Жрица между мирами.

Пролог.

Пролог

Лайма Вишневская всегда подозревала, что судьба — женщина с чувством юмора. Не добрым, не мягким, а таким… щёлкающим по носу, как резинка от белья, если случайно отпустишь слишком резко.
Она стояла на деревянных мостках у озера и слушала, как вода разговаривает с камнем. Не словами — дыханием: короткая волна, шорох, снова тишина. Ветер тянул с берега влажный запах тины и прошлогодних листьев, а где-то за спиной, в деревне, лаяла собака, будто предупреждала: «не лезь туда, куда тебя не звали».
Лайме было тридцать три, и она уже знала — чаще всего самое важное начинается именно так: с сырого ветра, скрипучих досок под ногами и ощущения, что ты пришла к месту, которое старше твоих вопросов.
Она подтянула воротник лёгкой куртки, поправила ремешок сумки на плече и бросила взгляд на остров.
Остров был небольшим, низким, обрамлённым камышом, но с первого взгляда становилось понятно: он не случайный. На самой высокой точке темнели камни — грубо сложенные, поросшие мхом. Не то чтобы крепость, не то чтобы руины, скорее следы того, что когда-то здесь стояло нечто, для кого-то важное. Лайма видела подобные места десятки раз: в Карпатах, на севере Польши, на литовских озёрах, в глухих лесах, где GPS теряет стыд и перестаёт ловить сеть, как будто сам уважает чужую территорию.
Она вытащила телефон, привычно проверила запись диктофона — красная точка мигала уверенно. Потом открыла блокнот. Пальцы в тонких перчатках пахли сухими травами — с утра она пересыпала в мешочки сборы, которые возила с собой «на всякий случай»: не от магии, а от простуды, от кашля, от усталости. Полынь, чабрец, зверобой. Городская женщина, которая умеет варить травяной чай так, что после него хочется жить, всегда вызывает уважение. Даже у таксистов на трассе.
— Ну, здравствуй, — сказала она острову тихо, почти по привычке. — Я не кусаюсь. Я просто хочу поговорить.
За её спиной хмыкнул мужчина.
— С кем? С островом?
Лайма не обернулась сразу — она любила тянуть паузу, чтобы собеседник успел почувствовать собственную неуместность. Потом медленно повернула голову и посмотрела на своего спутника.
Марек, местный краевед, был человеком, который выглядел так, будто его родители в детстве строго запретили ему верить в любую романтику. Шапка, тёплый жилет, руки в карманах, вечная смесь скепсиса и любопытства во взгляде.
— Конечно, с островом, — ответила она так, будто это было самым разумным на свете. — Он старше тебя. У него больше жизненного опыта.
— У него нет рта, — заметил Марек.
— А у тебя есть, но ты иногда им пользуешься без нужды, — парировала Лайма и улыбнулась. — И всё равно мы как-то живём.
Марек фыркнул, но улыбнулся тоже. Он уже привык к её манере: серьёзная работа у неё всегда шла в паре с лёгкой насмешкой. Лайма могла в одну секунду быть внимательной учёной, а в следующую — женщиной, которая смеётся над собственной усталостью, потому что иначе будет плакать.
Они приехали сюда по наводке старушки из соседней деревни. Старушка говорила с таким выражением лица, будто рассказывала не легенду, а личное оскорбление.
«На острове храм был. Не церковь. Храм. До крестов. До попов. Мы туда не ходим, — сказала она и перекрестилась так быстро, что Лайма едва успела заметить. — Но бабка моя ходила. И её бабка. Там огонь держали. Всегда. Пока не пришли…» — и тут старушка замолчала, сжала губы, словно у неё в горле встал камень. — «Пока не пришли те, кто сказал, что теперь всё иначе. А остров… остров остался. Тихий. Но не пустой».
Лайма тогда сидела на лавке у печки, вдыхала запах ржаного хлеба и дымка, слушала и чувствовала, как внутри неё шевелится то самое профессиональное, почти детское возбуждение — когда ты понимаешь: вот оно. Нить. Зацепка.
И вот теперь она стояла на мостках и смотрела на остров, который будто ждал.
— Я хочу понять, что там было, — сказала она Мареку уже серьёзно. — Не «в общем», а конкретно. Следы, структура, легенды. Как люди описывают место, какие слова используют. Что они боятся назвать.
Марек присел на корточки, потрогал мокрую доску мостков.
— Они говорят «огонь». — Он поднял глаза. — Ты всегда улыбаешься, когда слышишь это слово. Почему?
Лайма пожала плечами.
— Потому что огонь — это не мистика. Огонь — это технология и символ одновременно. Тепло, пища, безопасность, собирание людей в круг. Это центр. Если у народа есть огонь — у него есть шанс пережить перемены.
Марек задумчиво кивнул.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что их ждало.
Лайма на секунду замолчала. Ветер тронул волосы, и в этой секунде она вдруг почувствовала, как сильно устала за последние месяцы.
В её жизни было много дорог. Автобусы, электрички, дешёвые гостиницы, палатки, чужие кухни, где ей наливали чай и рассказывали такие истории, что у неё потом долго звенело в голове. Она ехала туда, где «что-то было», туда, где «старая песня ещё поётся», туда, где «в лесу есть камень, но никто не знает зачем». Она собирала кусочки памяти, как бусины, и пыталась сложить из них не ожерелье — карту.
Это было её работой и её хобби одновременно. Она называла себя исследователем традиционных религиозных практик, этнологом, религиоведом — в зависимости от того, кто спрашивал. На конференциях её слушали серьёзные люди в очках и задавали вопросы о терминологии. А в деревнях на неё смотрели прищуренно: «И чего тебе надо, девка городская?»
Она не была «девкой». Она была женщиной, которая в тридцать три года имела список публикаций, несколько громких полевых интервью, грант на изучение балтийского синкретизма и привычку носить в рюкзаке травяной сбор «на кашель» и маленький фонарик — потому что в старых домах света всегда меньше, чем обещают.
Внешне Лайма выглядела ухоженно: аккуратная стрижка до плеч, тёплый каштановый цвет волос, на губах — лёгкий бальзам, на лице — тональный крем ровно настолько, чтобы не выглядеть «уставшей» на фотографиях, которые Марек иногда делал для отчёта. Глаза у неё были зелёные, яркие, с золотистыми искрами вокруг зрачка — глаза человека, который замечает мелочи и умеет смотреть так, что собеседник внезапно начинает говорить правду.
Она была стройной, но не хрупкой: ноги крепкие от постоянной ходьбы, плечи гибкие, движения уверенные. В её жестах было что-то практичное — как у женщин, выросших среди земли и работы, даже если они потом уехали в город.
— Я знаю только одно, — ответила она Мареку, снова улыбнувшись, но уже тише. — Перемены всегда приходят. Вопрос в том, как ты их встретишь: с ножом в руке или с головой на плечах.
— Голова на плечах тоже может слететь, — заметил Марек мрачно.
— Спасибо, — сказала Лайма. — Ты умеешь поддержать.
Он хмыкнул.
— Ладно. Лодка готова. Только не начинай там разговаривать с камнями. Мне потом объясняйся.
— Я буду разговаривать с камнями тихо, — пообещала она и шагнула на лодку.
Доски скрипнули, вода качнула.
Они отплыли. Озеро приняло их без церемоний: просто дала волне чуть приподнять нос лодки, чуть опустить, как будто проверяла: выдержат ли.
Лайма смотрела на остров, и чем ближе они подходили, тем яснее становилось — здесь не просто «старое место». Здесь было что-то структурированное, продуманное. Камни на берегу лежали не хаотично — они образовывали линию, словно остаток причала. Мох на центральных валунах рос так, будто эти камни веками стояли на одном и том же месте, не двигаясь ни на сантиметр.
Когда они ступили на берег, Лайма почувствовала под ногами не песок, а каменистую крошку, смешанную с глиной. Сырость. Лесной запах. И что-то ещё — лёгкий аромат дыма, которого не должно было быть.
Она нахмурилась.
— Ты это чувствуешь? — спросила она.
Марек потянул носом.
— Дым? — Он огляделся. — Тут никого нет.
— Вот именно, — сказала Лайма тихо.
Они поднялись выше. На вершине острова был круг из камней, и в центре — чёрное пятно. Старая зола. Очень старая. Но не настолько, чтобы исчезнуть полностью.
Лайма присела, провела пальцами по краю, подняла крошку. Она была тёплой?
Нет. Это ей показалось.
Или…?
Она встряхнула руку, словно отгоняя собственные мысли.
— Лайма? — Марек насторожился. — Не делай лицо, как будто сейчас увидишь призрака.
— Я не верю в призраков, — сказала она автоматически.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
Она выдохнула.
— Потому что… — Она поднялась, посмотрела на круг камней. — Потому что это место сделано руками людей, которые знали, что делают. И я хочу понять — как именно.
Она достала из сумки фотоаппарат, сделала несколько снимков. Затем блокнот. Она шла по кругу, отмечая расположение камней, записывая символы — некоторые были едва заметны, но всё же: резьба, линии, знаки.
Один знак был похож на солнечное колесо. Другой — на переплетение, напоминающее узор, который она видела в рукописи XIV века, когда писала статью о трансформации языческих мотивов в христианских орнаментах.
Она замерла.
— Марек… — позвала она.
— Что?
— Я видела этот узор. — Она повернулась к нему. — В документах. В описании… — Лайма запнулась, пытаясь подобрать слова. — В описании святилища на воде. Я думала, это метафора. А это… это оно.
Марек посмотрел на камни и пожал плечами.
— Ну, поздравляю. Ты нашла свой камень.
— Это не «мой камень», — сказала Лайма, и голос у неё дрогнул. — Это… связка. Это центр. Если это действительно то место, которое описывали… тогда тут… — Она облизнула губы. — Тогда тут держали огонь.
