знал, что это — счастье. Не умел опознавать его тогда.

2

Снег пошёл под утро, и когда Шэй открыл глаза, комната была залита белым светом — мягким, ровным, как простыня, натянутая на окно.

Он лежал и смотрел на потолок, где плясали отражения снежинок, и улыбался. Зима. Первый снег. Значит, скоро Рождество, значит, папа достанет с антресолей коробку с ёлочными игрушками, и они будут перебирать их на полу, и мама каждый раз будет говорить: «Осторожно, этот стеклянный».

Он спустил ноги с кровати, поёжился от холода и побежал босиком по коридору — туда, где пахло кофе и топлёным маслом.

На кухне было тепло. Батарея гудела тихо и деловито, на плите стояла сковорода, и масло на ней шипело, пуская маленькие пузырьки. Мама стояла у плиты в своём синем халате, волосы собраны в пучок, на щеке — рыжая полоска от подушки. Она ещё не проснулась до конца, но уже улыбалась.

— Смотри, кто пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. — Снежный человек.

Отец сидел за столом. Он брился — Шэй узнал этот запах, пена для бритья смешивалась с кофе и давала тот самый утренний воздух, который пах домом. На отце была белая майка, подтяжки, спущенные с плеч и газета, лежащая рядом с тарелкой.

— Ну и вид у тебя, — сказал отец. — Патруль не видел? За растрёпанность штрафуют.

— Не видел, — Шэй улыбнулся и залез на стул, поджав под себя ноги, потому что ступни замёрзли.

— Повезло.

Отец потянулся и взъерошил ему волосы. Рука у него была тёплая, пахла табаком и мылом. Шэй зажмурился от удовольствия.

Мама положила перед ним тарелку. Глазунья, два куска хлеба с маслом, стакан молока - холодного, с пенкой. Всё как всегда.

— Сегодня во дворе снег по колено, — сказала мама. — После завтрака пойдёшь смотреть? Только надень галоши.

— А ты? — спросил Шэй отца.

— Я на работу.

— В субботу?

Отец помолчал секунду. Кружка застыла у его губ.

— В субботу, — сказал он. И поставил кружку на стол, не допив.

Шэй не придал этому значения. Он ел яйца, макал хлеб в желток и смотрел в окно, где снег всё падал и падал, заваливая забор и крышу сарая. Ему казалось, что мир засыпает. Зимой всё засыпает. Даже страхи.

Он не заметил, как отец вышел из-за стола. Не заметил, как мама проводила его взглядом — долгим, напряжённым. Как её пальцы сжали край фартука.

Он доедал хлеб и смотрел на снег.

А потом мама сказала:

— Шэй.

Он обернулся.

— Ничего. Ешь.

Она улыбнулась. Но улыбка была не той, что вчера.

Шэй съел всё до крошки. Выпил молоко. А потом надел галоши и вышел во двор, где падал снег, и мир был белым и чистым, как новая страница.

Он не знал, что это последняя зима, когда он может просто играть.

3

Зима шла своим чередом — снегопады сменялись оттепелями, лужи замерзали по ночам, и по утрам двор хрустел под ногами, как раздавленный сахар. Шэй лепил снеговиков, играл в снежки с ребятами с соседней улицы, возвращался домой с мокрыми варежками и красным носом. Мама растирала ему щёки шерстяным шарфом и говорила: «Вечно ты в сугробах». И в её голосе всё ещё было тепло. Отец по-прежнему уходил по субботам. Иногда — по воскресеньям.

А потом — и в будние вечера. Шэй перестал спрашивать, где он был. Потому что мама перестала отвечать. Она просто молчала и смотрела в окно — туда, где темнело.

Часть 2. Роман

1

Он проснулся оттого, что перестал дышать.

Не во сне — наяву. Лёгкие просто отказались работать, и Шэй сел на кровати, хватая ртом воздух, как рыба, которую выбросили на берег. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми, простыня под спиной — холодной и липкой.

Кошмар ускользал. Оставалось только ощущение — липкое, холодное, как чужая рука на затылке. Воздух пах чем-то знакомым — то ли сырой землёй, то ли старым деревом, то ли тем запахом, который бывает в подвалах, куда никто не спускался годами.

Шэй потёр лицо ладонями. Щетина колола пальцы. Волосы слиплись от пота.

— Чёрт, — сказал он тихо. Голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Рядом на тумбочке мигнули цифры часов — 3:47. Зелёные, неровные, как будто время устало светиться. Точки между цифрами пульсировали в такт его сердцу.

Он откинул одеяло. Встал. Пол встретил его холодом — доски скрипнули, предупреждая кого-то, что он проснулся. Шэй замер на секунду, прислушиваясь. В доме было тихо. Сверху, с третьего этажа, не доносилось ни звука — старик Эванс, видимо, сегодня спал хорошо. Или его не было.

Он прошёлся босиком к окну. Паркет скрипел под ногами — каждая доска со своим голосом, и он знал их все: та, что у кровати, пела тонко и жалобно; та, что посередине, стонала, как старая дверь; та, что у окна, молчала, но прогибалась под тяжестью, и Шэй всегда обходил её стороной.

Он отодвинул тяжёлую портьеру — бархат, тёмно-зелёный, почти чёрный в полутьме. За окном было черно — ни фонарей, ни машин, ни даже луны. Город спал. Только стекло, в котором он видел своё лицо — бледное, с провалами под глазами, с небритыми щеками, с губами, которые он не помнил такими тонкими.

На столе, заваленном бумагами, лежала рукопись. Сорок шесть страниц, исписанных его прыгающим почерком — крупные буквы наклонялись вперёд, как будто боялись отстать от мысли. На полях — пометки карандашом, зачеркивания, стрелки, несколько слов, обведённых в кружок. «Дышит». «Смотрит». «Пришло».

Шэй подошёл к столу. Взял верхний лист. Бумага была тёплой — как будто он только что оторвал её от пишущей машинки. Он прочитал первую фразу:

«Он вышел из дома, когда поле уже дышало ему в спину».

Буквы прыгали. Особенно «о» — они получались у него всегда круглыми и пустыми.

Шэй положил лист обратно. Нашарил на столе пачку «Camel» — мятую, почти пустую. Достал последнюю сигарету. Зажигалка чиркнула раз, второй — искра, но огня нет. Третий — жёлтый язычок лизнул кончик сигареты, и комната на секунду вынырнула из темноты: пепельница, полная окурков, пустая кружка с коричневыми разводами на дне и фотография в дешёвой рамке — мама и он, пять лет назад, на её дне рождения. Мама улыбается. Шэй тоже.

Он затянулся. Дым пошёл в потолок, смешиваясь с темнотой.

Внизу, через этаж, загудели трубы — застонала старая система отопления, защёлкала. Обычный звук. Шэй смотрел на дым, который таял в воздухе, и думал о том, что в последнее время ему слишком часто снятся сны. Слишком много.

Он потушил сигарету — тлеющий кончик зашипел на дне пепельницы, смешиваясь с пеплом и старыми окурками. И лёг обратно. Натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза.

В темноте, перед тем как провалиться в сон, он подумал: монстр из его книги — тот самый, из полей.

2

Утро началось с того, что кофе в банке кончился.

Шэй стоял перед кухонным шкафчиком, перебирал банки и коробки, но везде было пусто. Остатки заварки на дне жестяной банки — щепотка, на одну кружку, но слабую, водянистую. Он понюхал. Пахло железом и чем-то старым.

— Да твою ж, — сказал он и задвинул шкафчик.

Он оделся быстро — джинсы, свитер, куртка. Надел ботинки, завязал шнурки. В прихожей на вешалке висело пальто — тёмно-синее, шерстяное, с поднятым воротником. Он надел его, потянул за кожаный ремешок на пуговице. Зеркало в прихожей было мутным — он протёр его ладонью, посмотрел на себя. Мешки под глазами. Небритость. Волосы торчат в разные стороны.

— Красавец, — сказал он своему отражению.

Отражение не ответило.

На улице было прохладно. Небо висело низкое, серо-голубое, как простыня, которую забыли снять с верёвки. Ветер дул с востока, и Шэй поёжился.

Он сунул руки в карманы и пошёл в сторону Грассланд Драйв, где была небольшая кофейня — коричневая вывеска с желтыми буквами «Бин & Соул».

Внутри пахло цикорием, жареным хлебом, корицей, и ванилью. За стойкой стояла девушка — ровесница Шэя, рыжие волосы, собранные в хвост, на фартуке — пятно от кофе. Она вытирала чашку полотенцем и, когда Шэй вошёл, подняла голову.

— Чёрный, двойной? — спросила она.

Шэй кивнул. Она уже знала его заказ. Он приходил сюда почти каждое утро.

— Как спалось? — спросила она, наливая кофе из гейзерной кофеварки в толстую керамическую кружку.

— Плохо, — сказал Шэй.

— Опять сны?

Он посмотрел на неё. Она чуть улыбалась и ждала ответа, как ждут, когда собеседник решит — говорить или нет.

— Опять, — сказал он.

Эдна поставила кружку на стойку. Не стала лезть с расспросами. Не сказала «тебе надо высыпаться» или «может, хватит писать по ночам». Она просто кивнула и вернулась к чашке, которую вытирала.

Шэй заплатил — мелочь звякнула о деревянную стойку. Взял кружку. Кофе был горячим, горьким, с лёгкой кислинкой. Он пил маленькими глотками, стоя у окна, и смотрел на улицу. Люди шли по своим делам — кто с портфелем, кто с сумкой, женщина с коляской остановилась поговорить с другой женщиной, обе курили. Обычный день.

Он допил кофе. Поставил кружку на стойку.

— Можно ещё?

— Двойной?

— Да.

Эдна налила. Он заплатил снова. Она взяла монетки и бросила их в кассу.

— Шэй, — сказала она, когда он уже взялся за дверную ручку.

Он обернулся.

— Ты сегодня пишешь?