Марек молчал.
Ветер шевелил траву.
Лайма вдруг почувствовала странное желание — улыбнуться. Не от радости. От какого-то внутреннего «ну конечно», как будто мир снова подмигнул.
— Знаешь, — сказала она, закрывая блокнот. — Иногда я думаю, что если бы я родилась пару веков назад, меня бы сожгли за то, что я задаю слишком много вопросов.
— А сейчас?
— А сейчас меня сжигает грантовая отчётность, — вздохнула она. — Это менее зрелищно, но тоже мучительно.
Марек рассмеялся.
— Пойдём. Пока ты не решила тут устроить реконструкцию обряда.
— Только если ты принесёшь бубен, — тут же ответила Лайма. — И выучишь танец вокруг камня.
— Я лучше утону, — мрачно сказал Марек.
— Не надо, — вздохнула она. — У меня потом будут проблемы с отчётностью.
Они вернулись на берег, сели в лодку и поплыли обратно. Лайма всё время оглядывалась на остров. Ей казалось, что круг камней смотрит вслед.
Это было глупо. Она не верила в одушевление предметов, и тем более — островов.
Но ощущение не уходило.
В деревне старушка, которая дала им наводку, встретила их у калитки, словно ждала.
— Ну? — спросила она, не здороваясь.
— Там есть круг камней, — сказала Лайма. — И следы огня.
Старушка кивнула медленно.
— Значит, живо ещё.
— Живо? — переспросила Лайма.
Старушка посмотрела на неё в упор.
— Пока помнят — живо.
Лайма вдруг почувствовала, как у неё мурашки пробежали по коже. Она улыбнулась, чтобы снять напряжение.
— Тогда я напишу статью. Пусть помнят.
Старушка фыркнула.
— Статью… — пробормотала она. — Память не в бумаге. Память в людях.
Лайма кивнула.
— Я знаю, — сказала она тихо.
На обратном пути в город она заехала домой поздно. Небо уже потемнело, но в квартире было тепло. Она бросила куртку на стул, включила свет на кухне, поставила чайник — привычный ритуал. На столе лежал ноутбук, рядом стопка книг, привезённых из библиотеки: среди них — сборник реконструированных балтийских молитв и толстый том с руническими знаками, который она купила на барахолке и ругалась потом сама на себя: «кто в здравом уме покупает ещё одну книгу, если шкаф уже трещит?»
Она улыбнулась.
Усталая, но довольная.
На столе лежали её записи с острова. Она открыла блокнот, перечитала строки, провела пальцем по странице.
«Круг камней. Следы огня. Узор совпадает с рукописью. Остров. Вода. Святилище».
Сердце забилось быстрее.
В такие моменты Лайма чувствовала себя не учёной — а ребёнком, который нашёл тайник.
Она потянулась к чайнику, включила. Индикатор загорелся.
И тут свет мигнул.
Один раз. Второй.
Лайма подняла голову.
— Только не это…
Свет снова мигнул. И в стене, возле розетки, тихо щёлкнуло.
Лайма прищурилась.
— Ну конечно. — Она поставила ладони на бёдра. — Я же сегодня везунчик.
Она открыла шкафчик, достала маленькую отвёртку. Взгляд у неё стал таким, каким он становился в экспедициях, когда надо было перелезть через забор или уговорить местного мужика показать «тот самый камень»: спокойный, уверенный, с лёгким вызовом.
— Лайма, ты же взрослая женщина, — сказала она себе. — Ты сейчас просто выключишь автомат и вызовешь электрика.
Она посмотрела на время.
Электрик в девять вечера. В маленьком городе. В будний день.
Лайма хмыкнула.
— …или не вызовешь.
Чайник снова щёлкнул.
— Ты тоже против электрика? — спросила она у чайника. — Понимаю. Он будет смотреть на мои книги и думать, что у меня секта.
Она выключила чайник, вытащила вилку, подошла к розетке. Открыла крышку.
Провод внутри выглядел так, будто его жевали. Совпадение? Судьба? Плохой ремонт?
— Марек, — пробормотала она, вспоминая его лицо. — Ты бы сейчас сказал, что это знак.
Она улыбнулась сама себе.
— А я бы сказала, что это дешёвая проводка.
Она поправила провод, прижала, закрутила.
Пальцы ловкие, уверенные. Она делала это не впервые — деревенское детство, отец, который учил: «если можешь — почини сама». Потом город, университет, работа, гранты. Но деревенская привычка «не паниковать, а делать» осталась.
Она взяла вилку чайника.
Вдохнула.
— Ладно, электричество. Договор. Ты просто работаешь, а я тебя не трогаю.
Она вставила вилку.
Сначала ничего не произошло.
Лайма даже успела почувствовать маленькую победу.
А потом мир вспыхнул белым.
Не светом лампы — вспышкой изнутри, ударом, который сразу прошёл по руке, плечу, груди. Запах озона резанул нос. Мышцы сжались, пальцы не разжались. Она хотела отдёрнуть руку — не смогла. Хотела закричать — воздух застрял в горле.
Её сознание метнулось: кухня, стол, ноутбук, книги, чайник — и всё это стало далёким, как будто за стеклом.
Мысль была странно ясной:
«Вот оно. Вот так. В собственном доме. Какая ирония».
И в этой ясности вдруг мелькнуло ещё одно: остров. Круг камней. Огонь.
Она не успела понять, почему именно это.
Её вырвало из мира.
Холод ударил в лицо, как пощёчина.
Вода.
Лайма вдохнула — и захлебнулась.
Лёгкие горели. Горло рвало кашлем, но вместо воздуха в него лилась вода.
Она дёрнулась, ударила руками, ногами. Паника на секунду смела все мысли. Где вверх? Где берег? Где чёртова кухня?
Она всплыла судорожно, как выброшенная на поверхность рыба.
Воздух ворвался в грудь и тут же вырвался кашлем. Она хрипела, глотала воздух, словно впервые в жизни.
Перед глазами — не потолок кухни.
Небо. Низкое, серое. Ветер. Запах воды, тины, дыма.
Берег рядом. Камни. Скалы. Мокрые, острые.
Она вцепилась пальцами в камень, подтянулась, вылезла на берег, дрожа всем телом. Кожа горела от холода, волосы липли к лицу. Руки тряслись так, что она едва могла удержаться.
Голоса.
Много голосов.
Чужие слова, быстрые, резкие.
Она подняла голову.
Люди. Мужчины и женщины. В грубой одежде, в шерсти, в льне, в кожаных ремнях. Лица обветренные, глаза огромные. Кто-то держал факел. Огонь дрожал на ветру.
Кто-то вскрикнул.
Кто-то упал на колени.
Кто-то сказал слово, которое она не поняла, но оно прозвучало как имя.
— Лай… ма… — прошептали где-то.
Она моргнула. Вода стекала по ресницам.
Лайма попыталась открыть рот.
— Где… — хрипнула она. — Где я?..
Слова прозвучали чужим голосом — тоньше, моложе.
Она опустила взгляд на свои руки.
Руки были другими.
Меньше. Тоньше. Чужие.
Сердце ударило так сильно, что на секунду потемнело в глазах.
Она снова подняла голову.
Перед ней стояла женщина постарше — в тёмном платье, с волосами, убранными под ткань, с украшением на шее. В её взгляде было всё сразу: шок, облегчение, настороженность.
Эта женщина сделала шаг вперёд и произнесла что-то медленно, отчётливо, словно для тех, кто не понял с первого раза.
И люди вокруг зашептались.
Лайма сидела на мокрых камнях, дрожа, и понимала только одно.
Она больше не дома.
И остров, который она сегодня днём называла «местом памяти», теперь был не в её записях.
Он был реальностью.

Глава 1.

Глава 1

Холод уходил из тела медленно, упрямо, словно не хотел отпускать то, что уже успел забрать.
Лайма дрожала так сильно, что зубы стучали — коротко, резко, неконтролируемо. Каждый вдох был болезненным, воздух входил в грудь неровно, с хрипом, будто лёгкие не понимали, что от них теперь требуется.
Камень под ладонями был шершавый, влажный, ледяной. Она сжимала его пальцами, словно если отпустит — снова уйдёт под воду.
Кто-то коснулся её плеча.
Она вздрогнула так резко, что едва не сорвалась обратно в воду.
— Тихо… тихо…
Слова чужие. Незнакомые. Но тон — понятный.
Мягкий. Успокаивающий.
Лайма резко втянула воздух и подняла голову.
Люди стояли полукругом. Близко. Слишком близко. Она видела каждую складку на их одежде, каждую морщину на коже, каждую каплю воды, падающую с её собственных волос на камень.
Запахи ударили в нос резко и сразу: мокрая шерсть, дым, кожа, влажная земля, человеческое тепло.
Никакого стирального порошка. Никакой синтетики. Никакого городского воздуха.
Только сырость, огонь и люди.
Кто-то потянул её за локоть.
Она инстинктивно дёрнулась назад.
Голоса усилились.
Быстрые. Перебивающие друг друга. Взбудораженные.
Она не понимала ни одного слова.
Ни одного.
Сердце ударило сильнее.
Это не диалект. Не редкая форма. Не забытый говор.
Это другой язык.
Полностью.
Её дыхание снова сбилось.
Нет.
Нет.
Нет.
Она сжала челюсти, заставляя себя не паниковать.
Анализируй.
Всегда сначала анализируй.
Тело — молодое. Руки тонкие. Кожа на ладонях мягче, чем должна быть после тридцати лет жизни.
Ногти короткие, неровные, без лака.
На запястье — шнурок. Кожаный. Потёртый.
Она медленно опустила взгляд ниже.
На ней была длинная рубаха. Грубое полотно. Мокрое, тяжёлое, липнущее к коже. Поверх — ещё один слой ткани, плотнее, темнее.
Это не костюм реконструкции.
Это одежда, которую носят каждый день.
Реальная.
Использованная.
Пахнущая дымом, телом, жизнью.
Кто-то осторожно поддел край ткани на её плече, осматривая.
Она резко подняла голову.
Женщина перед ней была старше. Лет… трудно сказать. Лицо обветренное, кожа плотная, загорелая. Волосы убраны под тканевую повязку. На груди — металлическая подвеска, простая, но тяжёлая.
Женщина смотрела на неё пристально.
Изучающе.
Не как на больную.
Как на… событие.
Лайма сглотнула.
Опасность.
Она не понимает языка.
Они не понимают её.
Любое слово — риск.
Любая реакция — сигнал.
Не говори.
Наблюдай.
Женщина что-то сказала — медленно, отчётливо.
Лайма смотрела на её губы, пытаясь уловить структуру звуков.
Ритм речи. Повторы. Ударения.
Ничего знакомого.
Женщина протянула руку и коснулась её щеки.
Тёплая ладонь.
Живая.
Реальная.
Лайма резко вдохнула.
Она не спит.
Она не в больнице.
Это не бред.
Её подтянули выше, дальше от воды. Чьи-то руки — крепкие, мозолистые — подхватили её под локти. Кто-то подложил под спину свёрнутую ткань.
Её усадили.
Колени подогнулись сами.
Мир качнулся.
Она закрыла глаза.
Тело всё ещё дрожало. Непроизвольно. Глубоко.
Гипотермия. Шок. Резкий выброс адреналина.
Классика.
Она знала это состояние. Теоретически.
Практически — никогда.
Кто-то накрыл её плечи толстой шерстяной тканью. Грубая, тяжёлая, пахнущая дымом и жиром.
Тепло стало медленно проникать под кожу.
Она открыла глаза.
Теперь она видела больше.
Берег.
Не просто камни — скалистый выступ, неровный, тёмный, изломанный. Чуть выше — узкая полоска земли. Трава. Примятая ногами.
Ещё выше — подъём.
И там… строения.
Деревянные. Низкие. Тёмные. С крутыми крышами. Из щелей между брёвнами выглядывал мох.
Дым поднимался из отверстий в крышах.
Не из труб.
Из отверстий.
Открытый дымоход.
Лайма медленно повернула голову.
Дальше — мост.
Длинный. Узкий. Деревянный. Перекинут через воду.
Он соединял остров с берегом.
Остров.
Её взгляд резко вернулся назад.
Вода.
Серое небо.
Камни.
Она вспомнила.
Остров.
Круг камней.
Огонь.
Её дыхание оборвалось.
Это тот остров.
Тот самый.
Который она сегодня…
Сегодня?
Когда было сегодня?
Она попыталась вспомнить кухню. Чайник. Розетку.
Вспышка.
Запах озона.
Боль.
Провал.
Вода.
Она резко втянула воздух.
Слишком резко.
Кашель согнул её пополам.
Кто-то поддержал за спину.
Чья-то рука осторожно удерживала её, пока она задыхалась.
Она подняла глаза.
Тот же круг лиц.
Страх.
Почтение.
Недоверие.
И… ожидание.
Они чего-то ждали.
От неё.
Почему?
Женщина с подвеской снова заговорила.
Теперь тише.
Медленнее.
Она коснулась груди Лаймы.
Произнесла слово.
Повторила.
Ещё раз.
Имя?
Вопрос?
Она пытается установить контакт.
Лайма стиснула зубы.
Скажешь своё имя — подтвердят.
Не скажешь — заподозрят.
Выбор.
Всегда выбор.
Она осторожно коснулась своей груди.
— Лайма… — хрипло сказала она.
Собственный голос прозвучал странно.
Моложе.
Тоньше.
Женщина замерла.
Люди вокруг зашевелились.
Слово прокатилось по толпе.
Повторилось.
Снова.
Снова.
Лайма.
Лайма.
Лайма.
Но не как имя незнакомца.
Как подтверждение.
Как… возвращение.
Женщина закрыла глаза на мгновение.
Потом кивнула.
Медленно.
Очень медленно.
Она сказала что-то длинное.
Голос звучал иначе — глубже, торжественнее.
Тон… ритуальный?
Лайма напряглась.
Она не понимала слов.
Но понимала структуру.
Это объявление.
Не разговор.
Сообщение.
Для всех.
Толпа отступила на шаг.
Некоторые опустились на колени.
У Лаймы внутри всё похолодело.
Нет.
Нет-нет-нет.
Не это.
Не сейчас.
Она резко огляделась.
И увидела его.
На мосту.
Высокая фигура.
Мужчина стоял неподвижно, чуть в стороне от остальных. Одежда отличалась — более строгая, аккуратная. Плащ застёгнут на металлическую пряжку. Пояс. Прямая осанка.
Он не стоял на коленях.
Он наблюдал.
Спокойно.
Внимательно.
И когда их взгляды встретились, его губы едва заметно изогнулись.
Одним уголком.
Лайма замерла.
В этом взгляде не было страха.
Не было восторга.
Только интерес.
Чистый.
Холодный.
И… насмешливый.
Она мгновенно отвернулась.
Сейчас не время.
Сначала — выжить.
Женщина перед ней протянула руку.
Помогла встать.
Ноги дрожали, но держали.
Лайма сделала шаг.
Потом ещё один.
Каждое движение ощущалось чужим. Центр тяжести другой. Мышцы другие.
Она шла медленно, внимательно, словно заново училась пользоваться телом.
Её повели вверх по склону.
Земля мягкая. Местами вязкая. Трава низкая, жесткая. Между ней — камни.
Люди расступались.
Смотрели.
Некоторые — с благоговением.
Некоторые — с настороженностью.
Дети прятались за спинами взрослых и выглядывали осторожно.
Она чувствовала на себе каждый взгляд.
Каждое ожидание.
Каждый страх.
Её ввели в дом.
Темно внутри.
Глаза не сразу привыкли.
Запах — густой, насыщенный: дым, сушёные травы, кожа, горячий камень, человеческое дыхание.
Огонь горел в углублении в полу. Над ним — тренога. На ней — котёл.
Дым поднимался вверх и выходил через отверстие в крыше.
Свет — рыжий, живой.
Её усадили на низкую деревянную скамью.
Кто-то снял с неё мокрую верхнюю одежду. Осторожно. Почти почтительно.
Она позволила.
Сопротивление сейчас бессмысленно.
Нужно смотреть.
Учиться.
Запоминать.
Женщина с подвеской опустилась перед ней на корточки.
Вблизи Лайма увидела больше.
Мелкие шрамы на коже.
Морщины от прищура.
Сильные руки.
И глаза.
Очень ясные.
Очень внимательные.
Женщина что-то сказала.
Медленно.
С вопросительной интонацией.
Лайма моргнула.
Не понимает.
Пауза.
Женщина протянула чашу.
Пар поднимался.
Запах — травяной. Горький. Тёплый.
Лайма осторожно взяла.
Поднесла к губам.
Глоток.
Горячо. Сильно. Землистый вкус.
Согревает мгновенно.
Хороший сбор.
Грамотный.
Она невольно кивнула.
Женщина заметила.
Ответила лёгким движением головы.
Контакт установлен.
Без слов.
Лайма сидела, укутанная в шерсть, согреваясь и наблюдая.
Она в другом времени.
Другом обществе.
Другой системе координат.
И судя по всему — в теле человека, которого здесь знают.
И ждут.
И…
Боятся.
Она медленно выдохнула.
Хорошо.
Правила простые.
Сначала — выжить.
Потом — понять.
Потом — действовать.
Она подняла глаза.
Женщина всё ещё смотрела на неё.
Долго.
Внимательно.
Слишком внимательно.
И в этом взгляде было знание.
Не вера.
Не сомнение.
Знание.
Она что-то понимает.
Лайма ощутила холодок вдоль позвоночника.
И впервые позволила себе одну мысль, от которой хотелось рассмеяться и закричать одновременно:
«Похоже… я попала серьёзнее, чем думала».

Глава 2.

Глава 2

Люди поднимались с колен не сразу. Сначала — самые старшие, тяжело опираясь ладонями о землю. Потом — молодые мужчины, чуть резче, будто им неловко было задерживаться в позе покорности. Женщины — тихо, без суеты, поправляя подолы и накинутые на плечи шерстяные полотна. Дети шмыгнули ближе к матерям, будто проверяя: можно ли снова дышать нормально.
Лайма стояла в круге камней и чувствовала, как под подошвами — не холод, а сырой, плотный камень, прогретый огнём, который здесь когда-то горел слишком долго, чтобы след полностью ушёл. Ветер был острым, в нём было больше воды, чем воздуха. Шерсть на плечах становилась тяжёлой от влажности.
Она не двигалась. Не потому что не могла — потому что не знала, как правильно. В этом мире любое «как» могло решать больше, чем «что».
Старшая женщина с подвеской — та, что говорила перед людьми, — повернулась к Лайме боком, закрывая её от общего взгляда. Сделала короткий жест ладонью: вниз, медленно, словно приказывала не телу, а самой тревоге — успокоиться.
Лайма кивнула. Слишком резко — и тут же заставила себя смягчить движение, как делают те, кого учат держаться «правильно»: не торопиться, не дергаться, не показывать страх.
К ней подошла одна из девушек — тонкая, с русыми волосами, заплетёнными в две косы, и с такими большими глазами, что Лайма почувствовала себя неловко: в её взгляде было не любопытство, а почти благоговение. Девушка протянула Лайме чашу с чем-то тёплым — не настоем, а густым отваром, пахнущим луком, укропом и дымом.
Еда.
Значит, они не собираются держать её «над землёй». Значит, здесь всё ещё про жизнь, а не про легенду.
Лайма взяла чашу обеими руками, согрела пальцы и осторожно сделала глоток. Горячее, солёное, жирное — по горлу прошла волна тепла, и тело ответило облегчением таким сильным, что у неё на секунду потемнело в глазах.
Девушка улыбнулась.
— …х… — произнесла она что-то короткое, будто похвалила.
Лайма ответила самой безопасной реакцией — лёгким кивком и улыбкой без зубов.
Старшая женщина произнесла ещё несколько слов и повернулась к людям. Теперь её голос был ниже, будничнее. Это уже не объявление. Это распоряжение.
Полукруг разом распался на движение: кто-то пошёл к домам, кто-то — к кострам, мужчины разошлись к причалу, женщины подхватили детей. Жизнь снова потекла, но взглядов на Лайме меньше не стало — просто они стали быстрыми, украдкой, будто смотреть можно, но слишком долго — неприлично.
Лайма подняла глаза на мост.
Мужчина там всё ещё стоял.
Ветер шевелил край его плаща. Осанка прямая, спокойная, как у человека, который привык стоять, когда остальные склоняют головы. Он смотрел на Лайму так, словно видел не чудо, а задачу. И когда их взгляды снова встретились, его губы снова едва заметно дрогнули — тем самым уголком, который превращал выражение лица в насмешку, но не грубую, а будто личную.
Лайма почувствовала, как у неё пересохли губы, и одновременно — как внутри просыпается раздражение.
«Не смотри на меня так, красавчик. Я сама не в курсе, что тут происходит».
И тут же поймала себя на второй мысли — более трезвой: это опасный человек. Спокойствие в таком месте — либо власть, либо привычка к насилию, либо ум, который умеет держать лицо, что бы ни случилось.
Она отвела взгляд первой — не от страха, а потому что не хотела давать ему удовольствие считать себя победителем.
Старшая женщина взяла Лайму за локоть. Пальцы были сильные, тёплые, уверенные. Не хватка охранника — хватка того, кто ведёт.
Лайма пошла за ней.
Они спустились с холма чуть в сторону, минуя пару домов. Здесь земля была утоптана сильнее, будто по этой тропе ходили часто. У входа в один из домов висели связки рыбы — уже подсушенной, с серебристой кожей, и от неё шёл характерный солоноватый запах. Рядом — куча аккуратно сложенных дров, укрытая грубой тканью, чтобы не намокали.
Дом старшей женщины отличался от остальных — не размером, а порядком. У порога лежал плетёный коврик, чистый настолько, насколько это вообще возможно у входа в жилище на острове. Слева — глиняный кувшин с водой и деревянный ковш. Справа — связка веток, явно для очистки обуви от грязи.
Старшая женщина остановилась, повернулась к Лайме и что-то сказала. Медленно. С нажимом. Потом указала на коврик и на кувшин.
Правила входа.
Лайма посмотрела на свои босые ступни — грязь, песок, каменная крошка. Она поняла и без языка: сначала — ополоснуть, не тащить грязь в дом.
Она присела, зачерпнула воды ковшом и осторожно полила на ноги. Вода была ледяная, и тело вздрогнуло. Она стиснула зубы — не от холода, от злости на себя: сейчас любое «вздрагивание» могут прочитать как знак.
Старшая женщина наблюдала, но без раздражения. Скорее — с оценкой.
Лайма быстро вытерла ступни концом ткани, висящей рядом, и шагнула внутрь.
Внутри было темнее, чем в первом доме, но теплее. Очаг горел ниже, зато рядом стояли нагретые камни — в кожаной корзине, из которой шёл ровный жар. Запахи здесь были чище: меньше резкого дыма, больше трав и чего-то кислого — квас? брожение?
У стены висели деревянные полки. На них — глиняные сосуды, аккуратно подписанные знаками — не буквами, а метками. Лайма пригляделась: простые резы, каждый повторяется на нескольких ёмкостях, будто система классификации.
Она ощутила невольное уважение.
Система всегда говорит о том, что здесь думают.
В дальнем углу стояла широкая лавка, застелённая шкурами. Над ней — деревянный сундук с резьбой, но не нарядной, а символической: линии, круги, переплетения. У сундука — небольшая стойка с ножами, один из них явно использовался для трав — тонкое лезвие, почти как современный садовый.
Старшая женщина подошла к столу, поставила на него чашу, которую Лайма держала, и что-то сказала девушке, что вошла следом. Девушка кивнула и выбежала наружу.
Лайма стояла в центре дома и вдруг почувствовала, как в горле поднимается сухой смех. Она подавила его, но уголки губ всё равно дрогнули.
Она, женщина XXI века, которая привыкла спорить с профессорами и писать заявки на гранты, стоит в древнем доме, босая, мокрая, завернутая в шерсть, и её сейчас будут инструктажировать по выживанию в обществе, где слова она не понимает.
Если бы кто-то увидел это со стороны…
Она заставила себя не улыбаться слишком широко.
Старшая женщина повернулась к ней. Смотрела прямо, без лишнего тепла, но и без жесткости. В её глазах было то, что Лайма больше всего ценила в людях: ум, который не тратится на пустое.
Она начала говорить. Длинно. Ровно. С паузами.
Лайма слушала и одновременно пыталась поймать знакомые кусочки. Иногда мозг цеплялся за звук — будто слышал его раньше. Иногда тело реагировало на слово — не смыслом, а ощущением «это знакомо».
Память тела.
Язык мог остаться в мышцах, в реакциях, в привычке слышать.
Она осторожно кивала в тех местах, где интонация явно требовала подтверждения. Не слишком часто. Не автоматически. Как человек, который вспоминает.
Старшая женщина вдруг остановилась, наклонилась ближе, произнесла короткую фразу — и ткнула пальцем себе в грудь.
Имя.
Лайма поняла. Сердце стукнуло.
Старшая женщина произнесла своё имя ещё раз. Медленно, чётко.
Лайма повторила так же медленно — осторожно, словно пробовала незнакомый плод.
Звук лёг в рот странно, но послушно.
Старшая женщина кивнула.
Имя зафиксировано в реальности. Значит, теперь оно будет жить в истории.
Она снова заговорила. На этот раз Лайма уловила несколько слов — «вода», «тело», «огонь», «люди». Структура простая: объяснение случившегося. Или официальная версия для острова.
Лайма держала лицо. Внутри же всё было как натянутая струна.
Они считают, что ты утонула. И вернулась. Это удобно. Но смертельно опасно, если ты не сможешь соответствовать.
Девушка вернулась с миской. Еда — густая похлёбка, в ней плавали куски рыбы и коренья. Запах сытный, домашний. Лайма почувствовала, как желудок сжался от голода. Она сделала шаг — и тут же остановилась, проверяя, можно ли взять без разрешения.
Старшая женщина жестом показала: ешь.
Лайма села на лавку у стола. Дерево было гладкое, натёртое временем и руками. Она взяла деревянную ложку. Слишком большая, грубая. Но удобная.
Первый глоток похлёбки оказался неожиданно вкусным: рыба дала жир, коренья — сладость, травы — горьковатую свежесть. На языке осталась соль. Настоящая. Не «диетическая».
Она ела медленно, чтобы не выглядеть голодной до дикости. Но организм, переживший холодную воду, требовал своё. Она чувствовала, как тепло от еды расползается по телу, как дрожь становится меньше, как голова перестаёт кружиться.
Старшая женщина смотрела, не садясь. Она стояла у очага, будто держала пространство. И когда Лайма подняла взгляд, их глаза встретились.
В этот момент старшая женщина сказала что-то короткое — и по её лицу скользнула тень усмешки. Тон был такой, словно она произнесла: «ешь, пока можешь, потом будет некогда».
Лайма неожиданно поняла смысл без слов.
Она тоже усмехнулась — очень слегка.
Старшая женщина приподняла бровь.
Впервые между ними возникло что-то похожее на понимание.
Когда Лайма доела, старшая женщина протянула ей кусок ткани — грубый, но чистый. Вытереть руки.
Лайма вытерла. Кивнула — благодарность.
Старшая женщина кивнула в ответ, будто зафиксировала: базовые навыки остались.
Потом она вышла наружу.
Лайма осталась с девушкой, которая принесла еду. Девушка смотрела на неё с таким выражением, словно рядом сидела не человек, а история. Слова рвались из неё, но она боялась сказать что-то не так.
Наконец девушка решилась. Она произнесла фразу — короткую, нервную, и ткнула пальцем в своё лицо, потом на Лайму.
Вопрос: «ты меня помнишь?»
Лайма сжала пальцы на коленях.
Опасный момент.
Если «да» — придётся играть память.
Если «нет» — могут решить, что она не та.
Она выбрала третий путь: правда, упакованная так, чтобы её приняли.
Лайма медленно коснулась виска, затем закрыла глаза на секунду, будто «ищет». Затем слегка покачала головой и сделала жест рукой — как будто раздвигает туман.
Амнезия.
Почти универсально.
Девушка ахнула и тут же обхватила рот ладонями, словно испугалась громкости звука. Потом быстро заговорила, явно утешая, объясняя.
Лайма слушала и ловила отдельные слова: «вода», «страх», «бог», «вернулась».
Девушка вдруг сделала смешной жест: изобразила, как кто-то падает в воду, размахивая руками. Движение получилось настолько драматичным, что Лайма не выдержала и коротко, тихо фыркнула.
Девушка замерла.
А потом… улыбнулась.
Улыбка у неё была такая, будто ей разрешили дышать.
Она ответила ещё одним жестом — прикрыла рот, но глаза смеялись.
Лайма почувствовала, как внутри чуть отпускает.
Юмор — это мост. Даже через языки.
Девушка что-то сказала и показала на связки трав на стене.
Потом — на Лайму.
Потом — на очаг.
Смысл: «теперь ты снова будешь делать всё это».
Лайма кивнула, но осторожно. Внутри же — мысль: я могу. я умею. это — мой шанс закрепиться.
Снаружи послышались шаги. Тяжёлые. Несколько.
Девушка вскочила, сделала быстрый знак: «молчи».
И Лайма мгновенно поняла: это важные люди.
Дверь открылась.
Вошли двое мужчин. Оба крупные, с широкими плечами. На них были кожаные ремни, на одном — нож в ножнах. Лица суровые, обветренные. Волосы длинные, собраны. На шее у одного — амулет из кости.
Они не поклонились. Не опустились на колени. Просто вошли и остановились.
Власть.
Лайма поднялась. Медленно. Уважительно. Не слишком низко. Она не знала, как принято, но знала другое: уважение показывает не «поклон», а контроль над собой.
Мужчины посмотрели на неё. Долго. Потом один сказал что-то короткое и резко.
Интонация была не вопросительная.
Требовательная.
Девушка быстро перевела взгляд на Лайму, испугалась и начала говорить — будто оправдываясь.
Лайма поняла только слово «вода».
Они требуют объяснения. Проверяют.
Она снова сделала жест к виску, к глазам, к воде — «помню обрывками». Затем приложила ладонь к груди — «я здесь». Затем осторожно развела руки — «не знаю».
Один из мужчин хмыкнул. Второй сказал что-то, и в его голосе прозвучало раздражение.
Лайма почувствовала, как напрягается спина.
Опасно.
Но тут в дверь вошла старшая женщина.
Она появилась тихо, но пространство сразу изменилось. Мужчины повернули головы к ней, и даже их плечи чуть опустились, словно они признали: здесь главный не тот, кто громче.
Старшая женщина сказала несколько фраз. Ровно. Без эмоций.
Мужчины ответили. Длиннее. Сначала резко, потом — уже сдержаннее.
Лайма наблюдала. Интонации были понятны без слов: спор. Давление. Отстаивание.
Старшая женщина не повышала голос ни разу.
И именно это было страшно.
Она говорила так, будто каждый её звук уже имеет закон.
В какой-то момент один мужчина резко махнул рукой в сторону Лаймы, явно обвиняя или требуя. Старшая женщина не посмотрела на Лайму ни секунды — она смотрела прямо ему в глаза. Сказала коротко, очень чётко.
Мужчина замолчал.
Пауза.
Потом он отвёл взгляд первым.
И Лайма поняла: вот почему к этой женщине прислушиваются. Не потому что она «жрица». А потому что у неё есть то, чего боятся даже сильные — спокойная уверенность.
После этого мужчины ушли. Тяжёлые шаги удалились.
Девушка выдохнула так громко, что сама испугалась и снова прикрыла рот.
Старшая женщина посмотрела на Лайму. Долго.
Потом, неожиданно, чуть скривила губы — словно это была её версия улыбки.
И произнесла фразу, в которой Лайма уловила одно слово — «язык».
Старшая женщина ткнула пальцем в голову Лаймы, потом — в рот.
Потом провела ладонью, как будто сглаживает.
Смысл прост: «язык вернётся. Говори осторожно».
Лайма кивнула. Медленно. И впервые рискнула сказать одно слово — самое безопасное, универсальное:
— Да.
Звучало на её языке, но короткость и уверенность сделали своё.
Старшая женщина прищурилась. Потом повторила что-то похожее — не «да», но звук был близкий.
Лайма едва заметно улыбнулась.
Старшая женщина отвернулась — и это было лучшим знаком: она приняла её реакцию как допустимую.
Потом старшая женщина подошла к сундуку, открыла его. Внутри — ткань, амулеты, деревянные дощечки с резами, связки нитей.
Она достала одну дощечку и положила на стол.
На ней были вырезаны знаки — простые, геометрические. Лайма смотрела и чувствовала, как внутри просыпается знакомое: орнамент как язык.
Старшая женщина провела пальцем по одному знаку. Сказала слово.
Потом по другому. Сказала другое.
Обучение.
Или напоминание.
Лайма медленно повторила первый звук.
Старшая женщина кивнула.
Второй.
Тоже кивнула.
Лайма осторожно взяла дощечку в руки. Дерево было тёплым, гладким, резы глубокими. Это не украшение. Это инструмент — память.
Она подняла взгляд на старшую женщину, пытаясь показать: «я понимаю смысл».
Старшая женщина вдруг произнесла длинную фразу и сделала жест рукой — как будто отрезает. Потом указала на дверь. Потом — на мост.
И Лайма всё поняла без слов: там есть тот, кто смотрит. Тот, кто не из их мира. И он опасен.
Лайма помедлила, затем очень осторожно показала пальцем на себя, на виски — «я думаю», и на рот — «я молчу».
Старшая женщина снова скривила губы.
Почти смех.
И сказала фразу, короткую, резкую, с явной иронией.
Девушка рядом прыснула и тут же снова прикрыла рот.
Лайма не поняла слов, но поняла тон: «молчать ты умеешь? посмотрим».
Она позволила себе тихо, беззвучно рассмеяться — и сразу почувствовала, как напряжение в груди чуть отпускает.
Потом старшая женщина жестом отправила девушку — та выбежала.
Остались вдвоём.
И вот теперь старшая женщина смотрела на Лайму иначе.
Не как на «вернувшуюся» для толпы.
Как на человека.
Она подошла ближе, наклонилась так, чтобы никто снаружи не услышал, и произнесла фразу медленно, почти шепотом.
И Лайма вдруг — как вспышку — поняла одно слово.
Очень простое.
Очень точное.
«Иная».
Старшая женщина сказала это и слегка наклонила голову, будто спрашивала: «да?»
Лайма не ответила словами. Она только подняла глаза — и не отвела.
Старшая женщина выпрямилась. Пауза была длинной.
Потом она слегка кивнула — будто приняла факт.
И сказала ещё одну фразу. Лайма поняла в ней два слова: «люди» и «страх».
Смысл был безжалостно ясным: люди боятся того, что не понимают. И если она хочет жить — ей нужно дать им понятную форму.
Лайма медленно вдохнула.
Вот оно.
Правило.
Она кивнула.
Старшая женщина подошла к очагу, взяла из корзины нагретый камень, завернула в ткань и подала Лайме.
Грелка.
Чистая практика.
Лайма взяла — и её пальцы почти обожгло.
Тепло было таким настоящим, что у неё на глаза навернулись слёзы. От облегчения. От усталости. От осознания масштаба.
Старшая женщина заметила. И сказала что-то короткое, сухое.
Тон был такой, будто она сказала: «не реви».
Лайма фыркнула — и, не удержавшись, вытерла слезу тыльной стороной ладони.
Старшая женщина приподняла бровь.
Лайма показала на камень, потом на себя, потом сделала смешной жест: «я сейчас расплавлюсь».
Девушка уже ушла, некому было смеяться, но старшая женщина на секунду… улыбнулась. Едва заметно. Почти неприлично для её статуса.
Потом она резко стала снова серьёзной, как будто сама себя одёрнула.
И Лайма вдруг поняла: эта женщина тоже живёт на грани. Между ролью и человеком.
В дверь снова постучали.
Старшая женщина сказала коротко — разрешение.
Вошёл мальчишка лет двенадцати, худой, шустрый, с носом, покрытым веснушками. Он держал в руках связку рыбы и что-то быстро тараторил, явно сообщая новости.
Старшая женщина слушала, не перебивая. Только в конце спросила что-то.
Мальчишка показал рукой в сторону моста, потом — на воду, потом сделал жест, будто кто-то идёт.
Старшая женщина повернулась к Лайме.
Произнесла одно слово — снова «мост», и жестом велела: оставайся.
Но Лайма уже понимала. Там — он.
Тот, кто стоит иначе, чем все.
Старшая женщина вышла. Мальчишка — следом.
Лайма осталась одна в доме, впервые за всё время.
Тишина была плотной. Слышно было, как за стеной кто-то двигается, как вода бьёт о камни у берега, как ветер проходит по крыше.
Она опустилась на лавку и сжала горячий камень в ткани, прижав к животу.
И позволила себе три секунды правды.
Три секунды, когда она могла признать: ей страшно.
Не «ой, страшно». А так, как бывает, когда ты стоишь на краю и понимаешь: назад нет.
Она закрыла глаза.
В голове мелькали картинки: кухня, чайник, розетка, ноутбук, её записи, остров. И теперь — этот дом, эти люди, эта старшая женщина, которая всё понимает и всё равно решила не ломать её.
Почему?
Потому что ей выгодно?
Потому что она видит шанс?
Потому что… потому что нет другого выхода?
Лайма резко открыла глаза.
Не уходи в панику. Работай мозгом.
Что у тебя есть?
Роль. Они считают её вернувшейся. Это капитал.
Знания. Травы, люди, символы, системы.
Лимит. Язык пока не подчиняется. Значит — меньше говорить, больше делать.
Опасность. Чужак на мосту. И судя по всему, это не единственный чужак.
Она выдохнула.
Хорошо.
Значит, действовать через действия.
Лайма встала и подошла к полкам с травами. Начала рассматривать знаки на сосудах. Не трогая без разрешения — только глазами. Она запоминала: этот знак — похоже на спираль, рядом — сосуд с сушёными листьями. Этот — как перекрестие, рядом — корни.
Система.
Если она разгадает систему — будет проще.
Она уже почти дошла до третьей полки, когда дверь снова открылась.
Вошла старшая женщина.
Но не одна.
За ней — мужчина.
Тот самый.
С моста.
Он вошёл без суеты, но уверенно, будто дом — не чужой, а просто ещё одна точка на карте. Плащ снял сам, аккуратно повесил на крюк у входа. Движения точные, экономные.
И самое неприятное — он улыбнулся. Тем самым уголком губ. Как будто заранее знал, что увидит.
Лайма замерла, не двигаясь. Сердце ударило быстрее.
Он был выше, чем казался издали. Плечи широкие, но не грубые. Лицо чисто выбрито, подбородок чёткий, кожа светлая, чуть обветренная. Волосы светлые, убраны назад, аккуратно. Глаза серые — холодные, внимательные. И в этих глазах было то, что раздражало сильнее всего: спокойное наслаждение ситуацией.
Он посмотрел на Лайму сверху вниз — не унижая, а оценивая.
А потом сказал по-немецки, медленно и чётко:
— Вы живы.
Лайма застыла.
Немецкий.
Она знала его. Не идеально, но достаточно — университет, статьи, архивы, конференции. Это был язык, который внезапно стал спасательным кругом.
Она не ответила сразу. Пауза — её броня.
Старшая женщина сказала что-то резко, явно предупреждая или ограничивая.
Мужчина чуть наклонил голову — как человек, который уважает правила, но считает себя умнее.
И снова посмотрел на Лайму.
— Вы понимаете? — спросил он всё так же спокойно.
Лайма сделала вид, что ей трудно. Что язык возвращается. Что слова даются тяжело.
Она опустила взгляд, потом подняла снова.
— Немного, — сказала она по-немецки тихо, с лёгкой паузой, будто подбирая слово. — Очень… немного.
Его бровь приподнялась.
Не удивление. Интерес.
— Любопытно, — сказал он. И на секунду улыбнулся шире — и Лайма заметила ямочки на щеках. Чёрт.
Старшая женщина резко сказала что-то и шагнула ближе к Лайме, словно закрывая её.
Мужчина не спорил. Только слегка развёл руками — мол, я лишь спрашиваю.
И произнёс, будто между прочим:
— Адриан фон Ротенбург.
Он не «представился» — он обозначил себя, как факт.
Лайма посмотрела на него и медленно кивнула.
Имя зафиксировано. Значит, теперь оно станет якорем. И опасностью.
Она уже собиралась назвать себя — но старшая женщина опередила: сказала слово, и Лайма уловила в нём своё имя, произнесённое местным языком.
Адриан повторил:
— Лайма.
И посмотрел так, будто пробует вкус слова.
Лайма почувствовала, как у неё на секунду пересохло во рту. Не от страха. От злости и… слишком человеческой реакции тела на красивого мужчину, который стоит слишком близко и пахнет не потом, а кожей, холодным воздухом и чем-то металлическим.
Она стиснула зубы.
Только бы не покраснеть.
Адриан снова улыбнулся уголком губ.
Он заметил.
Конечно, заметил.
Лайма почувствовала, как у неё буквально «потекли слюнки» от раздражения и от того, что организм предательски реагирует. Она поймала себя на мысли — и едва не выругалась вслух.
Старшая женщина сказала что-то короткое и указала Лайме на лавку — сядь.
Лайма села, стараясь двигаться спокойно. Адриан остался стоять, не садясь. Это было демонстративно. Он не гость, который подчиняется. Он наблюдатель.
Старшая женщина заговорила. Длинно. Адриан слушал, иногда задавая короткие вопросы — по-немецки. Старшая женщина отвечала на своём языке. Он понимал. Значит, он знает местный язык. Или хотя бы достаточно.
Лайма слушала и ловила смысл по их интонациям и по знакомым словам.
Речь шла о том, что произошло. О «возвращении». О порядке. О том, что она должна оставаться здесь.
Адриан перевёл взгляд на Лайму.
— Они считают это знаком, — сказал он по-немецки тихо. — Вы… не против быть знакомом?
Лайма сделала паузу.
Ответить честно нельзя. Ответить глупо — опасно.
Она выбрала иронию — осторожную.
— Я пока не успела выбрать, — сказала она. — Меня… не спросили.
Уголок его губ дрогнул сильнее.
— Это чувствуется.
Старшая женщина резко сказала что-то и посмотрела на Лайму так, будто предупреждала: не играй слишком смело.
Лайма опустила глаза, изображая послушание. А внутри подумала: я буду играть ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить.
Адриан снова посмотрел на неё — и сказал, уже почти мягко:
— Не бойтесь. Я не охотник на чудеса. Меня интересуют люди.
Лайма подняла на него взгляд.
— И вы думаете, что я… чудо? — спросила она.
Он чуть наклонил голову.
— Я думаю, что вы умная женщина, которая сейчас делает вид, что ей страшно. — И добавил с почти невидимым сарказмом: — Или вам действительно страшно?
Лайма почувствовала, как у неё сводит живот от злости. Он слишком быстро читает.
Она вдохнула и выдохнула.
— У меня… видение, — сказала она на местном языке, произнеся единственное слово, которое успела запомнить от старшей женщины — звучало похоже на их ритуальный термин. И тут же, не удержавшись, прикрыла рот ладонью, будто её «трусит».
Старшая женщина замерла.
Адриан приподнял бровь.
Лайма слегка приоткрыла один глаз, проверяя, эффект ли есть.
И увидела, что Адриан смотрит на неё с таким выражением, что ей хотелось одновременно ударить его и поцеловать.
Он улыбался. Всё тем же уголком губ. И в этой улыбке было: «прекрасно, продолжайте».
Лайма быстро вытерла губы тыльной стороной ладони, будто правда слюнка мешает, и пробормотала — уже по-немецки:
— Простите. Очень… сильное.
Адриан тихо выдохнул. Почти смех.
Старшая женщина произнесла что-то, и тон у неё был такой, что Лайма поняла даже без перевода: «не позорься, но если работает — работай».
Лайма опустила глаза, делая вид, что смирилась.
А внутри отметила: юмор здесь возможен. Значит, жизнь не кончилась.
Адриан снова посмотрел на старшую женщину, выслушал её и коротко кивнул.
— Я приду завтра, — сказал он по-немецки, глядя на Лайму. — Посмотрим, какие у вас ещё бывают… сильные видения.
И, уходя, улыбнулся шире. Ямочки вспыхнули на щеках, как оружие массового поражения.
Лайма вцепилась пальцами в край лавки и сделала вид, что ей всё равно.
Когда дверь за ним закрылась, старшая женщина повернулась к Лайме и сказала несколько фраз быстро, резко.
Лайма уловила только одно слово — «опасен».
Она кивнула.
Да.
Опасен.
Старшая женщина посмотрела на неё ещё секунду, потом протянула ей кусок ткани и указала на заднюю часть дома.
Вода. Умыться. Прийти в себя.
Лайма поднялась.
И только когда вышла в маленькое помещение за домом — что-то вроде кладовки, где стояла деревянная бадья с водой, где висели чистые полотна, где на полке лежал кусок мыла, сделанного из жира и золы, — только тогда она позволила себе тихий, глухой смешок.
— Ну конечно, — прошептала она. — Конечно, мне сразу нужен был дипломат. Почему не кузнец? Почему не рыбак? Нет… дипломат. Красивый. Умный. С глазами, как ледяная вода.
Она умыла лицо. Вода была ледяной, но уже не пугала. Она вытерлась, глядя в деревянную миску, где отражалось чужое лицо — молодое, тонкое, с ярко-зелёными глазами.
И впервые за всё время она посмотрела себе в глаза и сказала без слов:
Живи. Учись. Не ломайся.
Снаружи шумела жизнь острова. Дети бегали, женщины готовили, мужчины таскали сети. Дым поднимался ровно. Вода билась о камни.
А Лайма стояла в этом новом мире — и понимала, что завтра начнётся настоящая работа.

Глава 3

Глава 3

Ночью Лайма почти не спала.
Сначала её бросало в жар, потом в холод, потом снова в жар. Тело, наконец согретое, вдруг начинало дрожать, как будто вспоминало воду и решало — на всякий случай — повторить всё заново. Она лежала на лавке, укрытая двумя шкурами, и слушала остров: шаги снаружи, тихие голоса, скрип дерева, далёкое плескание у камней.
Пахло дымом — не едким, а домашним; шерстью, тёплой кожей, сухими травами. Где-то рядом, у очага, потрескивали уголья, и это было единственное, что казалось по-настоящему успокаивающим. Огонь — он хоть в каком веке огонь.
Она закрывала глаза — и перед ними вспыхивала кухня. Чайник. Книга с заметками. Мигающий свет. Вспышка.
Лайма резко открывала глаза, будто могла выскочить обратно в тот мир одним движением, как вынырнуть из воды.
Но над ней была низкая крыша из тёмных балок. Слева — грубая ткань, натянутая вместо занавеси. В углу — связки трав. Плечи чувствовали жёсткость лавки даже через шкуры.
Значит, это всё ещё здесь.
Она перевернулась на бок, поджала колени, чтобы было теплее. Кожа на руках пахла настоем и дымом. Волосы, подсушенные у огня, всё равно оставались чуть влажными у корней — и от этого тянуло простудой.
«Пей тёплое. Не геройствуй. Иначе завтра будешь хрипеть, как старый мех», — сказала бы она сама себе вчера, если бы вчера было в реальности.
Смешно.
Она снова закрыла глаза и на секунду позволила себе представить, как рассказывает всё это Мареку. Как он слушает, а потом выдаёт своё фирменное: «Я же говорил, не разговаривай с островами». И она в ответ: «Я не разговаривала, я договаривалась».
Лайма прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух.
Смех здесь мог прозвучать не так.
В какой-то момент сон всё-таки накрыл её — короткий, тяжёлый, как мокрое одеяло. И в этом сне она снова тонет, снова выныривает, снова видит чужие лица, и снова тот мужчина на мосту улыбается одним уголком губ, будто это представление поставили специально для него.
Она проснулась от того, что кто-то тихо вошёл.
Лайма не вскочила. Только напряглась, замерла, как зверь, который ещё не решил, бежать или притвориться камнем.
В полумраке она увидела старшую жрицу — теперь в домашней одежде, без лишних украшений, но с той же прямой спиной. В руках у неё была чаша, от которой поднимался пар.
Жрица подошла ближе и поставила чашу на низкий столик рядом с лавкой.
Сказала коротко.
Лайма не поняла, но запах понял её вместо слов: тёплый отвар, в котором были мёд или что-то сладкое, и горькая нота, знакомая по травяным настоям — против простуды.
Она приподнялась на локте, взяла чашу двумя руками. Тёплая керамика обожгла ладони приятно.
— Спасибо, — сказала она по-русски тихо, а потом спохватилась и добавила по-немецки шёпотом: — Danke.
Жрица посмотрела на неё так, будто услышала звук, который не обязана понимать, но запомнит.
Потом сказала несколько слов, указывая пальцем на чашу, на грудь Лаймы, на голову.
Пей — согрейся — не глупи.
Лайма кивнула и сделала глоток.
Сладковато. Горько. Тепло пошло вниз, и желудок будто вздохнул.
Жрица села напротив — не на лавку, а на низкий табурет. Руки сложила на коленях, пальцы спокойные. Смотрела прямо.
Допрос? Нет.
Разговор, который важнее допроса.
Она сказала длинную фразу, потом короткую, потом снова длинную. Пальцами рисовала в воздухе круг, потом мост, потом показывала ладонью вниз — земля, люди.
Лайма слушала, ловила смысл по жестам, по повторяющимся словам. Иногда язык тела помогал так, что хотелось благодарить его отдельно.
Жрица указывала на остров — потом на берег — потом делала знак, похожий на «пришли». Затем на Лайму — и жест рукой, словно «надо».
Лайма медленно произнесла по-немецки осторожно:
— Heute? Сегодня?
Жрица прищурилась. Слово «сегодня» не поняла, но интонацию — да. Она кивнула коротко и сказала одно слово — явно обозначающее «утро» или «сейчас».
Значит, у Лаймы нет времени. Её будут показывать. Её будут проверять. Её будут использовать.
Лайма сделала ещё глоток настоя, быстро прогоняя внутреннюю дрожь.
Жрица поднялась и жестом показала: вставай.
Лайма осторожно поднялась. Тело чувствовало себя странно — легче, чем привычное взрослое, но после воды мышцы болели так, будто она всю ночь таскала мешки. Плечи тянуло, грудь чуть саднила при глубоких вдохах.
Жрица подвела её к полке с одеждой. Достала аккуратно сложенное платье из плотного льна и шерстяную накидку. Показала, как правильно надевать, где завязки, где пояс.
Лайма повторяла движения, стараясь сделать это естественно — будто умеет. Иногда тело помогало само: пальцы находили узлы быстрее, чем мозг успевал подумать.
Жрица наблюдала и не мешала.
Когда Лайма закончила, жрица подошла ближе, поправила накидку на её плечах — чуть подтянула ткань, чтобы закрыла грудь, завязала узел иначе. Потом постучала пальцем по её шее, где кожа ещё краснела от холода.
Лайма поняла: «не оголяйся». Тут это может быть и неприлично, и опасно — сглазят, увидят слабость, простудишься.
Она кивнула.
Жрица взяла гребень — деревянный, грубый, с редкими зубьями. Стала расчёсывать Лайме волосы. Движения уверенные, но не грубые. Волосы у этого тела были гуще, чем у Лаймы в XXI веке, и чуть темнее — ближе к чёрному каштану. Жрица быстро заплела одну косу, закрепила кожаной лентой.
Это тоже было частью роли.
Жрица отступила на шаг, оценила, и сказала короткое слово — то ли «хорошо», то ли «можно».
Лайма снова подавила нервный смех: её сейчас, по сути, «собрали», как актрису перед выходом на сцену.
Только сцена — на острове, и зрители — народ, который в любой момент может решить, что актриса фальшивая.
Они вышли наружу.
Утро было серым, но не тёмным. Ветер стал мягче, но воздух всё равно резал щёки. На земле блестела влага. Остров уже жил: женщины у костров мешали в котлах, мужчины тянули сети с рыбой к стойкам для сушки, дети бегали между домами, но если замечали Лайму — тут же замедлялись, глазели, прятались за спины.
Лайма шла рядом с жрицей, не обгоняя, не отставая.
Она смотрела по сторонам жадно, но осторожно, как будто у неё в руках хрупкое стекло.
Вот дом с широкими дверями — там, похоже, хранили лодки или инструменты: у входа висели весла, стояли длинные багры. Вот место, где сушили травы и кору — под навесом, чтобы дождь не мочил. Вот длинная скамья у огня — там сидели старики, и один из них смотрел на Лайму так, будто видел её уже тысячу раз.
Запахи были сильные и ясные: рыба, дым, мокрая шерсть, кислое тесто, молоко.
Лайма поймала взгляд женщины с младенцем на руках. Женщина смотрела так, будто у неё внутри две мысли одновременно: «спаси» и «не трогай».
Лайма мягко улыбнулась — и тут же опустила взгляд, чтобы не казаться слишком уверенной.
Жрица вела её к кругу камней, но не прямо — сначала к небольшому домику в стороне, у которого висели пучки трав и несколько глиняных сосудов. Внутри было теснее, свет падал через узкое отверстие, зато пахло не дымом, а травами и чем-то острым — уксусом или перебродившим отваром.
Это было место лечения.
Или хранения лекарского.
Лайма почувствовала, как в ней шевельнулось знакомое: «вот здесь я могу быть полезна».
Внутри сидел мужчина лет сорока, плечистый, с повязкой на руке. Лицо напряжённое, челюсть сжата. Рядом — женщина постарше, с усталым взглядом, и мальчишка, который явно пытался не плакать.
Жрица сказала несколько слов.
Женщина поднялась, что-то быстро объяснила, показывая на руку мужчины. Мужчина хмыкнул, явно не желая выглядеть слабым, но рука у него была распухшая.
Лайма наклонилась ближе.
Повязка — из грязной ткани, пропитанная чем-то липким. Кожа вокруг красная. Слишком красная. Тепло от воспаления ощущалось даже на расстоянии.
Травма. Рана. Возможно, занесённая инфекция.
Лайма сглотнула.
Её профессиональное знание медицины было «базовое», но базовое иногда спасает жизнь.
Она посмотрела на жрицу. Потом на мужчину. Потом сделала жест ладонью: можно?
Жрица молчала секунду, оценивая, а потом кивнула и сказала что-то короткое — разрешение.
Мужчина буркнул, но руку протянул.
Лайма села на табурет, осторожно взяла его запястье. Пульс. Горячо. Взгляд мужчины стал подозрительным: женщина, молодая, с глазами «как у кошки», трогает его руку уверенно — это либо власть, либо наглость.
Лайма сделала выражение лица максимально спокойным — «я делаю, как надо». И осторожно начала развязывать повязку.
Женщина рядом ахнула — видимо, ожидала боли. Мужчина дёрнулся.
Лайма подняла ладонь — жест «тихо». Потом указала на рот, на ухо: молчи, слушай.
Это было смешно: она, не понимая их языка, учит их молчать.
Мальчишка смотрел на неё широко открытыми глазами.
Под повязкой оказалась рана — порез, уже подсохший, но края воспалённые, с мутной влажностью. Запах… слабый, но неприятный. Не гниль, но близко.
Лайма очень медленно выдохнула.
Нужно промыть. Нужна чистота. Нужна перевязка.
Она посмотрела вокруг: вода в кувшине, деревянная чашка, травы на полке.
Она показала на воду и сделала жест «лить». Потом на огонь — «горячее». Потом на руки — «мыть».
Жрица поняла мгновенно. Сказала что-то женщине — та выбежала и через минуту вернулась с горячей водой, от которой шёл пар.
Лайма тщательно вымыла руки. Мыла не было, но вода горячая уже лучше. Затем попросила жестами чистую ткань. Женщина принесла полоски чистого льна.
Лайма взяла один из сосудов на полке — тот, что был с резом, похожим на перекрестие. Понюхала — спирт? Нет. Уксусный настой, кислый, резкий.
Подойдёт для обработки — пусть и больно.
Она посмотрела мужчине в глаза. Показала пальцем на рану, затем сделала лицо «больно» и подняла два пальца — «две секунды». Затем улыбнулась — мягко, почти извиняясь.
Мужчина стиснул зубы, явно готовясь.
Лайма осторожно, но уверенно промыла рану тёплой водой, затем капнула кислого настоя. Мужчина зашипел, выругался на своём языке так выразительно, что Лайма почти поняла смысл.
Она приподняла брови — мол, я слышу, но это не поможет.
Мальчишка вдруг фыркнул, прикрывая рот. Женщина сердито шлёпнула его по плечу, но сама тоже едва сдерживала нервную улыбку: когда взрослый мужчина шипит от боли, это страшно и смешно одновременно.
Лайма быстро наложила чистую повязку, аккуратно фиксируя. Её пальцы работали ловко, и она снова отметила: это тело умеет. Не современная моторика — другая, привычная к ткани, к узлам.
Когда повязка была готова, Лайма подняла руку мужчины и показала жест: «не мочить», потом «менять», потом «приходить».
Жрица перевела что-то женщине короткими фразами. Мужчина смотрел на Лайму иначе — уже без подозрения, с уважением, но и с лёгким испугом, будто она действительно «знает лучше».
И тут Лайма поймала момент — то самое, что было ей нужно.
Она приложила ладонь к груди, затем показала на травы, на огонь, на круг камней — и сделала жест, будто тянет нить.
Как будто говорила: «это — то, что я делаю. Я полезна. Я — часть».
Жрица посмотрела на неё пристально, потом сказала одну фразу — и в ней Лайма уловила знакомое слово, то самое статусное.
Значит, она закрепляет это как роль.
Лайма кивнула.
Они вышли из домика.
На площади уже собирались люди. Не толпа, но плотное кольцо. И как только Лайма появилась рядом с жрицей, взгляды снова стали острыми.
Теперь в этих взглядах было не только «вернулась». Теперь было «лечит».
Это опаснее.
Потому что чудо можно забыть. А польза — вызывает ожидания ежедневно.
Жрица повела её к кругу камней.
Лайма шла медленно, чувствуя, как взглядов становится больше. И тут, когда они поднялись на холм, она увидела мост.
И на мосту — его.
Адриан стоял ближе, чем вчера. Не на самой середине — почти у входа на остров. Словно уже принял решение: дистанция больше не нужна.
Плащ застёгнут аккуратно. Волосы убраны, лицо чисто выбрито, как будто он каждое утро делает это не для красоты, а для дисциплины. Глаза серые, спокойные.
И да — он смотрел на неё так, будто их разговор вчера был не последним.
Лайма почувствовала знакомое раздражение — и, одновременно, очень предательскую, очень женскую реакцию: сердце ударило сильнее просто потому, что мужчина был красивым настолько, что это казалось неприличным в таком месте.
Она стиснула зубы.
«Не сейчас. Ты на работе. Это не роман. Это выживание».
И тут же мысленно добавила: «Хотя… у выживания иногда бывают красивые побочные эффекты».
Жрица остановилась перед кругом и подняла руку. Люди затихли. Она сказала несколько слов — коротко, буднично, как будто объявляла порядок дня.
Потом жестом позвала Адриана.
Он пошёл по мосту спокойно, без показной торжественности. Доски под его шагами скрипели, но он будто не замечал. В какой-то момент он остановился у края круга, слегка наклонил голову жрице — знак уважения, но не подчинения.
Жрица сказала что-то. Он ответил на местном языке — коротко, уверенно. Значит, понимает хорошо. И это снова сделало его опасным: он слышит всё, что говорят о ней, даже когда она делает вид, что не понимает.
Он повернулся к Лайме.
Улыбнулся одним уголком губ.
— Доброе утро, — сказал он по-немецки тихо, так, чтобы слышала только она. — Сегодня вы выглядите… менее утопленной.
Лайма медленно вдохнула.
— Я стараюсь, — ответила она по-немецки так же тихо. — Не всем нравится, когда я мокрая.
Он приподнял бровь.
Уголок губ дрогнул сильнее.
— Смелое заявление для святилища.
Лайма почувствовала, как у неё снова «потекли слюнки» — на этот раз от злости на собственный организм, который реагирует на его голос.
Она быстро накрыла рот ладонью и сделала вид, что её «трусит».
— Видение, — пробормотала она на местном языке тем единственным словом, которое уже стало её спасательным кругом, и очень аккуратно приоткрыла один глаз, проверяя реакцию.
Адриан не подвёл.
Он смотрел на неё с таким выражением, что Лайме хотелось стукнуть его по колену, чтобы перестал так явно наслаждаться.
— Конечно, — сказал он мягко. — Опять сильное?
Лайма вытерла губы тыльной стороной ладони демонстративно, как будто там правда слюнка.
— Очень, — прошептала она по-немецки. — Особенно когда рядом стоит дипломат.
Адриан тихо усмехнулся. Ямочки вспыхнули на щеках — и Лайма на секунду забыла, как дышать.
Жрица посмотрела на них. Взгляд у неё был такой, будто она сказала бы: «если вы собрались тут играть в свои игры — делайте это умно, а не красиво».
Она произнесла несколько фраз, обращаясь к Адриану.
Он ответил — ровно, без лишних эмоций. Потом снова посмотрел на Лайму.
— Сегодня я хочу увидеть, — сказал он по-немецки, — как вы объясняете людям то, что они хотят услышать. И то, что им нужно услышать.
Лайма улыбнулась — очень мягко.
— Это разные вещи, — сказала она.
— Именно, — ответил он.
Он наклонился чуть ближе — настолько, чтобы она почувствовала запах: кожа, холодный воздух, металлическая нота.
— И ещё, Лайма… — произнёс он так, будто это было между прочим. — Вы вчера сказали «немного». Сегодня вы говорите лучше.
Лайма не моргнула.
— Я вспоминаю, — сказала она.
— Или придумываете, — ответил он и улыбнулся уголком губ.
Жрица резко сказала что-то — и Адриан отступил на шаг, подчинившись, но так, будто сделал это по собственной воле.
Лайма стояла, ощущая, как внутри снова натягивается струна.
Этот мужчина не верит в её чудо.
Он верит в ум.
И потому будет копать.
А значит, ей нужно быть умнее.
Жрица повернулась к людям и заговорила. Лайма стояла рядом, слушая и ловя знакомые слова. «Новый». «Путь». «Огонь». «Люди». Жрица говорила о порядке, о том, что святилище остаётся местом силы, что жизнь должна продолжаться, что будут правила.
Это было умно. Без истерики. Без трагедии.
Лайма смотрела на лица вокруг. Кто-то слушал с облегчением. Кто-то — с сомнением. Кто-то — с раздражением.
Она видела, как один мужчина с перебитым носом хмурится, как женщина с ребёнком прижимает малыша к груди сильнее, как подросток пытается казаться взрослым, но глаз у него бегает.
Лайма мысленно отмечала: эти люди — её будущая система.
Потом жрица неожиданно повернулась к Лайме и сказала короткую фразу, явно требуя её участия.
Лайма почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Сейчас?
Сейчас она должна говорить?
Она сделала шаг вперёд — медленно. Как будто её толкает не страх, а необходимость.
Она открыла рот — и поймала себя на том, что язык тела помогает больше, чем слова.
Она подняла ладонь, показывая: «слушайте». Потом коснулась груди: «я здесь». Затем показала на круг камней, на огонь, на воду — «это наше». И сделала жест, будто соединяет две нити.
Синтез.
Переход.
Люди смотрели напряжённо.
Она произнесла пару слов на местном языке — те, что уже слышала от жрицы: «люди», «огонь», «путь». Произнесла медленно, с паузами, как будто действительно «видит» что-то внутри.
И да — она позволила себе маленькую театральность: чуть прикрыла глаза, будто ловит ощущение.
Толпа отреагировала.
Она увидела, как женщина с ребёнком выдохнула.
Как подросток перестал ёрзать.
Как старик кивнул.
Работает.
Но Лайма не стала перегибать.
Она закончила быстро, не превращая это в спектакль.
Когда она сделала шаг назад, жрица произнесла несколько слов — и в её тоне было удовлетворение. Она закрепляла: «Лайма сказала — значит, так».
Адриан смотрел на Лайму пристально, как на интересный текст.
И улыбался одним уголком губ, будто уже написал на полях комментарий.
После собрания люди начали расходиться. Но теперь они смотрели на Лайму иначе — не только с благоговением, но и с человеческой просьбой: «помоги», «скажи», «спаси».
К ней подошла та женщина с младенцем. Говорила быстро, показывая на грудь ребёнка — кашель? Дыхание?
Лайма подняла ладонь, мягко останавливая поток слов, и кивнула: да, посмотрю.
Жрица наблюдала издали, не вмешиваясь. Проверка.
Лайма присела перед женщиной, осторожно взяла малыша за подбородок, посмотрела на губы, на нос, на глаза. Ребёнок сопел, дышал тяжело. Но не синел. Хорошо.
Лайма показала жестом: тёплое, пар, грудь. Потом пальцами изобразила, как растирать.
Женщина кивала так быстро, что косынка на голове съезжала.
Лайма поднялась, подошла к домику с травами, показала девушке-помощнице пучок чабреца и ещё один — хвойный. Девушка поняла и принесла. Лайма сделала жест: кипяток, пар.
И в этот момент поймала взгляд Адриана — он стоял чуть в стороне и наблюдал, как она действует.
Не вмешиваясь.
Но запоминая.
Лайма почувствовала усталость — не физическую, а ту, что приходит, когда ты всё время держишь лицо, язык, жесты, роль. Когда ты даже улыбку контролируешь.
Она вернулась в дом жрицы ближе к полудню. Там было тепло, пахло хлебом — грубым, ржаным, с кислинкой. На столе лежала лепёшка, рядом — кусок солёной рыбы и миска с густым творогом.
Жрица поставила перед Лаймой еду без лишних слов.
Лайма села, откусила хлеб — плотный, влажный, с коркой, которая царапает зубы, но в этом была жизнь. Она жевала и чувствовала: впервые за эти дни голод стал не паникой, а обычной потребностью.
Жрица смотрела на неё, пока Лайма ела. Потом сказала коротко и указала на её горло.
Лайма поняла: «не простуди». Она кивнула.
Жрица поднялась, достала с полки маленький мешочек, высыпала в чашу порошок — сушёная кора? — и добавила мёда. Подала Лайме.
Лайма выпила. Горько. Но тепло.
Она подняла глаза на жрицу и очень тихо сказала по-немецки:
— Вы… понимаете, что я не та?
Жрица не вздрогнула. Не удивилась. Только посмотрела так, будто это было известно с самого начала.
Она ответила на своём языке коротко, и в интонации было: «да».
Потом ткнула пальцем в Лайму, затем — в круг камней, затем — в людей.
И сделала жест, будто держит крышку на котле: удерживай.
Лайма медленно выдохнула.
Это было главное соглашение без слов: жрица прикрывает её, пока Лайма делает то, что нужно для острова.
И пока это выгодно — обеим.
Снаружи снова поднялся ветер. Пахло водой. Рыбой. Дымом.
Лайма сидела за столом, держала чашу, и впервые за эти сутки почувствовала не только страх.
Чувство направления.
Она знала, что делать дальше: учить язык, строить доверие через дела, держать «видения» как инструмент, а не как образ жизни, и внимательно следить за Адрианом фон Ротенбургом, который смотрит на неё так, будто он уже нашёл в ней загадку — и не собирается отпускать, пока не разгадает.
И да — это было опасно.
Но опасность, как ни странно, делала её живой.